Самый желанный

— Пиджак. — Чего? — Я говорю, н-надень просто пиджак и прекрати себе уже мозги сношать, Мага, ну? Даже идиотская стрижка, которую теперь не надо укладывать по три часа для того, чтобы, по мнению Маги, придать себе приличный вид, не спасает Миру от тысячи лет ожидания. Они решили выбраться из номера ещё утром, целый день пытались определиться, куда пойдут, два часа Мага провёл в ванне, и уже ровно двадцать семь минут прошло с того момента, как он распахнул дверцы шкафа и половинки чемодана. А мог бы раскрыть что-нибудь другое. Не то, чтобы это было совсем уж невыносимо. У Миры, уже собравшегося и раскинувшегося на кровати, есть курилка, Тик-ток и отличный вид: особенно увлекательно становится, когда Мага начинает ползать на коленках вокруг чемодана в поисках какой-то там самой нужной футболки и сокрушаться, что её, кажется, на этот раз с собой вот и не взял, но… Время, блядь, ладно? Просто уже время. — Если пиджак, значит, надо рубашку. А у меня нет рубашки. То есть, есть, но я её в прачку не отдал, и теперь она… — С футболкой просто Аллах не велит? — Чё вот ты начинаешь? Если мне — пиджак, ты, может, тогда сразу в платье влезешь, а? Будем на официозе. Мага оборачивается с весёлой ухмылкой — готов делать всё, что угодно, лишь бы не выбирать — и совершает стратегическую ошибку, подставляя рожу: Мира, пристрелянный, через всю комнату метко запускает в неё подушку. — Эй! Сознавая, что сейчас его будут душить его же орудием обстрела, он гибко скатывается с кровати и сам уже шагает к шкафу, чтобы выдернуть отпаренный пиджак. Бедные горничные, они вообще в курсе, что этот пиджак отпаривает каждая в каждом городе, где проводится турнир, и почти всегда их труды проходят даром, потому что Мага берёт его только для афтер-пати? Не время об этом думать, и тем более не время озвучивать это Маге. Они договорились: никакого тильта, никаких разговоров о работе, о Доте, о том, какого героя Мага должен был получить ещё против Пари, чтобы не всосать три по двадцать подряд, и почему Глеб заебал. Прошло уже, обсудили. Мага молчал, нервничал, и орал Мире о том, как его всё заебало. Мира, такой же надломленный, сидел и слушал, в кои-то веки слушал абсолютно спокойно: через год после расставания, на том же самом турнире, почти в тех же самых декорациях, где он трясся и рвал губы в кровь, не зная, как сказать о том, что всё решил и уходит, они теперь просто пытаются разобраться в том, что именно Мага должен надеть на их личное афтер-пати, рассчитанное исключительно на двоих — без дополнительных приглашений, без победителей и без кубков. — Надень. — Мира сдирает пиджак с тремпеля, распахивает его перед Магой приглашающе, как для благородной девицы — пальто, и даже встряхивает, всем своим видом выражая, что самое время сдаваться. — Давай, хотя бы просто посмотрим, ага? Мага, который, возможно, только и ждал, когда за него наконец-то решат его Очень Сложную и Очень Важную Проблему, вздыхает наигранно недовольно, но быстро просовывает руки в рукава. Пиджак садится на плечи, как влитой, но Мира не убирает с них рук, разглаживает невидимые складки на ткани и стряхивает такие же незаметные пылинки, поправляет борты, лацканы, даже пройму сзади, а потом совершает ошибку новичка — переводит взгляд туда, вперёд, где в огромном зеркале они с Магой отражаются оба. Как же давно он не видел Магу в пиджаке. — Что? — Мага нихрена, абсолютно нихрена до сих пор, через три года отношений, не понимает в оттенках его взгляда. Да это и не очень важно. — Не нравится? Давай я всё-таки… Он дёргается из-под рук, и Мира цепким коршуном стискивает когти, то есть, пальцы, на тоненькой подкладке под плечами. Правильно, зачем Маге дубовый огромный подклад, если свои плечи и так широкие? И крепкие, и… Мага откидывает голову, чтобы повернуться к нему, а Мира смотрит на то, как натягиваются жилы на выгнутой шее и как свет преломляется на гранях чуть небритого подбородка, и чувствует себя большим-большим дураком. Ну зачем он такой глупый, зачем решил посмотреть до того, как они вышли за