Кава

Работа окончена. Вернее - она сама кончилась. То есть, завтра будет всё та же работа, она никогда не кончается. Просто время, отведенное на нее истекает, и я ухожу. Я и сам не понимаю зачем я это делаю. Да и что я делаю - вот вы спросите, я даже не скажу. Впрочем, это не важно. Просто вроде как надо. Ну там, деньги ( хотя деньги для меня - это что-то номинальное ). А так - ерунда какая-то. Без меня ничего бы не изменилось. Ну а мне и не надо чтоб из-за меня что-то менялось. Просто не волнует это. Всё, работа кончилась. Я иду по улице. Ночь, в городе темно. Воздух холодный, и лицу холодно. Глаза щиплет, они слезятся. Но не мороз. Сыро, но как обычно. Просто сыровато. С двух сторон от меня стены, высокие и без окон. Такая улица между стен. Ну там, есть еще двери. Перила иногда. Над ними небо. То тут то там возникают люди. Стоят, по двое или по трое. Общаются. Кое где светят фонари. Просто из стены торчат и светят. Обе стены изрисованы. И очень высоко изрисованы граффити. Не понимаю, как они умудрились так высоко залезть? На несколько человеческих ростов! Впрочем, рисунки все старые, все это давно нарисовали. И краски выцвели. Даже когда стены мокрые, рисунки всё равно тусклые. Я иду к Каве. Вон она впереди, ждет меня. Кава рослая, высокая. У нее большая грудь. И волосы пышные, черные, густые. Челка на самое лицо, прямо на глаза. Кава очень красивая, ее лицо точеное, правильное, но доброе. У нее родинка под нижней губой. Справа. Ну, то есть для меня справа, для нее - слева. Взгляд Кавы сложно поймать. У нее карие, темные глаза. Но смотрит она все время как будто куда-то очень далеко. И видит что-то другое. У нее лицо такое спокойное, глаза мечтательные, всё мечтательное, они как будто всё время улыбаются, но по губам этого не заметно. Даже когда она просто рядом идет, вот как сейчас, всё время чувствуешь, что она улыбается. Даже когда ее не видишь, смотришь вперед, это передается - ее улыбка. Мы идем смотреть на котят. Это Кава о них узнала и пригласила меня. Нет, мы с ней не вместе, и это не свидание. Сейчас вообще уже почти никто не вместе. Мы не брат и сестра, мы не жених и невеста, как назвали бы это наши предки. Предки в смысле исторические предки, не родители конечно. Мы никогда не спали вместе - это же просто отвратительно. Мы просто часто бываем вдвоем. Как-то просто ни с кем больше не получается ( да и не хочется ) а друг с другом получается. Так вот мы идем смотреть на котят. Они маленькие, пушистые. Бестолково тычатся в своей коробке на подстилке. У них маленькие лапки, огромные, ненастоящие какие-то глазки, смотришь на котят, и не веришь, что они живые. Игрушечные какие-то, они как игрушки. Но двигаются, и на мир смотрят своими глазками. Берешь котенка на руки, он удивленно озирается, вертит маленькой ушастой головой, весь как-то двигается в руках. Кава смотрит на них завороженно. И, конечно, как всегда улыбается не улыбаясь... сложно сказать. Она тоже берет котенка, как бы за подмышки, смотрит на него. Кава как и я сидит над коробкой на корточках. Ее черные волосы как бы магнитятся к котенку. У нее мягкий на вид рот. А глаза сейчас кажутся совсем черными, только очень красивой формы. Ну, мы же не одни пришли на котят посмотреть. Вон сколько людей пришло. Сколько узнали тайком - и ничего. Котята на месте. Мужик, который их кормит, заботится о них, лысый такой, в обносках но чистый, с добрым, мягким лицом, чередует людей чтобы все желающие смогли посмотреть на них, пообщаться с ними. А желающих много - кто его знает, что будет завтра. Больше этим вечером и заняться-то нечем. Мы ходим по улицам с Кавой, иногда говорим, чаще молчим. Она мечтает о чем-то ( всё время мечтает ) и я ловлю ее улыбку. К концу вечера Кава и пушистое, всякое мягкое и теплое ( и живое... ) забивает, заливает меня целиком. И я и Кава молчим. Всё уже понятно. Осталось одно только дело. Мы идем в лабораторию ( в поликлинику? ). Идем добровольно. То есть нас никто не заставляет, но мы и не можем не идти. Так получилось. Всё так делают. Ну, по крайней мере здесь. Двери открываются. Там пахнет чем-то химическим, как в больнице. Привычно, но всё равно неприятно. В лаборатории сегодня пустынно. Никого кроме нас с Кавой. Ну и еще два менеджера. Непонятно, почему их называют менеджерами, они