Поддавки

      Гарри не был изобретательным, когда дело касалось юмора, хоть он и любил пошутить. Гордый, ранимый и неловкий, с возрастом он стал уверенней и даже научился смеяться над собой. Но Гарри-подросток предпочитал смеяться над другими.       Большую часть свободного времени он тусовался либо у себя в комнате, либо в шахматном клубе — хотя никто во всей школе, даже другие шахматисты, не назвал бы настолько тухлое времяпрепровождения «тусовкой» — и иногда играл с новичками в поддавки. Слава чемпиона штата здесь была очень кстати. Благодаря ней, розыгрыш Белтика каждый раз заканчивался драматичным финалом. У него даже успел сложиться план действий, простой и безотказный.       Как только он слышал, что куратор должен был привести новичка, тут же «включал чемпиона». Так говорили остальные игроки, когда он начинал вести себя как полный засранец. Иногда это выходило случайно. Хороший день, мало занятий, найденный на дороге доллар и пара-тройка побед за шахматным столом из любого сделали бы примадонну. Но стоило кому-то заикнутся о приходе новичков, и каким бы ничтожеством Гарри ни чувствовал себя в тот день, он начинал отыгрывать «чемпиона» с самозабвенностью девчонки из театрально кружка, которой впервые досталась роль Джульетту в школьном спектакле.       В начале он садился играть с самим собой, изображая жуткую скуку, потом отказывался ото всех предложений сыграть партию с кем-нибудь, сдабривая свой ответ парочкой колкостей в адрес уровня игры оппонента. А когда его оставляли одного, предварительно послав ко всем чертям, Гарри поднимался со стула и начинал прохаживаться между столов. Заглядывал в чужие доски, зевал, закатывал глаза и критиковал абсолютно всё — скорость принятия решений, стратегию и каждый ход, даже удачный — цокал языком и шептал себе под нос что-нибудь нудно-снисходительное. Заканчивать можно было сразу, как от кого-то звучала фраза — «К Белтику не подходить, он сегодня снова проснулся и вспомнил о своём чемпионском титуле».       Потом, когда дверь открывалась и вошедший куратор спрашивал, нет ли желающих сыграть с новичком, все единогласно выдвигали кандидатуру Гарри. «Белтик хочет. Он как раз сказал, что клуб себя изжил, и его пора закрывать, потому что никто из нас всё равно не умеет играть», — и Белтик хотел, но делал вид, что садился за игру только потому, что его заставляют.       Он позволял своей жертве расставить на доске фигуры, а когда ему предлагали выбрать цвет, жульничал и нарочно выбирал чёрный, притворяясь, будто расстроен. Допускал пару «зевков» в самом начале, отдавал пару пешек, коня или даже ладью, когда был в особенно игривом настроении. А когда картина на доске более-менее походила на то, что его оппонент загнал его в угол, Гарри изображал, будто только что «осознал», в какой заднице оказался.       Нет-нет-нет, чемпион клуба вот-вот проиграет новичку! Что же ему делать дальше? А дальше — мат. В пять ходов или десять — это уже было неважно. Он никогда не подпускал другого игрока слишком близко к победе. Ситуация, которой Гарри позволял случиться, от начала и до самого конца была под его контролем.       Вишенка на торте — глупое, растерянной выражение на лице новичка, который наверняка уже воображал, как будет хвастаться перед друзьями тем, что на своём первом собрании клуба раскатал не кого-нибудь, а самого Белтика.       Гарри развлекался, играя в поддавки, пока не встретил Бэт.       Бэт никогда не поддавалась, не важно — в шутку или всерьёз. Только победа, ничья её не интересовала. Она не издевалась над противниками ради веселья, но и не жалела их. Она уничтожала.       