порог номера, к людям, перед которыми стыдно было бы так голодно сглатывать? — Мира, ты… — Мага подается к нему чуть ближе, дёргает за пальцы, лежащие на плече, и, разумеется, врезается в него задом, в ту же секунду всё понимая. — Мир? Серьёзно? — Ну что? Я… Я п-просто, ну… Мира давится словами и пытается вспомнить, куда же, ну куда, блядь, они оба так сильно только что торопились. А Мага всё-таки выворачивается из его хватки, отступает на шаг и осматривает с ног до головы. Ресницы дрожат, губы поджимаются — не до нитки, потому что это физически невозможно, но всё-таки сдерживают ухмылку, у глаз прокладывают себе путь улыбающиеся морщинки-лучики, лукавые и никогда не обещающие Мире ничего светлого и чистого. Только грязное и доброе. — У нас бронь. Ты помнишь? — Помню. Но… Мира шагает за ним следом, тянется, как зачарованный мальчишка за зовом Гамельнского крысолова, влезает ладонями под полы пиджака и сминает в ладонях футболку на рёбрах, скатывается ими, раскрытыми, на прикрытые ремнем тазовые косточки, и никто его не останавливает. По крайней мере, на деле. — И, если мы опоздаем, останемся без нормальной жратвы. — Пойдём за кебабами, похуй. — Ты сам изнылся, что хочешь нормальное свидание. — А теперь я изноюсь, если ты продолжишь п-пиздеть. Можно мне уже?.. Не дожидаясь разрешения, Мира валится на колени, цепляясь за бедра Маги, и смотрит на него так, снизу вверх. А наверху — Боже мой, Боже, блядь, мой — горящие смущением глаза, огромные и блестящие, почти совсем не покрасневшие, но всё-таки тронутые краской щеки, и Мага, в нерешительности вздыхающий, ведёт одной рукой по предплечью другой, закатывая рукав. Такое простое движение. Обнажаются поочерёдно крепкое запястье, острые косточки на нём, жилы под бледной кожей, и Мира неуютно ерзает, сдвигает бедра, облизывает сухие губы, шумно выдыхает через нос, не зная, как это терпеть и что сделать, чтобы не быть идиотом, но всё-таки приткнуться ко всему этому баснословно дорогому великолепию губами. — Почему я не знал, что у тебя… ну, такую… реакцию? Это вызывает? — Ни почему. Я сам н-не знал. И вообще, ничего не вызывает, а ты заткнись, я… Мира сам не знает, почему врёт. Это нормально — быть немножечко фетишистом, когда у тебя в постели регулярно оказывается один конкретный Магомед Халилов, но за то, что у него без всяких поцелуев и предварительных ласк стоит на то, как лежит край рукава на сгибе локтя, как будто всё-таки стыдно. И вдруг Мага начнёт использовать это в своих целях? Пожалуйста, пусть использует. Пусть использует почаще. Мага закатывает и второй рукав, с напряжением во взгляде следя за его лицом и реакцией. Мира пробегается языком по трещинкам на губах снова и старается изобразить хоть что-нибудь достаточно сучье из своей мимики, но проваливается по всем фронтам. — Как ты хочешь? — Я… — Господи, что за вопрос? Он хочет по-всякому, главное — сию секунду. Или нет? — Д-дай мне. Сам. Ну, знаешь… Мага кивает и как-то вдруг расправляет плечи, увеличивается над ним в размерах, превращается в маленькую гору, к которой Мира ходил бы, как самый верный и преданный… Магомед, ладно, похуй. А когда эта невозможная обнаженная рука взмывает над ним и путается в его волосах, прихватывая крепко и ультимативно, возможности придумывать метафоры и вообще даже просто думать он напрочь лишается. Пальцы другой ладони неспешно расстегивают ширинку. Мира вьётся лисицей и вздыхает на каждый новый звук: свистит кожаная лента в пряжке, вжикает змейка, отщелкивается пуговица. Не удерживается на месте — вздергивается, чтобы стащить с Маги расстегнутые штаны, а Мага крепко встряхивает его за собранные в кулаке пряди и оттаскивает назад. — Ты же сказал, чтобы я сам? Терпи теперь. Господи, господи-господи-господи, дай ему, глупому и безнадёжно вмазанному, побольше сил. Одной руки Маге мало, чтобы сразу спустить всё лишнее вниз, но он тянет, а голос его звучит так, что в нём слышится звон. Мага сам сливается с пиджаком и перехватывает его настроение, и Мира дуреет от того, как эта бездушная вещь меняет его, всё