Королевская печаль

Поразительной чистоты снег. Белый, в некотором смысле пушистый, преимущественно девственный — там, на склонах, куда не ступала нога человека и где не проскочил ни единый зверь. Невероятно, что после случившегося вовсе нашлось место таким полянкам. Поэтично даже как-то. Трандуил вытягивает перед собой руку и закрывает ладонью ту часть горизонта, что затоплена кровью и завалена трупами. Большой палец оттопыривается и аккурат перекрывает разрушенную бастилию. И если вот так посмотреть, поверх руки, то и войны будто бы не было никакой: солнышко светит, снежок на горных отвесах, по-зимнему вёдро так, приятно даже. А опусти руку — и ад, самый настоящий. Мертвецы всех рас были одинаково неподвижны, а кровь их слилась в единые ручьи, опутывающие красной паутиной все подножие Эребора. В навеки застывших лицах миллионы эмоций, от ужаса и страха до берсерковой эйфории, и за всяким из этих лиц стоит судьба. Семьи, любовь, интриги, обещания, неловкие поцелуи, клятвы в дружбе — и все ради того, чтобы закончить вот так. Очередным мешком в гниющем ворохе тел. За тысячи лет Трандуил видел достаточно, и потому вывернутые кишками на снег существа, будь то орки или его верноподданные, не сильно его смущали. И все же есть один кошмарный аспект этих битв: опознать в трупе лицо близкого. С Трандуилом однажды это случилось — и если бы это снова случилось теперь, ему было бы уже не оправиться. Благо, не случилось. Леголас вынырнул в арочный проем живым-живехоньким, едва не столкнувшись с отцом лбами. Трандуил осматривает сына на предмет увечий, и глаза его не могут лгать о тревоге. Давно сердце не билось в таком ужасе, и ноги сами чуть подкашиваются от облегчения. Впрочем, показывать такие слабости не под стать королю, даже в укромном углу без свидетелей. — Atar? — Леголас и сам не ожидал увидеть отца именно сейчас. Радость, что с ним все в порядке, щелчком сменилась на злость и совершенно мальчишескую обиду, — Я не могу остаться в королевстве. Леголас даже не смотрит в отчьи глаза — и поделом, ничего важного для себя в этом мгновении он там не найдет. А там — боль. Яркая вспышка, словно брюхо клинком вспороли. Вот только Трандуил облегчил свое измученное сердце тем, что Леголас жив, и, быть может, теперь у них будет время покоя и воссоединения, когда тьма отступила, а страхи перебороты — но именно теперь настало время прощаться с сыном. Потерять дитя — главный страх Трандуила; потерять потомка — главный страх короля. Только одно утешало — хотя бы живой. Светлые волосы удаляющейся фигуры безмятежно колышет ветер. Момент этот подозрительно чист и невинен для такого кровавого контекста — происходящее кажется сном. Может быть, их обоих просто конкретно приложили головой к камням, и завтра это пройдет? Если отоспаться, если сделать припарок, если выдохнуть и выпить вина? Трандуилу всегда казалось, что опека — и есть любовь. Ведь что может быть чище намерения сберечь, укрыть от невзгод и боли, не дать набить тех же больных шишек, что набил сам? После этой битвы Трандуил уже ни в чем не уверен: ни в себе, ни в своих принципах, ни в ценностях, что долгие столетия представлялись непоколебимыми. Быть может, отпустить Леголаса — жест настоящей любви? Не держать, не указывать, а дать вкусить жизнь самостоятельно? А если не сбережет? Трандуил смотрит сыну вслед, а глаза его противно щиплет. Редок случай, когда владение иллюзией важно настолько, и сейчас — один из таких. Со стороны и не скажешь, что глаза его превосходительства на мокром месте, и оно к лучшему. Нечего видеть слабости Короля (будто все Средиземье не знало, в чем они