Одного за другим, она выводила из соревнования всех знакомых Гарри, пока он с показным спокойствием выигрывал партию за партией, вцепившись в стаканчик с кофе, как утопающий — в спасательный круг. Зал был океаном, в котором безмятежно качавшийся на волнах Белтик вдруг увидел на горизонте плавник.       И хотя некоторые ещё посмеивались над проигравшими девчонке парнями, будучи уверенными, что не окажутся на их месте, глядя из-за своего стола на рыжий затылок, вилявший из стороны в сторону в ответ на очередное предложение ничьей, Гарри чувствовал, что Бэт идёт за ним. Слышал, как она назвала его фамилию в коридоре. «Хочу играть против лучших», «Хочу играть против Бэлтика», — он ещё тогда хотел выйти и сказать ей быть осторожнее со своими желаниями, но нужно было держать лицо. В конце-концов чемпион штата не мог тратить время на ругань с девчонкой без рейтинга, как и не мог проиграть ей — абсолютному новичку, бессовестно покусившемуся на его титул.       Отделявшая их ширма тогда казалась неприступной стеной. Гарри сидел в отгороженном ей закутке, как король — в крепости. Здесь во время игры всегда царила благоговейная тишина, а сам он будто становился больше, значительнее. Сюда не забредали от нечего делать, а приходили специально, чтобы понаблюдать за игрой лучших. В общей части зала, где играли новички, было накурено. Скрипели стулья, мигали лампы, и постоянно какой-нибудь неудачник пыхтел, раздумывая над ходом.       Кто-то из организаторов сравнил ширму с ситом, в котором промывали золотую руду. Это сравнение мало волновало Гарри, но он был рад, что в «сито» пока не успел попасть «пирит». Хотя Хармон, с её скрипучими туфлями и пристальным взглядом, за пару дней плотно засела в его голове.       В какой-то момент, глядя на своего соперника, Гарри подумал, что если сейчас поддастся, проигрывать в финале придётся уже не ему. Но эта идея показалась оскорбительной и абсурдной, особенно когда он представил, как по ту сторону ширмы Хармон наверняка снова отказывается от ничьей.       Гарри решил, что выиграет и этот матч, и следующий, кто бы ни сидел напротив него, и уж точно не опуститься до того, чтобы ему самому пришлось умолять о помиловании.       Сказано — сделано. Очередная победа подарила чувство удовлетворения и гордости, но то продлилось недолго. Вместе с ним победила и Бэт.       Она ждала игру с Сайзмором. Встретившись с ней взглядом второй раз за турнир, Гарри улыбнулся. Не искренне, не дружелюбно, а надменно, как он умел. Сидя одна за пустым столом, она совсем не казалась опасной, но и ему не удалось её напугать.       Гарри уже представлял, как в финале жмёт руку проигравшему Сайзмору и утешительно хлопает его по плечу. Но осознание накрыло холодной волной, когда он увидел напротив своего имени «Э. Хармон». Он играл чёрными. Бэт играла агрессивно — не брала пленных, добивала раненных. Коротышка со стрижкой Жанны д’Арк шла за его короной. И Гарри не смог придумать ничего лучше, чем снова «включить чемпиона». Дешёвый трюк, который не помог побороть страх, а только больше настроил на поражение.       Хотя в начале казалось, что он может сработать: крошечный стаканчик, крепкое рукопожатие и маленькая ложь про то, что Гарри якобы не помнил имени своего оппонента. Мелочно, неспортивно. Он знал, что раздражает Бэт, но это чувство было более чем взаимно. Она заявилась на его территорию и требовала сыграть с ним, настаивала, едва ли ни топала ногой.       Чемпион Белтик хотел разделаться с ней как можно скорее и так же быстро забыть о её существовании. Шахматист-энтузиаст Гарри просто хотел играть. Гарри-подросток, в знакомых у которого числились только такие же заумные парни, как и он сам, впервые играл против девушки.       Гарри Бэлтик не любил и не умел проигрывать, но всё же не смог разлюбить шахматы даже после того, как потерял титул. Вместо этого список его интересов пополнился новым.

