Одно маленькое безумие

      Белая голубка приносит в клюве только дурные вести. Лампочка мигает в спальне на подчердачном этаже до приступа эпилепсии. Этот поблёкший викторианский дом, во вневременье провалившийся, пялится хмуро окнами. Что-то острое падает, бесчувственно вдребезги разбивает линию горизонта. Деревья машут руками, плетями, раскуроченными суставами — незамеченной не остаться, не спрятаться в пыльных комнатах.       Уже слишком поздно вытащить кукол или хотя бы шахматы. Сценка разыгрывается — сценка засыпается в глазницы, чтоб лопнуть яблоки. Жжётся внутри, льнёт к позвонкам, лижет стигматы — некому и незачем здесь спасаться.       Одеяло столь старо, что моли не едят его. Задыхаться на каждой букве, всхлипывать, с самой собой забавляться — рёбра хрустят не хуже ветвей. Морозный воздух кристаллизуется прямо в горле. Горькие, как подброшенные под дверь сны, чужие колкие мысли: «Спи. Ночь будет долгой». Небо — кусок картона. Использовать зажигалку так боязно и больно — остаются подпалины, выжигается душа. Спи, спи.       Искусственные даже в своей искренности, человечки, отходы чрева земли не покидают бельэтаж — полые контуры тел висят в пустоте, как марля. Снежные маки прорастают сквозь грудь не погибших. Зловещие, исковерканные ухмылки ползут по рожам жуками. Ласковый зверь обгрызает лица скорбных монахинь. Некому и незачем, ma chérie, некому и незачем.       В сущности, все истории неизменно об одном и том же. Голоса ненависти всегда громче. Всей дрянью внутри желать обожания до растворения, до самой потери воли, как дети жаждут убивать, как атеисты любят вещать о боге. Тьма греет постель, как худшая из любовниц, как смрадная шлюха с трухою, окурками в лёгких. Центр мозга, ответственный за обработку зрительной информации, сигнализирует о грехопадении, нарывах, бедствиях, праздности.       Бурые чумные крысы в душной коробке платяного шкафа, голодной духовке, под масками. Желудочный сок строения капает на ковёр, каркас прорастает клыками, канделябры парят вверх доньями. Собственное тело — силиться — не узнавать. Атомная субстанция, устойчивость плотной материи, не доносящая чашку до рта, крутящая внутрь колени. Антиутопия меж разведённых бёдер, в полосах-кандалах. Сознание переваривает само себя, как кислую жвачку.       Дождь рушится из глубин, сочится, как из ядра, прямо к тучам. Скелеты прежних жильцов — всех бывших в округе — качаются на волнах оставленности и порочности, грозят сквозь пошарпанные половицы. Шипящая магма струится из морды волчьего чучела. Шкура медведя томно вершит шальную охоту. Спи, мразь, до кататонии.       Это кровавая осень, это конвульсии. Торговаться со смертью, требовать, чтобы заткнула их властью. Старуха мелочью не бренчит — не скалится, не является: с неё уже хватит. Иногда смысл таится в его совершенном отсутствии. Мрак и подделка на свет, не думая кланяться, под звуки экстремального металла покидают сцену, позволяя разлиться ослепительному ничто.       Тишина оставляет финальный аккорд, апокалипсис разума.       Ведь аплодировать некому.