же ни чем не управляют? Наверное, так просто повелось. Назвали когда-то и забыли переименовать. Такое бывает. Менеджеры тонкие, только головы у них огромные, как пивные бочонки. В принципе, их тоже можно назвать красивыми, у них у обоих правильные черты лица. Оба в очках с квадратными, но немножко округлыми, толстыми стеклами. Какая-то растительность на голове как будто болтного цвета, но лбы открыты, большие лбы. Массивные. А волосы ене очень ухоженные, такими штормовыми волнами лежат на голове, комочками. Оба тонкие, да, но один совсем тонкий, другой повыше и погрузнее. Они не близнецы, но почему-то очень похожи. Ходят в простой одежне, никаких белых халатов, брюки, ботинки, свитера. Всё какое-то вздыбленное, волнообразное. Лица у них строгие, сосредоточенные. Но есть в них и отсутствие. Совсем не такое как у Кавы. Не отрешенность, а какая-то погруженность в себя. Оба делают дело почти не переговариваясь. Я иду первым. Сажусь в кресло, менеджеры хлопочут вокруг меня со своими этими лицами, очками и отрешенность. То есть, погруженностью в себя. Впрочем, без разницы. Мне на голову надевают шлем, и это начинается. Мне не больно, никакого дискомфорта. Ничего не гудит в комнате. Только чувствую подступающую слабость, ну да это всегда так, скоро пройдет. И всё. Потом идет Кава. Ну, тоже самое. А потом из трубы, похожей на мусоропровод, начинают появляться вещи. Падают оттуда. Мы садимся на пол и разгребаем их. Менеджеры не обращают на нас внимания, они заняты своими делами. А мы сидим в углу комнаты, на таких матях мягких, рядом с этой трубой-дырой. Вокруг трубы еще разбросаны пуфики, обитые чем-то мягким, матерчатым табуретки на колёсиках, но нам они не нужны. Нам с Кавой на матах удобнее. Эти вещи - всё то что сегодня вытащили из нас, и то что нам Отдали. Это наше по закону. Вот плюшевые котятки, точь в точь как те, что мы видели сегодня. Вот целая куча небольших плотных бумажек. А на них Кава. Смотрит направо, смотрит налево, смотрит на котенка, которого держит в руках за подмышки, смотрит на мужика, который с котятами, вот она с прикрытыми своими глазами черными, а ветер ее волосы треплет. Полно таких картинок. А вот и я глазами Кавы. Тоже много картинок. Вот еще диски, на них записаны видео с нашим сегодняшим днём. Не всё, конечно, только избранные моменты. Вот маленькие стеклянные баночки, с две фаланги длинной и чуть шире пальца. В ней вода.Она такая же сырая и холодная как та, что витала сегодня в воздухе и заставляла меня мерзнуть. Мне она вообще-то не нужна. А вот и осколок стены из какого-то непонятного легкого материала. Пластика или пенопласта. Он с две ладони размером, ну чуть побольше. Красиво по краям выступают кирпичики. А шириной он, ну скажем с теже две фаланги. И на самой стене - граффити, наверное какое-то из тех что мне особо запомнилось, отложилось как-то сегодня. А у Кавы - мягкая тряпочка, точь-в-точь подстилка у тех котят, только чище и цветастее, не то полотенце, не то шарф, и такая же коробка как у котят, только не драная и не из картона, а из чего-то другого. Выглядит почему-то как кукольный домик. В нее можно положить кукольного котенка, и даже постелить ему подстилку. А можно и не класть. Кава выглядт очень счастливой и с теплотой трогает и рассматривает все вещи. Каждый из нас берет по нескольким котятам, кучу картонок, диски, и я свои баночки и стену, а Кава коробку и тряпочку. Мы расплачиваемся с менеджерами ( а говорят скоро будут всё это давать бесплатно ) и, сгребя в охапку свои вещи, выходим из лаборатории, улыбающиеся. Я очень устал, и я знаю что Кава - тоже. Мы добредаем до своих квартир и, попрощавшись вежливо и тепло, расходимся по домам. Дома же я раскладываю свои вещи. Они всем хороши, и несут в себе все переживания, к которым мы прикоснулись, которые мы ощутили сегодня. Всё есть - и сырость, и стена, и котята, и куча лиц, много Кавы, хотя мне и не бывает много. И только ощущение того, что котята - живые, теплота их тел, делось куда-то. Непонятно, почему... ( я уверен что и Кава почувствовала это ). Стараюсь не думать об этом и поскорее ложусь спать. Завтра ведь опять на работу. Я знаю что моё тело травмировано. Там что-то внутри повреждено, поломано. Так было... надо? Ну, когда я выбирал себе этот путь, этот стиль