Сегодня утром

— Тебе когда-нибудь казалось, что ты вроде и проснулся, но сон от реальности отличить не можешь? Будто всё вокруг вроде как реальное, только тебе все равно хочется себя ущипнуть? Тяжёлая ткань пыльной портьеры медленно соскальзывает по лицу, невесомо цепляясь за трепещущий веер светлых ресниц и ероша волосы на макушке. Голос Гамлета отдаётся эхом в заложенных от тревожного напряжения ушах переливчатой трелью, невесомо цепляя к себе нити распадающейся на части реальности. Гильденстерн помнит вкус крови из прикушенной во сне губы этим утром, когда за ними прислали. Кошмар, замирающий комом в горле еще до того, как ты откроешь глаза, камнем лежащий на часто вздымающейся от недостатка кислорода груди. Вчера было слишком много вина? Вчера было слишком много танцев? Вчера было? Ткань опускается вниз по мозолистым ладоням, мягкими складками шелковых нитей опадая к чужим ногам. Вчера у его ног сидел Розенкранц и, прижимаясь тёплой, раскрасневшейся от вина и веселья щекой к голому, дрожащему бедру, целовал бледную тонкую кожу, сжимая в побелевших от напряжения пальцах ткань чужой рубашки. Вчера мозолистые ладони Гильденстерна скользили вверх по рельефно очерченным мышцам пресса, обводя дорожку тёмных жёстких волос над кромкой белья. Вверх по часто вздымающейся, бледной, усеянной родинками груди, собирая вибрацию рождающихся в её глубине стонов. Вверх по тонкой шее, до сладостного хруста сжимая подвижные хрящи, заставляя чужие прищуренно-игривые глаза распахнуться в накрывающем экстазе. Вверх по щетинистой щеке, очаровательно льнущей к горячей ладони. И вниз — между доверчиво разведённых, предвкушающе подрагивающих худых бёдер, покрытых отметинами предыдущих ночей. Вчера Гильденстерн засыпал, носом уткнувшись в чужое плечо и обнимая Розенкранца со спины, а сегодня утром не смог вспомнить, как их зовут. Грохот чужих шагов вибрацией бьёт в сжимающуюся от беспокойного предвкушения грудь, цепляясь за обрывки смешавшихся в голове воспоминаний. Гильденстерн помнит свет, путающийся в кудрявящихся каштановых волосах, ниспадающих на узкие, почти мальчишеские плечи, скрытые воланами парчи. Звон червонцев, в сотый раз падающих «орлом» на раскрытую ладонь. Смех актёров, филигранно насмехающихся над их бедственным положением и дурачащим неведением. И звук собственного голоса, срывающийся в очередном бессмысленно повторяющемся бессмысленном вопросе. Гильденстерн помнит ещё не расцветшее утро на просёлочной дороге, театральный балаган, придворный шум, сотню упавших «орлом» монет, грустный взгляд голубых, стремительно пустеющих глаз Гамлета и чужое безумие, бормотанием разносящееся по пустынным коридорам замка. И лежащее на каменном возвышении ещё дышащее, ещё живое, ещё дрожащее от чужого присутчтвия, ещё горячее, такое знакомое и родное тело. Глупые вопросы с умным молчанием вместо ответа и лёгкую обиду в скачущем на растянутых гласных голосе, зеркалом отражающуюся во взгляде внимательно прожигающих его серых глаз. Гильденстерн помнит, как Розенкранц сожалел о смерти. Но они оба тогда ещё были живы. Шорох чужих одежд по правую руку от него замирает в горле комом судорожно втянутого в лёгкие воздуха, камнем оседая в сведенном судорогой желудке. Гильденстерн помнит влажность морского ветра, мелкими каплями хлещущего по впалым щекам. Горчащую желчью невыносимую качку. Пронизывающий до костей северный ветер. И тёплые, искусанные губы на синеющих костяшках его обледеневшей руки. Стыдливо спрятавшуюся за облаками луну. И шепот чужого дыхания у виска. Сегодня утром, задолго до рассвета, в бледном свете убывающей луны кто-то, с грохотом тарабаня в закрытые ставни, вырывает его из желанного сна, выкрикивая во весь голос их имена. Розенкранц! Гильденстерн! К вечеру сегодняшнего дня, сжимая в объятиях чужое, дрожащее на ветру тело и прижимаясь губами к каштановым спутанным волосам, следуя на корабле в далекую и существующую ли вообще Англию, Гильденстерн уже не помнит, кто из них кто. Розенкранц? Гильденстерн? И от чего-то так неистово, судорожно припадая губами к чужим, отчаянно раскрывшимся навстречу губам и прижимая ближе ещё горячее, ещё живое тело, знать не очень-то и хочет. — Мне иногда кажется, что я уже давно умер, а всё, что со мной происходит, — нереально. Тяжёлая ткань пыльной портьеры медленно соскальзывает по лицу, невесомо цепляясь за трепещущий веер светлых ресниц и ёроша волосы на макушке. Голос Гамлета отдаётся эхом в заложенных от тревожного напряжения ушах переливчатой трелью, невесомо цепляя к себе нити распадающейся на части реальности. Гильденстерн помнит высыхающую на синеющих губах соль собственных слез в то утро, когда их повесили.