***

      Ребята, с которыми он проворачивал этот трюк, ненавидели Гарри. Бэт его уничтожила. Но ненавидеть её не вышло дольше пары часов после игры, хотя сам Гарри ещё какое-то время настаивал, что продержался минимум несколько дней. По-настоящему злили разве что друзья, пытавшиеся всё это время «утешить» его и «помочь», воспроизводя на доске финальную партию.       Гарри не нужна была их помощь. Узнай он, что мог победить, легче бы всё равно не стало, тем более если бы способ нашли они, а не он сам. Но он всё равно позволял стервятникам клевать труп его шахматной карьеры. — Как ты мог ей проиграть?! — те сокрушались так, будто он проиграл их титул, а не свой, — Ты что, увидел девчонку и решил поддаться?       И Гарри приходилось раз за разом объяснять, что он не поддавался, а просто опоздал на игру, что само по себе было наказанием. И со стороны наверняка звучало по-идиотски. Карма настигла его в лице Бэт. «Чемпион» был убит тонкой, как болтавшаяся в его стакане пластиковая ложечка, но твёрдой рукой.       Дни, проведенные за анализом игры, дали повод побыть одному и время «поразмыслить над своим поведением». «Если бы ты пришёл вовремя», — и если бы думал над игрой, вместо того, чтобы отчаянно изображать победителя перед девчонкой, которую видел в первый и, как он тогда думал, последний раз в жизни.       Гарри лежал на кровати у себя в комнате, глядя в потолок. Это ведь был не последний раз? Он нашёл ошибку и чувствовал себя, как заядлый игроман, ворующий все деньги из корзины для пожертвований в церкви, чтобы наскрести на одну единственную фишку в местном казино. Душу бы продал за реванш.       Что угодно, лишь бы доказать ей, что он не идиот, им был прошлый Гарри, старый. Новому поддаваться больше не хотелось. Новый Гарри не отказывался ни от одного партии, уничтожая друзей по клубу. Те, после его проигрыша «какой-то школьнице», как будто перестали его боятся. Но Гарри постарался и на практике объяснил каждому разницу между «Бывшим чемпионом Белтиком» и ними, хотя сам теперь и думал, что она не так уж и велика. Но если они не могли одолеть его — а они не могли — до Бет им было как до Луны. И Гарри почему-то было важно, чтобы каждый из них это понял. К черту жалость, к черту милосердие, к черту глупые шутки.       Вместе со смертью эго пришёл личностный кризис. Гарри стал тише, внимательнее и, кажется, больше закрылся в себе, чем ненамеренно отпугнул часть друзей и — удивительно — вызвал одобрение преподавателей, посчитавших наступившие в нём изменения взрослением. Но правду знали только те друзья, что имели неосторожность остаться. Они же были вынуждены делать вид, будто не замечают его новой жутковатой привычки проверять каждый журнал о шахматах, что попадал к Гарри в руки, в поисках новостей о Бэт.       Её имя среди них тоже было под запретом — оно странно и всегда по-разному действовало на Гарри, превращая его то в болтуна-фанатика, то в мрачного молчаливого зомби. Да и сам Гарри часто скучал по старому себе. Но назад дороги не было. Проигрыш Хармон запустил процесс болезненных перемен. Он же превратил «Чемпиона» в человека, которому не стыдно было смотреть на себя в зеркало. И дело было не только в новых зубах.

***

      В Риме поступай как римлянин. Сидя в гостиной в доме Бэт Хармон, Гарри пробует новую тактику — он старается быть смелее, импровизировать, полагаться на интуицию. Даже если это не поможет впечатлить Бэт, он научится лучше её понимать, хоть и знает — между ними стена, и не одна, а целый лабиринт. Взобравшись на край зелёной изгороди, Гарри пытается посмотреть на него сверху. Там, где он сейчас, одни тупики и статуи. Мраморные нимфы и музы улыбаются ему, и у каждой из них лицо Бэт. Гарри не уверен, стоит ли доверять Этой улыбке.        Но такое чувство, будто у него нет выбора. Он принимает приглашение задержаться на ужин прежде, чем успевает обдумать, а хорошая ли это идея. Он идёт на кухню за Бэт, отвечает на её вопросы, шутит и всё это, кажется, делает на автопилоте. Наблюдая за происходящим будто бы со стороны, Гарри знакомиться с ещё одной версией себя, но только формально. Фактически он давно догадывался о том, что она существует. Если подумать, это было очевидно. Но ему всё же хочется надеяться, что Бэт не заметит, как он нервно постукивает ногой, улыбается чаще, чем необходимо, и иногда забывает моргать. Или не иногда?       Его эго умирает во второй раз, когда он видит Бэт на крыльце. Ладно, может он и запал, но показывать это сейчас было бы совершенно неуместно. Поэтому Гарри решает прикинуться дурачком, вернее клоуном. Он предлагает Бэт шутки по одной. Иногда это срабатывает, она смеётся. Иногда нет, и она закатывает глаза. Глядя на искорки в них и её слегка порозовевшие щёки, Гарри лишний раз напоминает себе, что он здесь не за этим — не чтобы пытаться быть очаровательным или смешным. Глупо надеяться, что она разглядит в нём что-то даже теперь.       «Глупо», — и Гарри уже готов согласиться сам с собой и принять поражение, но Бэт в очередной раз нарушает его ход мыслей. Она тоже ведёт себя странно, так, будто попытки Гарри увенчались успехом. Садится рядом на кухне, шутит в ответ. Гарри сбегает, спотыкаясь обо всё в доме Бэт, огромном и пустом, как лабиринт.       