жизни... в общем-то, то существование, которое я сейчас веду, то выбора не осталось. Я не помню ничего. Никаких плохих воспоминаний тоже нет. Там стена, в прошлом. Я могу лишь угадывать, но думаю, что угадываю я верно. Мне причинили какой--то ущерб, я его чувствую. Это было что-то разительное. Где-то что-то пронзило меня и раскололо внутри. Наверное, было очень больно. И страшно. Но я ведь пошел на это добровольно. А сейчас ведь уже не больно. И теперь я занимаю то положение, которое я выбрал. Ежедневно из меня и таких как я вынимают все что мы переживаем. Тонны чувств, воспоминаний, ощущений уходят куда-то далеко через эту машину. Все эти тонны кто-то впитывает, их в кого-то выливают. Там, по ту сторону совсем другие люди. Они ярко одеты, держат бокалы в руках, они садятся в кресла и на них надевают шлемы. Они закрывают глаза от удовольствия и приоткрывают рты. И в них вливают всё это, сразу от сотен людей. В них вливают всё разом или опосредованно, вливают кусками. А высосав из нас, нам машина отдает вещами. Это всё хорошие вещи. Я об этом обо всём думаю, когда иду с работы. Мы с Кавой сегодня встречаемся и направляемся в кафе. Кафе - это такое здание на углу улицы, угол от первого этажа высокого как небо дома, прямыми серыми стенами уходящего вверх, вверх, вверх. Это такая стеклянная от пола до второго этажа выемка, чуть внутри здания. Из кафе струится жёлтый свет, и глядя на него с тёмной и сырой улицы становится как-то тоскливо и одиноко. Внутри много людей, торжественно замедленная суета, тепло, а снаружи холодно и зябко, пустынно, темно, мы чувствуем что это недостаток, когда ты там. Кафе дразнит тебя. И это недобрая дразнилка злого ребёнка, желающего обмануть тебя и обменять что-то хорошее, что есть у тебя на что-то плохое что не нужно ему. И ещё посмеяться над тобой в конце. Болтая, мы входим внутрь. Сразу обдают светом и жаром. Кажется, что на тебя все смотрят, хотя никому точно нет дела. Мы садимся и оглядываемся. Кафе как кафе. Целиком медово-медное, светится тусклыми рыжими лампами, разбросанными вальяжно то тут, то там, безо всякого порядка. Практически все линии - прямые. Несколько волнистых мелких линий на всё кафе и только. Но эти волны - странные, зажатые, очень выверенные. Они словно придумали своё волнообразное королевство, чтобы стать прямыми, их почти разогнули и причесали. И теперь они такие же, как прямые, только смотрят какими-то очумелыми глазами, словно пытаются понять, как это с ними произошло. Но осанку держат какую надо. Мы оглядываемся украдкой. Люди почти за всеми столиками какие-то съежившиеся, серые в этом мглистом мире, словно полусвет усыпил и загипнотизировал их. Люди едят, и едят, и едят, молча и угрюмо жуют, каждый думает о чём-то своём. Друг на друга стараются не смотреть. Мы и сами толком не понимаем, зачем мы здесь. По крайней мере, ни мне, ни Каве этого не надо. Как только выходим на улицу, морок сразу сходит. Влажный ветерок дует в лицо и мне, и ей, Кава жмурится и улыбается, волосы у нее мотает в разные стороны, то чуть-чуть загородят лицо, то чуть-чуть приоткрывают его. Они какие-то странные, словно раздвигают собой всю эту ночь и холод, и все это не может её коснуться, даже приблизиться боится. Идём в лабораторию. Там всё как обычно, снова никого нет в это время. Только те же двое менеджеров. В лаборатории светлее, чем в кафе, и свет совсем другой, более холодный, лимонный, иногда как будто синеватый. Ты со всех сторон виде и она, лаборатория, изучает тебя, как вещь. Я вновь очень устаю, теперь Кава. Более высокий менеджер хмурится. Голова у него большая, потому что они, как и ярко одетые люди, принимают в себя эти реки и моря, и у ярко одетых тоже комично раздутые черепа, даже у женщин. Нет, смотрится гармонично, никакого гротеска, но всё же, они такие большие... Я дождался Каву. Вещей сегодня не много, в основном кружки. Коричневые, оранжевые, с узорами, разводами, нескольких приятно сочетаемых оттенков ( салатовый, серый, коричневый как шоколад и коричневый как светлый кофе, словно шершавый на вид, с точечными вкраплениями, и ещё зелёный, как молодой лист ), ещё фонарики, дающее разные оттенки оранжевого, и одна красивая, как будто очень старая бумажная этикетка. Мы забираем всё это, расплачиваемся с менеджерами и