заключаются). Трандуил сообщает сыну, куда ему следует отправиться и чего искать. Это наставление — мирное и спокойное, ровное по тону и глубокое по сути. Это подтверждение, что можно уйти, не навлекая на себя гнева — а Леголас был к этому готов, хотя и не жаждал. Юноша замирает, и в груди его что-то мимолетно щелкает. Он не ожидал такой милости от отца. Неужто тот и вправду изменился? Столь древнее существо и одним днем — возможно ли это вообще? — Твоя мать любила тебя, Леголас, — Оба замирают вкопанными, — Больше всего на свете. Больше, чем жизнь, — Трандуил опускает голову, давая сыну свое благословение. Они оба знают, что это значит «я люблю тебя, мой сын, больше всего на свете — больше, чем жизнь». Такие слова в их маленькой семье не были приняты. Вернее, не прижились, язык не поворачивался. Вместо них были подносы с фруктами, похлопывания по плечам, укрывания одеялом — что угодно, но не слова. Слишком много боли стояло за ними, и услышать подобное теперь — истинное счастье. Леголас поспешно ретируется, не желая обернуться на отца: он знает, что если посмотрит, то не захочет уходить. А уйти нужно, чтобы найти себя. Он обязательно вернется и наконец-то, впервые в жизни, выскажет это засевшее в груди и патологически саднящее «я тебя люблю, пап». Но это будет потом, а сейчас нужно идти. Трандуил провожает сына взглядом и знает, что никакого «люблю тебя, пап» не заслужил. Неужели он потерял-таки своего мальчика? Он вообще собирается хотя бы когда-то вернуться? Мороз остужает голову. Мыслей сейчас слишком много, а значит, думать их нужно будет потом и по очереди. Трандуил, замерев, слышит всхлипы совсем рядом. Делает шаг навстречу и застывает в ужасе: Тауриэль оплакивает гнома. Эта сцена вышвыривает короля на столетия назад, в день, когда он целовал холодные руки жены, а слезы прожигали следы на его щеках. День, когда мир его рухнул и не отстроился до сих пор. Тауриэль казалась совершенно беззащитной: она сидела на холодных камнях и сжимала руку Кили в своей. Плакала тихо, не сводя глаз с мертвого лица и запоминая каждую его черту. Трандуил точно знает, что выглядел так же, и только что разворошенный отцовский инстинкт требует утешить подданную, не беря во внимания рамки и этикеты. Тауриэль поднимает взгляд на короля, и это взгляд одной израненной души, ищущей поддержки в другой такой же. — Почему так больно? — Из всех вопросов она выбирает этот, возвращаясь к разглядыванию каждой ранки на Кили. — Потому что ты любила по-настоящему, — Трандуил шагает вперед. В нем просыпается некоторая эмпатия к этому гному: в конце концов, Торин своей смертью доказал, что он совершенно не похож на своего деда, а значит, не столь уж и прокажен его род. — Если это любовь, то я ее не хочу, — Эльфийка снова поднимает зареванный взгляд на короля, — Избавьте ее от меня, пожалуйста. Трандуил смотрит. Он точно знает, каково это — хотеть умереть, чтобы не выносить боли потери. — Мне известно, каково тебе, Тауриэль, — шагает еще ближе, — Однако ты должна выстоять это испытание. Тебе положено отгоревать, а после нести память о нем в века. Так ты сделаешь больше, нежели если сляжешь рядом. Тауриэль молчит. Ей нечего сказать. Да и что тут скажешь? Трандуил подходит вплотную и подает руку. Тауриэль смотрит. В этом жесте слишком много: и король, заботящийся о поданных; и полководец, помогающий солдату; и отец, утешающий сироту, и вдовец, утешающий вдову. Скажи кто год тому, что они вот так по душам остануться поговорить, оба бы презренно фыркнули. Теперь же Тауриэль берет поданную руку и поднимается. А Трандуил притягивает ее ближе, заключая в полуобъятия