сильнее с каждой секундой. Показывается интимно нежная кожа на одном бедре, на другом. Скатывается резинка белья, задирается подол снежно-белой футболки. Мира смотрит, как пациент дурки — свой любимый мультфильм, который готов пересматривать миллионами и миллиардами раз, и недовольно, просяще вздыхает, когда перед носом оказывается тяжело покачивающийся налитый кровью член. — Откроешь рот? Да где ты этому тону научился, собака сутулая? Мира возится, переминаясь коленями по ковру, подползает чуть ближе и, покорный давящей руке на макушке, задирает голову. Шелковые подушечки пальцев Маги трогают его губы, и он пускает их — обхватывает пальцы, проезжается языком по костяшкам, собирает с них соль, усталость и разбитость, все последствия турниров, на которых ты стараешься, но ничего не выигрываешь, поддаётся, когда Мага давит на нижние зубы. Последней каплей становится то, как Мага, обхватывая себя у самого основания, укладывает тяжелую, обжигающе горячую головку ему на выпущенный язык и хрипловато шипит — всё, Мира заканчивается, стонет в голос, несдержанно и так резко, что пугается сам, а потому спешит заткнуться, надеваясь раскрытыми губами на всю длину. Бархатно и пряно, так нежно, так хорошо; Мага въезжает сам, надавливая головкой на щеку, кладёт свои пальцы поверх, проезжаясь по слизистой, и меняет угол — врывается в горло, и без того уже поднывающее потому, что им неведомы другие способы снять первичный стресс. Мира ластится, тянет вакуумом, прижимает язык к набухшим венкам, облизывает каждую, лезет самым кончиком в нежную выемку на вершине и проезжается по уздечке. Мага быстро устаёт от неспешности и лишает его права на самостоятельность, жёстче ухватывая под затылком, набирает бешеный темп и всё смывается перед глазами, превращается в одну неразборчивую смесь хриплых вздохов, коротких стонов, бьющего по голове наслаждения. В какой-то момент всё останавливается. Мага замирает и вытягивается, выгибается в пояснице, вжимая его носом в пах, у Миры течёт мокрое по подбородку и по щекам, он жмурится, сглатывает, но ни единым жестом не пытается вырваться, потому что: — С-секунду. Секунду, Мира, подожди так, мне… Тебе, думает Мира, — всё, что угодно. И взбрыкивает только тогда, когда член на языке заметно и до прозрачности ясно вздрагивает. Нет, абсолютно точно нет, он не хочет, чтобы Мага кончил просто так, когда у него самого до боли стоит. Руки, всё это время цеплявшиеся за бёдра Маги, соскальзывают и обнимают ягодицы. Мира торопливо дорывает все шмотки вниз и с этой стороны, трясущимися пальцами пробегается по ложбинке между, собирая тонкий слой влаги, притыкает подушечки к растянутой, нежной дырке и выбивает вскрик. Мага смотрит на него сверху вниз ошарашенно и даже, кажется, от неожиданности немного возмущенно, но в его лице что-то мгновенно меняется. — Хочешь трахнуть меня в этом, да? Думаешь, разрешу? Мира выпускает зубы, легко проезжаясь ими под головкой, — непрозрачно намекает на то, что, играя в важного властолюбца, можно заиграться и остаться без мужественности. Мага шипит, вздрагивает, блаженно жмурится, а в следующий момент уже стаскивает его с члена. — Давай. Подняться на ноги тяжело — совсем не восемнадцатилетние колени недовольно взнывают, мышцы слабеют и дрожат, но, благо, Мире тотально поебать. Он вырастает над Магой, рывком разворачивает его к себе спиной и пихает его между лопаток на край кровати. Всплеск черной ткани отражается в зеркале. Куда ни посмотри, один сплошной Мага, даже под веками, если прикрыть глаза. Спеленатые черными брюками ноги, прикрытая черными полами пиджака задница, прогнутая поясница, ворох волос. Мира, пытаясь отдышаться, нависает над Магой и запускает в эти волосы пальцы, вжимая его щекой в постель, чтобы посмотреть, как он изогнётся, а Мага ноет недовольно: — Перестань. Укладка же, ну, я… — М-мага, ей с самого начала ничего помочь не могло. — Много ты понимаешь. Не много. На самом деле, Мира не понимает совсем ничего, только то, что ему жизненно важно задрать этот ебучий пиджак и обнажить Магу