***

      Гарри потерял девственность на вечеринке по случаю выпускного, вместе с водительским удостоверением и пластмассовым брелоком для ключей в виде чёрной шахматной фигуры коня. Опыт, о котором он мало что мог рассказать, потому что мало что помнил. Он выпил пару бутылок пива, пофлиртовал с парой одноклассниц, а после оказался в кладовке с одной из них. К своему, стыду Гарри даже не помнил её лиц — из-за выпитого казалось, что у неё их несколько, три или четыре, — только розовый лифчик… Но в любовных делах он по-прежнему новичок.       Знаки и намёки даются ему тяжело. Но Бет, кажется, рада тому, что он пришёл. Вечером она выглядела мрачнее, чем сейчас. Как только Гарри заходит в дом, она предлагает сыграть, будто и правда ждала его. Хотя так оно наверно и было — он ведь оставил книги и обещал привезти ещё. Или только собирался? Хочется надеяться, что его побег был не слишком очевидным.       Их диалог в основном состоит из стука фигур по доске и долгих неловких пауз. Неловко скорей всего только ему, он по три раза обдумывает каждую фразу, прежде чем произнести её вслух. Бет отвечает быстро, резко, но всегда впопад — так же, как играет в шахматы.       Но играет она всё же лучше. Лучше чем он, Таунс, Уоттс, лучше, чем играла на чемпионате пять лет назад. Теперь она точно знает, на что способна. Её новообретённая уверенность завораживает и немного пугает. Ещё она хорошо выглядит, так что Гарри играет хуже обычного, хотя Бет наверняка не чувствует разницы. Для неё он всегда «новичок».       Эта мысль заставляет проснуться старого Гарри, худшую его версию — «Чемпиона». И этому парню хватает наглости её поучать. Но удача оказывается на его стороне, и Бэт смеётся. Гарри старается лишни раз не думать — с ним или над ним, дарёному коню в зубы не смотрят.       Кони, зубы… Ему кажется, или Бэт похорошела со вчерашнего дня? А такое вообще возможно? Она правда рада ему, или просто благодарна? Если второе, то зря. И вчера, и сегодня Гарри приехал, потому что сам этого хотел. Он вовсе не пытался стать для неё рыцарем в сияющих доспехах. Тем более что рыцарь из него вышел бы никудышный — ему снова не удалось защитить своего короля от атаки.       Трудно сосредоточиться на шахматах, поэтому Гарри проигрывает пять из пяти и, чтобы она не посчитала его совсем бесполезным, переходит на книги. Тут от него точно будет толк, тем более что Бэт просто обязана знать обо всех тех вещах, которые он специально повторял только потому, что они могут пригодиться ей. Они говорят, спорят, а потом Гарри случайно называет себя: — «Мастер».       Нет-уж, после такого рассчитывать понравится Бэт Хармон, с которой они видятся третий раз за пять лет, — глупо. Глу-по. Ясно тебе?! Отражение в зеркале неуверенно кивает, но Гарри знает наверняка, что этот парень врёт, бессовестно и неумело. Он всегда ведёт себя как идиот, когда дело касается Бэт.       Он жалеет и ругает себя пока не находит в ванной бутылёк с таблетками. Это оказываются транквилизаторы. Гарри держит его в руках и смотрит, как на врага. Смятение и растерянность сменяются паранойей. Рано делать выводы, рано думать, что таблетки принадлежат Бэт, а не её матери или… Рано, но Гарри почему-то уверен.       Он ставит бутылёк обратно, собираясь уйти, потом возвращается и засовывает его в карман.       Забыть о нём и перестать паниковать оказывается удивительно просто. И это снова не его решение, а Бэт. Она решает, что хочет потанцевать. И танцует. А Гарри смотрит. Натанцевавшись, Бэт зовёт его играть в шахматы. И Гарри идёт.       А ночью в комнате отеля не может перестать ворочаться в кровати. Его сон неглубокий и беспокойный. В нём Гарри оказывается на дне стеклянного бутылька, стоящего на тумбочке рядом с ещё одним точно таким же, только вместо таблеток в нём — глаза. Как по команде, все они поворачиваются и смотрят на Гарри. За спиной скрипит дверь. До боли знакомая рука закрывает собой очертания ванной, взяв бутылёк, в котором он заперт, откручивает крышку, и губы, на которые Гарри несколько раз засматривался днём, размыкаются, проглатывая его целиком.       К утру сон успевает забыться. Гарри умывается, достаёт из сумки чистую рубашку и садится в машину, по дороге напоминая себе о том, что едет просто чтобы проверить, как она, составить компанию и отдать книги, может, обсудить их за чашкой чая, но не больше. А потом вдруг начинает напевать и сам не замечает этого.       Дом оказывается пуст, но вместо того чтобы уехать, Гарри ждёт её на крыльце. Глупо, но он ничего не может сделать. Лихорадка из песни Бэт добралась и до него.

