Отчет о благосостоянии Сада мостов

Самоконтроль наместника всегда идеален. Даже в приступах тяжелой болезни его лик остается сосредоточенным и прекрасным в своей тихой властности. Акейро никогда не теряет достоинства, никогда не вспыхивает несдержанным гневом. Его ярость тихая, скрытая за вежливым поклоном и церемониальной улыбкой. Его ярость прячется за указами, подписанными князем, и тихими властными повелениями. Восторг Акейро прячется за едва уловимым блеском глаз и светскими речами. Любить наместник боится, но даже страх этот и нечаянную привязанность прячет он за маской вежливости и поклонами глубокими младшего — старшему. Прятал. Но теперь, когда он в крепких руках князя, нет больше привычной прохладной сдержанности. Стыдливый румянец окрашивает щеки лихорадочно, словно нежные маковые лепестки, стекает на шею. Дыхание дрожит на губах, словно в новом приступе кашля, но это не болезнь. Это хуже. Потому что руки князя Юкайгина лежат на его бедрах, не повелительно, не в жесткой хватке, но ласкающе, почти робко, словно медвежьи лапы, боящиеся помять хрупкий, едва распустившийся цветок ириса. — …Касаемо городской больницы… постройка новой идет полным ходом, — Акейро рвано выдыхает, чувствуя, как внутри все сладко сжимается от неосторожного движения ниже, почти до конца. — Через месяц будет возможно объявить об открытии новой городской больницы… Руки князя скользят на талию не в попытке опустить ниже, еще ниже, а лишь в задумчивой трепетной ласке. — Продолжайте, ваша светлость, — ладонь, больше похожая на медвежью лапу, поднимается и убирает налипшую на потный лоб Акейро черную прядь. — Что с лекарями? Голос Юкайгина хриплый, полный невысказанного голода и желания, но одобрительный, словно эта игра на грани между сдержанностью и жаром страсти и самому ему приносит невыразимое удовольствие. Руки Юкайгина осторожные, трепетные, словно Акейро не наместник Сада мостов, не непокорный самой смерти воин, а цветок вишни на ладони, дуновение ветра в руках. Хотя иногда ему самому кажется, что он хрустальный, особенно когда князь смотрит с печальной нежностью, поднимает на руки так, словно Акейро не весит ничего. Акейро опускается ниже, принимая до конца, ощущая, как плоть князя задевает что-то внутри так правильно, так обжигающе, что голос дрожит против воли, вздох срывается на тихий робкий стон. — Я послал письмо известному лекарю из Каэна… — голос Акейро дрогнул так же, как и его бедра, когда он приподнялся, задерживаясь лишь на самом кончике крепкой плоти. — Лекарь Хассэй? — ладонь князя скользнула по шее сзади, то ли лаская, то ли стягивая волосы в тугой хвост, принуждая откинуть голову. — Да, — Акейро простонал, не сдержав удовольствия, когда губы князя очертили линию челюсти, собирая с кожи соленый пот. — Но господин Хассэй прислал отказ, что ж… я… не могу… его винить. Однако… он предложил прислать нескольких своих учеников. Это… лучше… Голос Акейро сорвался окончательно, позволяя тихим редким стонам слетать с губ. Тело болезненно напряглось от невыносимого в своей сладости и остроте желания. Каждое скольжение внутри вызывало приступ сладкой дрожи, вспыхивая молнией по спине до макушки. Ноги дрожали, едва ли позволяя снова подняться и соскользнуть вниз. — Ваша светлость, — голос Юкайгина упал до сладкого медвежьего рыка, от которого жар скатился в живот, заставляя ахнуть. — Достаточно. Губы прижались к губам, и Акейро показалось, что он рассыпается в руках Юкайгина на чистое вожделение и удовольствие. В князе было прекрасно все: от крепких сильных рук, превосходящих в размере тонкие кисти Акейро, до щекочущей в поцелуе кожу наместника бороды. Акейро простонал в губы, и князь, пользуясь моментом уязвимости, обвел манящие сладкие губы наместника языком, притягивая ближе, целуя настойчивее, слаще. Акейро не возражал, сам пропуская в рот язык князя, отвечая на ставший почти неприлично жарким поцелуй. Словно горячее вино с каэнскими