Творцы

- Кто же ты, служитель Минервы? – усмехнулся Сказочник, увидав холодную роскошь отреставрированной церкви. Ветер нес с севера седые клочья холодного морского неба. Он сердито выл в кирпичных трубах, бросался на прохожих, задувая промозглый осенний воздух в уставшие лица и умирал торжественной песней последнего псалма в серебряных трубах органа. Сказочник был из тех, кто протестовал около белых потрескавшихся стен старой кирхи. Она была такая большая и старая, что люди, вышедшие перед ее стенами не помнили кем и когда она была построена. А ведь чудесно построенная. С фасада на площадь смотрели смеющиеся в сиянии золотых стрел личики херувимов, а с площади на них смотрел старый, такой же старый как и эта церковь, памятник. Кто-то говорил, что это был очень известный музыкант, а кто-то, что это вовсе строитель этой церкви. Но никто не был уверен – надпись на белом мраморе стерло время. Лицо человека было устремлено к фасаду – он задумчиво улыбался – возможно своему творению, и театрально протянув руку как будто готовился к поклону. Когда наступали теплые летние вечера, на ладонь мастера ложился длинный золотой луч, такой же, как и вокруг головок херувимов и так они смотрели друг на друга. Но памятник изображал своеволие и гордость, а церковь нужно побелить. А внутри… теплый свет сотни свечей плясал на медных ручках, позолоченных статуях, оградке с этими идиотскими розами, распускающимися на глазах во время мессы. Непрактично, громоздко, старомодно. Механические розы и огромный хрипящий орган требовали мастера, картины – реставрации… а вместо коричневого мрамора… Слишком много восторгов. Слишком много возбужденных людей. Хихикающие дети рядом с механической оградкой и этот молодой бездельник у потрескавшейся стены. Писатель. Творец. “кто еще из нас творец” – промелькнула в голове магниевой вспышкой мысль гордеца. “Несчастный человек” – сочувственно думал Сказочник, ощутив на себе презрительный взгляд уставшего от самого себя Советника. Коммерции советник был человеком практичным. Выделив внушительную сумму для реставрации и увидев вольные и размашистые рисунки молодого архитектора, он решил взять все в свои руки. “Я люблю редкости и над ними нужен строгий контроль” – как можно мягче сообщил ему советник, небрежно рассматривая свежие чертежи. - Но почти все утвердили… - пытался робко возразить архитектор, закрывая собой бумагу. - Я ничего не утверждал. – Рука в черной перчатке умело меняла расчеты, а на набросках быстрыми аккуратными движениями фехтовальщика появлялся тонкий мудреный проект главного витража. - Но придется сносить полстены… Может быть стоит его немного урезать? А цвета… Синий. Голубой. Бирюзовый. Лазурный. Индиго. Если вам угодно – васильковый. – отчеканил советник. - Но базилика “теплая”! В Советнике проснулся творческий азарт. Он не стал возражать и склонился над чертежами, стягивая с пальцев перчатку. Архитектор суетливо рисовал, увлеченно говоря. Под пальцами вспыхивали алые и розовые огоньки, разбегаясь искрами по бумаге. Советник шевельнул освободившейся рукой – по белой ладони расползалась ажурная льдистая вязь. Он мягко коснулся ею спины архитектора, под левой лопаткой. Комната сузилась растворяясь в точке зрачка. Красное, еле теплящееся в груди как птица, как символ, как мысль… с ужасом и горечью сморела на него из своих синих одежд плачущая женщина. Имеют ли они ввиду вечную скорбь? Но чему они радуются тогда? В их глазах все равно дрожат бисеринки воды -  побеждена ли смерть? Этот глупый сочинитель часто воюет с ней, воюет не только на бумаге, он посмел ткнуть его шпагой, он строит храмы и дворцы… он заставляет их чувствовать. Под их руками рассыпается золото. На бумагу упали три капли и ощетинились острыми веточками снежинок. “А это будут витражи для бокового нефа” – пронесся знакомый, тихий, расссыпавшимся эхом в голове, голос. - Вздор… - рассеянно и так же тихо возразил советник, забывший вовремя отнять руку. На лице архитектора замерзали две дорожки слез. В церкви дрожал прозрачный мороз, хрупко переливаясь высоко у потолка, в синих треугольниках витража. Голубой мрамор покрылся инеем, а лилии на ограде неестественно топорщились как складки старомодного свадебного платья. Голоса теряются в промерзшем потолке. Люди устало глядят на заснеженный алтарь. - Я написал вам сказку, господин Советник. Тот в бессильной злобе слушал его слова. “Поглядите в сосуд алхимика! Там что-то мерцает. Горит, как жар, чистое и тяжелое… Он подымает сосуд дрожащей рукою, он с дрожью в голосе восклицает: "Золото! Золото!" У него закружилась голова, я мог бы свалить его одним дуновением, — рассказывал ветер». Сказочник все говорил и говорил, пока последнее слово не рассыпалось инеем у него на губах.