Любовь–хуже всякой эпидемии.

Осуновшееся от сильной усталости, лицо доктора Риэ выражало некую смесь горечи и обиды. Хоть он и не верил в судьбу, но был глубоко оскорблён звёздами, что сошлись в тот знаменный день. В волю случая, что стал роковым. Перелистывая страницы дневника, брови Бернара временами вздымались, и лёгкая тень усмешки касалась его губ. А в другие моменты он хмурился, отмечая про себя малейшие изменения в манере записок и почерка. И гневался сам на себя за бессилие–что опускало в глубины отчаяния. Ах, если бы он заметил чуть раньше бледное лицо Тарру? Неровный почерк, поникшие плечи? Мог ли он предотвратить трагедию? Чума пронеслась стихийным бедствием над Араном, но личной, и самой большой катастрофой для Риэ стала смерть друга. Так нелепо. Сотни смертей ежедневно ничего не значили для доктора, для него они были не более чем фактом, неприятным и крайне раздражающим эпизодом. И лишь один человек значил для него всё. Нет, он не плакал. С того вечера он не проронил ни слезинки. Заместь этого он ещё глубже закрылся в себе, и сердце его окаменело и налилось скорбью; как те проклятые бубоны, что муляют и истекают гноем. И вспоминая о Жан Тарру, он ещё больше ковырял свою рану, вскрывая потаённые фибры души. Но бессознательно лишь разрушал её, не в силах излечить не ведомую ему форму чумы, что поглощала сам дух. Хоть и с виду спокойный, кошки скребли его нутро. И даже простая фраза навивала воспоминания, икак соль на ране напоминали о нём. Читая записи, Бернар видел перед собою, как Тарру наблюдал за старичком-кошко-плюем. И хоть такие повседневные заметки грели и отдавали прежней безмятежностью, доктор никак не мог её постичь. Воображение вновь и вновь относило его к той по осеннему тёплой ночи. Морским бризом нахлынули воспоминания о моменте душевной близости, которая так и не переросла в нечто большее. Не смотря на то, что ни у Тарру ни у Рие не было проблем с подбором слов как у Грана, необходимости в беседе они не испытывали. Молчаливое понимание разлилось благодарностью в их сердцах, становясь крохотной искоркой, что так и не смогла превратится в горящее пламя. Казалось бы, всего-то череда неудачных обстоятельств, но которые так круто изменили судьбу. И даже новость о кончине жены доктор воспринял сухо. Будто само собой разумеещеся, что никак не укладывалось у других в голове. Как можно жить в таком безбожном мире? Где дети гибнут от чумы? Где мрут святые? Как Бог позволил этому случится? Как он мог обречь на смерть человека, что сделал для города больше, чем кто либо другой? И чего стоит та вера? Те надежды сотен и тысяч людей, которые молились о своих близких, но так и не получили ответа. Те минуты нежности и заботы, всегда было ощутимы между Жаном и Бернаром, но никак не могли обрести форму слов. То невыражаемое чувство доверия и привязанности, что царило в их отношениях, могло стать сильнее любых родственных уз и бумажных подтверждений любви,– было бессердечно зарублено на корню. Не успев расцвести, бутон погиб, став незабываемым гербарием. И хоть человеческая смерть–всего лишь абстракция, в жизни Бернара Риэ она стала слишком реальной. Ах, как мучительно было ждать того часа, в котором решается будущее близкого тебе существа. Словно колесо фортуны, крутилась судьба на кончике пальцев божества, что из месии стал палачём и вынес смертный выговор. И даже не имея права в описании событий терять объективность, один единственный раз он проявил ту непозволительность рассказчика в ремарке под самый конец: «Хоть я и не знаю, существует ли на самом деле Бог, или это очередная абстракция, но искренне верю, что Тарру является святым без веры. По крайней мере, для меня так точно».