Облачко

Мы с Лехой с первого курса взяли в привычку шастать по заброшкам. Старались отыскивать самые неприметные и мало кому известные здания. Даже на форуме “по интересам” зарегистрировались, когда все очевидные локации были нами найдены и изучены. Леха любил фоткаться на фоне развалин, а мне просто нравилось ходить по заброшенным, обветшалым зданиям и представлять, что в них когда-то происходило. Была в этом какая-то магия. Живая. На ту заброшку мы забрели случайно, когда с группой отправились в поход. Пока остальные разводили костер для шашлыков и собирали палатки, мы с Лехой решили прогуляться по окрестностям. Это был старый хлипенький дом, поросший кустами и даже деревьями. То ли он почернел от плесени и сырости, то ли дерево сгнило, но выглядел дом жутковато. — То, что надо! — обрадовался Леха и полез сквозь заросли ко входу. Я поперся за ним. Внутри стоял резкий запах — аромат хвои смешивался с чем-то затхлым и горелым. Уже заметно стемнело, поэтому в дом свет не проникал. Леха подсвечивал себе дорогу экраном телефона, я тоже включил фонарик. — Я пойду на второй, осмотрюсь, — предупредил Леха. Я остался внизу. На полу были разбросаны детские игрушки, почти полностью черные, прилипшие к деревянному полу. Мебель поросла мхом и травой. Наступать было страшно — казалось, доски сейчас развалятся и полетишь в подвал. Я осторожно шагал от одного угла к другому, пытаясь найти хоть что-то, что могло подсказать, кто здесь жил, как вдруг услышал смех. Слабый, как будто издалека — наверное, снаружи. — Ле-е-еш? — протянул я. — А? — крикнул Леха со второго этажа. — Это ты? — Чего? — кажется, Леха меня не расслышал. — Ты смеялся, говорю? — Ща, Ник, я закончу и спущусь, — отмахнулся от меня Леха, и я решил выглянуть за дверь. Снаружи никого не оказалось, и я продолжил рассматривать комнату. В углу под лестницей, которая вела на второй этаж, стоял торшер. Абажур, кажется, был когда-то сделан из ткани. Я потянулся к кисточке, дернул. Но ничего не произошло. Электричества тут явно не было. И вдруг. За спиной снова слышится смех, но уже отчетливей. Я оборачиваюсь, пытаюсь вглядеться в темноту — фонарем светить страшно. Движений вроде не замечаю и почти успокаиваюсь, как снова звучит смех. И смех этот точно детский. Я иду на звук, пытаюсь разглядеть движения во мраке. Смех раздается такой легкий, радостный, что я бы испугался, но почему-то совсем не страшно. Дохожу до дивана, который стоит почти в самом центре, как из-за него выглядывает ребенок лет пяти. — Догоняй! — весело кричит он и бежит в сторону лестницы. Он смеется и оборачивается на меня, в темноте видно сияющие счастьем глаза — он хочет играть! И я не придумываю ничего умнее, как побежать за ним. У меня есть младший брат, ему шесть. И я знаю, как правильно догонять детей — еще чуть-чуть, почти поймал, но всегда мимо. Ваня это обожает — он каждый раз так громко смеется, когда мне не удается его догнать, что даже сквозь усталость хочется продолжать за ним бегать, пока не надоест ему. Ребенок смеется не так громко, как Ваня, но тоже заливистым смехом. В темноте, в разваливающемся доме бегать непросто, но я спотыкаюсь, меняю траекторию, чтобы дать ему фору, и снова бегу. Теперь уже в противоположную от лестницы сторону. Мы делаем несколько кругов по огромному холлу. Ребенок не перестает смеяться и оглядываться на меня. Ваня тоже редко понимает, когда пора успокоиться — даже сонный будет бегать, пока не проиграет. Я научился замечать, когда он наигрался, по замедленным движениям, уже не такому бодрому бегу и приглушенному смеху. Поэтому сейчас, мне тоже легко понять, что ребенок устал. Я прибавляю темпа и, наконец, ловлю своего нового друга. Он почти не сопротивляется, только начинает хохотать с новой силой и крутится в моих руках, как червячок, когда я поднимаю его высоко к потолку, как делаю это обычно с Ваней. Смех потихоньку успокаивается, мальчик тоже. Только улыбка на лице не перестает сиять — с такого близкого расстояния я ее хорошо вижу. — Я тебя поймал, — говорю и чувствую, что у меня болят скулы. Кажется, все время наших догонялок я улыбался, не переставая. — Спасибо, — говорит мальчик, и его улыбка из возбужденно счастливой превращается в спокойную, благодарную. Я никогда не видел таких эмоций на лице у детей. Было в нем что-то взрослое. И немного болезненное. Мне стало не по себе. Я опустил мальчика на пол и только хотел спросить, что он здесь делает и где его родители, как он обнял меня крепко за ноги, прислонился лицом к коленям и снова прошептал: — Спасибо. Я положил ладонь ему на макушку и легонько погладил. Волосы были мягкие-мягкие, у Вани тоже такие. А потом почувствовал, как прикосновения становятся едва ощутимыми, как будто гладишь облачко. Объятия мальчика тоже ослабевали. По спине пробежал холодок. Я вздрогнул и хотел снова поднять его на руки, чтобы задать мучающий меня вопрос, но остолбенел. Мальчик на моих глазах будто растворялся — превращался в то самое облачко и исчезал пушистыми хлопьями в темноте. Я упал на колени, чтобы схватить его, удержать, но он будто испарялся. Последнее, что я увидел, когда он окончательно исчез, была его нежная и благодарная улыбка. Я стоял на коленях и смотрел в пустоту, на месте которой совсем недавно был счастливый, искрящийся смехом ребенок. Невольно дернулся, когда почувствовал прикосновение к плечу и встревоженный голос Леши: — Ник, ты чего, плачешь? Я провел рукой по щеке — было мокро. — Никит? Что-то случилось? — Ничего, — вместе со словами вырвался жалобный вздох. — Пойдем обратно? — Леша подтянул меня за подмышки и за руку вывел из дома. Когда вернулись к ребятам, шашлыки уже были готовы, все смеялись и пили пиво. Леша весь вечер встревоженно поглядывал на меня. Есть и пить не хотелось. На следующий день, когда мы вернулись в город, я первым делом бросился к компьютеру в надежде найти хоть какую-то информацию. Долго искать не пришлось — когда-то на месте той заброшки был частный сектор. Десять лет назад там стоял жилой дом. Который сгорел из-за неисправности в электропроводке. Хозяев дома во время пожара не было. Зато был ребенок. Которого звали Иван. С кудрявыми золотистыми волосами и счастливым детским взглядом на фото. Я закрываю вкладку и хватаюсь за телефон. Гудок. Второй. Я уже начинаю нервничать, как слышу голос мамы: — Да, Никит? Что-то случилось? Сглатываю колючий комок в горле и срывающимся голосом прошу: — Позови Ваню, пожалуйста?