своего предплечья. Он делает это не для нее, а для израненного прошлого себя, но сущностно это неважно: рыжая макушка упирается в плечо и заходится рыданиями. Трандуил знает, что Тауриэль, как и Леголас, куда лучше него, ибо они остались сражаться тогда, когда сам он думал отступить. Признать свою слабость трудно, хотя впрочем дети всегда должны быть лучше родителей — какой иначе в них толк? — Тебе позволено вернуться в королевство, если пожелаешь, — Трандуил чуть сжимает девичье плечо, — я распоряжусь. Самому за себя стыдно, что изгнал: Тауриэль-то по итогу права была, да и сирота она, а теперь еще и вдова — где ей быть-то? — Благодарю, только сейчас я не могу принять решения, мне нужно время, — Тауриэль мелко кивает, не зная теперь, куда ей пойти и что делать, когда мир кругом так изменчив, а саму себя в нем не отыскать. Трандуил вздыхает, хотя иного ответа не предполагал. Хорошая она девчонка — Леголас другой бы и не выбрал, впрочем. И лет ей меньше, чем было Трандуилу, когда он овдовел: как переживать такое в столь юном возрасте, было неизвестно. Он гладит девушку по плечу, а сам отстраненно смотрит вдаль. Теперь ничего не будет прежним, даже он сам. Наверное, если Трандуил нашел в себе силы и любовь, чтобы отпустить сына, и если в нем нашлось милосердие, чтобы утешить свою подданную-бунтарку, то, вероятно, и на более мягкое правление его хватит. Зубоскальство, пожалуй, бережет любовь хуже, чем открытое сердце. *** Трандуил вползает на трон очередным рабочим утром. Делать ничего решительно не хочется, но сегодня аудиенция у экономического блока, а эти отчеты крайне важны: отслеживать динамику все эти полгода после битвы просто необходимо, чтобы хорошо понимать все процессы, происходящие в королевстве. С трона прекрасно видны все владения, и везде, как в одном большом муравейнике, суетятся эльфы. Трандуил правда чуть ослабил хватку, и это, пожалуй, сделало всех немного счастливее и спокойнее. Только самому королю счастливее не становилось: очередной виток личностного роста перешел в спираль экзистенциального ужаса. Жизнь превратилась в серую рутину, иногда перебиваемую мыслями о сыне. Как он там теперь, интересно? Все ли с ним хорошо? Сыт ли, обут ли, жив ли, в конце-то концов? Трандуил вертит перстень на пальце, не зная, как жить. За шесть с половиной тысяч лет, казалось бы, и можно было выдумать способ справляться с такими периодами — не в первый же раз происходит. А все равно тяжко: апатия, пассивность, тоска. В и без того серых глазах вовсе не осталось жизни. Гордыня так и не повернула язык сказать недосказанное. Те, перед кем стоило извиниться, или сгинули в бою, или ушли в свои края. Сын, заслуживший так и не сказанные слова любви, пропал. Когда совсем накатывало, Трандуил уходил в свои покои и перебирал струны безумно древней и не вполне хорошо настроенной лиры. Из негромких отзвуков складывалась мелодия колыбели, которую его благоверная пела их сыну. Эти ноты, горстка писем да пара платьев — все, что осталось от их семьи. Хоть один бы знак получить, хоть одну весточку благую, можно же? Трандуил пусто смотрит поверх всего перед собой, моля судьбу послать знак. Знак, что будет найдена отрада в этом тоскливо-промозглом существовании, и что славные времена еще впереди. — Мой лорд, — Стражник подходит к трону, — Наш эльф вернулся в королевство. Трандуил чуть приподнимается, упираясь в подлокотники: он точно знает, что Леголаса просто «нашим эльфом» не назвали бы, но кроткая надежда разливается по больному сердцу — и только затем, чтобы увидеть в конце свода коридора Тауриэль. Может, это и есть благая весть?