так, постыдно, откровенно. Тяжелая ткань собирается складками у Маги на пояснице, показывает своё шелковое нутро, и Мира, ухватывая перемазанные гелем прядки покрепче, заставляет Магу повернуться к зеркалу тоже. — Смотри. С-смотри, Мага, какой ты, видишь? Всполохи красных пятен на скулах, дикие глаза, вся эта немыслимая квадратура плеч в уязвимом положении, член, зажатый между бёдрами и текущий прямо на постель — Мира каждую эту деталь выжигает у себя на сетчатке и крошечной татуировкой под рёбрами. А Мага скулит отчаянно и голодно, выставляя зад. — Бля. — Мира недовольно, нетерпеливо цыкает, когда снова касается пальцами мягких мышц входа и осознаёт, что просто так взять нельзя. — Где смазка? — Щас. Щас, я… Только давай сразу? — Больно будет. — Похуй. — Мага… Мага выворачивается, дотягиваясь до подушек — там в последний раз бросили почти истраханный с горя тюбик. Он падает перед Мирой, и вот уже холодное и скользкое течёт у Маги между ягодиц, а он никак не может заставить себя заткнуться. Надо бы. За стенкой люди, которые не записывались на концерт и даже не покупали билеты, но, честно, сейчас плевать абсолютно, они андердоги, вылетели уже тут отовсюду, неужели им нельзя дверью хлопнуть хотя бы погромче вопреки всем тем страдающим фоткам, которые сейчас гуляют по интернету? Вскрик, стон, звонкий шлепок кожи об кожу. Мира знает, что надо делать, когда Мага просит «сразу», и сумасшедший жар обхватывает, обтягивает его так, что даже больно — однажды из-за того, какой Мага вечно голодный, и как ему вечно не хватает скорости, глубины и силы, у него порвётся уздечка. Мире видно, как длинные пальцы стискивают в кулаках простыни, как Мага напрягается всем телом, пропуская его в себя, и как натягивается струной, подаваясь назад. Он отвешивает звонкий, совсем не жалеющий шлепок, оставляет неровный розовый след на бледной ягодице и резким рывком останавливает всякую самодеятельность, а потом тени в ямках на пояснице у Маги изламываются и становятся глубже. Мага кончает первым, даже не притрагиваясь к себе. Глушит крик в подушке, в закушенных костяшках, сжимается всем телом, и от того, каким он становится тугим, Мира тоже заканчивается буквально через пять, семь рассредоточенных, рваных, лишённых единого ритма толчков.

* * *

Они, разумеется, опаздывают. Маге приходится снова идти в душ, снова одеваться, снова сушить то, что он почему-то с гордостью называет прической, хотя по меркам Миры это причина подать на парикмахера жалобу в Европейский суд по правам человека. Пока они ждут такси, маясь от безделья в лобби, Мира достаёт мобилку и делает снимок на память, едва ли Магу предупреждая — просто дергает его за плечо, наводит камеру и жмёт на кнопку, но почему-то даже не нарывается на новую порцию недовольств и жалоб — интересно, конечно, очень, откуда в свежевытраханном Маге берётся такая доброта. И они идут на своё гребанное свидание, потому что абсолютно его заслужили, а уже потом, поздней-поздней ночью, Мира поворачивается на бок и видит, как Мага рядом с ним листает видосы в неверном свете мобильника, даже не замечая, что сложил на него все свои длинные ноги и бессознательно уцепился свободной рукой за его предплечье. Ласковые и знакомые до каждой линии на подушечках пальцы машинально гладят его кожу, так сосредоточенно и небрежно, что грудь распирает от желания рассказать хоть кому-нибудь ещё о том, что ничего не рухнуло — что он счастлив. Это баловство, дурость и так делать нельзя, но Мира уже кликает по кнопке отправки, и у Маги на экране пуш вспыхивает тоже. За такое можно и пизды от него получить, но он только вздергивает голову, лукаво щурясь: — Почему подпись такая? Типа, я опасно выгляжу дохуя? Мира усмехается и кивает, протягивает руку и смахивает челку со лба Маги, касается его щеки, заглядывая в глаза. Конечно, он знает, как правильно переводится его дебильное «most wanted» в нике. И, конечно, он не расскажет вслух о том, что сейчас Мага ощущается как его собственный приз — утешительный, но самый желанный. Но Мага обязательно ощутит это на себе.