специями на языке. От него так же сладко кружится голова и жар охватывает тело, но лишь от поцелуя князя жар скатывается ниже, скручиваясь тугим вожделением. — Вам не хочется… — шепчет Акейро в губы, на миг оторвавшись и пытаясь восстановить торопливое дыхание, — …дослушать… доклад? Ладонь князя скользнула по щеке Акейро, и взгляд стал щемяще нежным, словно смотрел он на самое драгоценное, что только могло быть во всем мире. — Ваша светлость, — он прижал лоб ко лбу Акейро и скользнул обеими ладонями по спине, обнимая, словно закрывая крепким телом от всего мира, — я, конечно, всем сердцем люблю наш город… — охрипший голос дрогнул от сдерживаемого желания, — …но сейчас я хочу услышать ваш голос без сдержанности и официальной сухости… Губы снова скользнули по губам, лаская, оттягивая, прикусывая нежно, но так жадно, словно Юкайгин и правда голодный медведь, охраняющий свой драгоценный цветок. Акейро не сдержал судорожного вздоха. Не так сильно заставляли дрожать от желания медленные покачивания на плоти князя, как его трепетные поцелуи и крепкие пальцы, ласкающие бедра. — Ваше… величество… — простонал Акейро, беспомощно цепляясь за плечи князя и наваливаясь на него всем обмякшим от невыносимого удовольствия телом. До пика было далеко, но ноги уже не слушались, особенно когда плоть задевала что-то внутри, заставляя мир переворачиваться. Юкайгин прикрыл глаза, скользя носом по челюсти на тонкую шею. Акейро запрокинул голову с тихим всхлипом, дрожа от ощущения, что борода князя щекочет чувствительную кожу, а губы влажно скользят ниже, до самого плеча. Болезненный укус заставляет Акейро дрогнуть в крепких объятиях и коротко застонать, царапнув плечи. Боли нет, только удовольствие, от которого плоть мучительно ноет в желании разрядки. Есть в этом терпении и ожидании сладкого удовольствия что-то опьяняющее. — Мой… — дыхание князя обжигает кожу, и Акейро дрожит, обнимая плечи. — Не отдам… Сильные руки скользят на бедра, лаская, придерживая, сминая пальцами мягкую плоть ягодиц, заставляя Акейро ахнуть в губы. Сильные руки поднимают вверх, задерживая лишь на самом краю плоти, чтоб потом позволить Акейро соскользнуть вниз, выгнувшись, словно тетива тугого лука. И снова вверх, чтоб позволить опуститься, и снова, снова. Акейро теряет голову от удовольствия, теряет счет тягучим сладким движениям, от которых дыхание сбивается. Одна из рук Юкайгина покидает бедро Акейро, чтоб мягко обвить дрожащую в напряжении плоть, срывая с губ протяжный стон. — Ваше… величество, — Акейро хмурится, дрожа в сильных руках, царапая плечи, цепляясь дрожащими пальцами за волосы князя, тронутые сединой, — я… Тело вытягивается словно дрожащая тетива, с которой секунду назад сорвалась стрела. Акейро не сдерживает протяжный вскрик, прежде чем опасть на грудь князя, как опадают лепестки с вишни. Дыхание трепещет в груди, а в голове восхитительно пусто. Забываются строки доклада, размытые невыразимым удовольствием. Акейро понимает, что на ресницах дрожит влага, лишь когда князь поднимает подбородок пальцами и скользит губами по щекам, сцеловывая слезинки. Слишком остро, слишком хорошо. Акейро ловит губы губами, уже не торопясь, покачиваясь на волнах ленивой неги. Грудь Юкайгина крепкая, надежная, словно стена. Если бы покой можно было облечь в плоть, он стал бы князем. Таким же степенным и величественным, похожим на медведя. И таким же теплым. Акейро вздыхает долго, пряча сладкий зевок. Веки наливаются свинцовой тяжестью, словно в детстве, когда напился молока с медом и закутался в тяжелое одеяло. — Спите, ваша светлость, — медвежья лапа Юкайгина трепетно касается растрепавшихся шелковых прядей наместника, а губы прижимаются к макушке. — Вы устали. И Акейро кивает, удобно устроив голову на крепком плече, вытянувшись на князе сверху. Сон накрывает его мягким одеялом и смыкает наконец веки наместника. — Люблю вас… — уже засыпая, бормочет он, притираясь щекой к плечу Юкайгина.