***

      Гарри умён, но самым умным ему не быть. Он может трудиться в поте лица, но предел его возможностей отмерен, как с шахматами. Но неизбежность поражений больше его не пугает. Ни в чём, кроме одного: кажется, что как бы сильно он ни старался, важных для него людей их демоны сожрут раньше, чем Гарри выпадет шанс этому помешать.       Во дворе тихо. Соседей Бэт совсем не слышно и невидно, хотя в доме рядом совершенно точно кто-то есть. Пары вопросов хватает, чтобы выяснить, что он прав, но после смерти миссис Уитли — Бэт запинается, назвав её мамой — они перестали здороваться с её приёмной дочерью, а она в ответ — с ними. Бэт пожимает плечами так, будто ей всё равно, и окажись на месте Гарри кто-то другой, то он, возможно, поверил бы в этот невинный обман. Но таланта Бэт врать едва хватает, чтобы убедить саму себя.       Чтобы не смутить её, не разозлить и не расстроить, Гарри оставляет эту тему и старается не обращать внимания, на то, как неловко Бэт пожимает плечами, надеясь придать вес своим словам, как дует губы, как тут же прячет их, опершись щекой о запястье. Чтобы отвлечь её от мыслей о соседях, которых он сам заносит в разряд подонков, Гарри продолжает болтать. Трещины в мраморной маске быстро затягиваются. Наградой ему становится снисходительная улыбка, и Бэт теперь правда выглядит так, будто ей всё равно. Но уже поздно. Гарри успел заметить её суть. Он и раньше подозревал, что они похожи, но теперь знает это наверняка. И потому всего на секунду ему становится жаль Бэт. Жаль, потому что он разгадал секретный язык, на котором тайно общались его сверстники, продавцы в магазине, учителя и весь остальной мир… Он научился приспосабливаться, притворяться обычным, а она — нет.       Теперь она по-другому одевается, по-другому двигается, говорит и даже смотрит. Но внутри, если приглядеться, Бэт всё та же, что и была — импульсивная, ранимая и немного неловкая. И похоже смерть миссис Уитли, «не мамы», заставила её ещё сильнее срастись маской «Королевы».       В какой-то момент Гарри осеняет: Бэт расстроена не из-за того, что соседи перестали с ней здороваться, а потому что она не понимает причину. Но он давит эту мысль, как таракана, бегущего по столу. Он не оскорбит Бэт жалостью, не полезет к ней в душу. Он сделает то, ради чего она его зовёт — продолжит болтать.       Это оказывается легко, хоть Гарри и нервничает. Нервничает, потому что собирается рассказать Бэт о том, что решает переехать. Вернее решил. Давно планировал. Болтовня ни о чём тянется до тех пор, пока Гарри не набирается смелости сорвать пластырь. И это оказывается не больно, пока он не замечает тревогу в глазах напротив. Та сменяется недовольством, а после — безразличием. Бэт слишком увлечена игрой, и Гарри совсем не в обиде. Наоборот, он пользуется этим, решив напоследок показать ей очередную стратегию, вычитанную в книге. Пешки, которыми она атакует, на самом деле — его стража. Они защищают бывшего чемпиона от него самого, от желания в очередной раз поддаться.       Сейчас эта перспектива кажется заманчивой. Гордыня, которая до сих пор живёт в тёмном уголке души Гарри, нашёптывает, что оставаясь с Бэт, он спасёт её. Но это очередная уловка. Гарри знает, что даже когда Бэт чувствует себя разбитой и слабой, она ни за что не позволит другим с ней нянчиться. Белтик и сам этого не хочет.       То, чего он хочет, он не может получить. Душа и жизнь Бэт отданы шахматам. И Гарри решает, что он не может посветить свою — её спасению. У него тоже есть надежды, планы и прочая чепуха, которую полагается иметь молодым людям. И может Гарри и позволил себе забыть о них, но только на время и только потому, что звонок, на который не возлагалось никаких надежд, закончился… ему хочет подумать — «дружбой». — Можешь переехать сюда, если хочешь. Бесплатно.       Бэт пожимает плечами и краснеет. Гарри смотрит на неё и думает, что идея ужина во дворе всё же была неудачной, потому что тихие соседи и громкие сверчки делают затянувшееся молчание очевидным и неловким. Он знает правила — сейчас его ход. Он должен что-то сказать или сделать, но голова забита попытками понять Бэт. И Гарри по собственной воле срывает с их отношений ярлык, который он сам же так бережно клеил.       Он поднимается, целует Бэт и садиться обратно, утопая в тишине, теперь ставшей ещё более оглушительной. Лицо Бэт выглядит так, будто перед ней — чертёж ракетного двигателя, а не друг, в кои-то веке набравшийся смелости, чтобы заявить о своих чувствах. Но прежде чем Гарри успевает окончательно захлебнуться извинениями, она крадёт последний кислород из его лёгких и заявляет: — Сейчас или никогда. — очередной ультиматум.       Ни примадонна ли? Хочется ответить — «Никогда». Чутьё подсказывает, что для неё это всего лишь прихоть. Но Бэт наконец смотрит на него, а не сквозь, не на доску и даже не на зубы. Хотя, это не тот взгляд, которому стоит радоваться. Гарри узнаёт его. Так новички-шахматисты смотрят на фигуры, которыми собираются пожертвовать ради, как им в этот момент кажется, выигрышной стратегии. Та чаще всего оказывается хлипкой и непродуманной, рассчитанной на один-два хода вперёд, другими словами — отстойной. За ней — верная смерть. И глаза Бэт не сулят ничего, кроме неё. Но Гарри все же решает рискнуть, думая, что у него самого взгляд сейчас наверняка точно такой же.       Целуя её во второй раз, он убеждает себя в том, что Бэт выше условностей, и даже если из этой затеи ничего не выйдет, они всё-таки смогут остаться друзьями.       Друзьями. Зайдя в дом, они не включают свет, наощупь пробираясь до лестницы. Гарри врезается в диван и едва не падает, споткнувшись о ступеньку. Но Бэт вовремя протягивает ему руку и почти сразу отпускает, проскользив пальцами от щеки до подбородка. Касание, лёгкое, как ветерок, разжигает в нём такой опасный огонь надежды.       Гарри поднимается на ноги и следует за тенью Бэт. Она двигается быстро и легко даже в темноте, скользит, будто и правда не настоящая, а очередной мираж, плод разыгравшегося воображения.       Бэт затягивает его в свою спальню, синюю в ночном полумраке и холодную из-за открытого окна. Руки, являвшиеся Гарри в обрывках воспоминаний, захватывают его, словно течение. Направляют, притягивают, скользят под футболкой. Бэт снимает блузку и неряшливо бросает куда-то в темноту. У Гарри перехватывает дыхание. Должно быть, вид у него нелепый, потому что она улыбается и хихикает. Её карие глаза кажутся чёрными. Её кожа оказывается горячей, когда Бэт льнёт к нему, и Гарри кладёт руки ей на талию.       Бэт Хармон — сила природы, Гарри Бэлтик — простой смертный, каким-то необъяснимым образом поймавший в руки молнию. И пусть она царапает его кожу и прикусывает мочку уха, но в этот момент он совсем не против потерпеть. И когда Гарри снова целует её, теперь уже смелее и увереннее, он убеждает самого себя, что всё будет в порядке.       Последние его отчаянные решения — подработка и переезд, зубы, звонок Бэт — закончились вполне неплохо. Может и из этого что-то выйдет. А если нет — новый Гарри умеет проигрывать.