уходим. Молча доходим до наших домов - они рядом, тихонько прощаемся и расходимся. Словно что-то придавило сегодня. Мне даже лень разбирать всё это барахло. Сваливаю его аккуратно в груду другого неразобранного барахла и ложусь в постель. Долго лежу, а сон почему-то не приходит. Лежу на спине, рассматриваю трещины на потолке ( луна сегодня яркая ). Трещина интересная. Поперёк всего потолка идёт, как замысловатая повесть. В ней есть закономерности, похожие на полуострова, какой-то ритм, ответвления. Слева от меня она ещё ничего, а прямо надо мною разверзлась во всю. Внимательно изучаю её и нахожу в ней много нового. Похоже, она развивается. Я её всегда ту вижу, она надо мной сколько себя помню. ПО центру как будто какая-то блямба, набухлость. И та часть потолка, что с одной стороны от трещины чуть выше другой стороны. Более высокая сторона у меня над головой, а более низкая - от шеи и ниже. Как будто её специально кто-то прочертил. Странная в общем трещина. Сегодня вообще ничего нет. Даже на работе после почти бессонной ночи ничто не задевало меня. Усталость так и не ушла, а ведь скоро опять в лабораторию. Со мной такое в первый раз. Кава тоже усталая. Сегодня даже улыбки нет. Даже на лице. Даже блёклой. Мы бредём по улицам. Бредём без цели. Сегодня ничего нет. Нигде. Даже кафе закрыто. Мы смотрит на окна и огни улиц. На чёрном фоне они смотрятся очень красиво, как драгоценные камни, но всё же этого мало. Есть в городе и его огнях какая-то недвижимость, статичность. Всё мерцает... и всё по-прежнему. Мы с Кавой работаем весь световой день. С утра и пока не стемнеет. Мы так уже много лет не видели дня на улице. Я уже не помню, гулял ли я когда-нибудь по городу, и чтобы солнце над головой. Или хотя бы тучи. А слышал, что где-то всё не так, и день длится долго, и после работы ещё можно застать солнце. Не знаю, кто они, но наверняка им это очень помогает. На улице людей не много. Все уже попрятались по домам - сразу после работы и домой. Но те кто есть так и стоят как и раньше группочками, по двое, по трое. С чужими не разговаривают. Остерегаются. Ветер дует, всё такой же влажный и холодный. Кава молчит. Я чувствою что и она видит всю эту пустоту и не может не думать о ней. Её вернули из её мечтательного мира пустоте. Пока вокруг хоть что-то происходит, она могла это перемагнитить, переосмыслить. И всегда была её улыбка, ощущение её присутствия, теплого, сильного, заряжающего... Но сейчас... Время тянется очень долго. Мы даже не говорим. Просто вместе ходим. Пора. В лаборатории опять никого кроме нас и двух менеджеров. Всё то же. Первой почему-то вызывается Кава. Я соглашаюсь. Может, ей интересно, что выдаст машина в ответ на сегодняшний день?.. Теперь иду я. Мне надевают шлем на голову. В который уже раз? Каву почему-то они слушали долго. И обычно непроницаемые лица менеджеров исказила гримаса неприятия. Злобности, тупого упрямства. Они проводят какие-то манипуляции с пультом управления, смотрят на лампы... Но ничего, результат их явно расстроил. Теперь, когда по шлемом я, они так же молча крутят ручки и жмут на рукоятки, стараясь придать лицам серьёзность и значительность. Я только сейчас заметил, как глупо они выглядят. Машина не гудит. Я вообще ничего не чувствую кроме сильной слабости и скуки. Но стены просто звенят от напряжения. Менеджеры звенят. Они не принимают меня, долго смотрят в меня, что-то ищут во мне и нне находят. Или наоборот, находят то, что не хотят брать а не взять не могут, потому что так устроены. Сегодняшняя процедура длится очень долго. Но и она, наконец, заканчивается. Мы с Кавой подходим к трубе и ждём, что же она выплюнет. Машина думает долго. И наконец из трубы высыпаются и тяжело, как песок, падают блёстки. Кучка блёсток, аккуратная, и не летучая, лежит на полу, и мы на неё смотрим. Вот и всё. Мы долго пытаемся понять себя. То есть, ничего не делаем, просто тупо таращимся. Наверное, во всём виновата слабость. Мы просто не понимаем чего-то? В любом случае, мы собираем эту горстку и расплатившись, выходим на улицу. Скорее домой, лечь. Мы оба думаем об одном и том же, а над загадкой сегодняшнего дня и не думаем вовсе. Чем ближе дом, тем тяжелее идти. Сырость сменилась на пронзительный холод. Мы торопливо ( но с сожалением ) прощаемся. Я поднимаюсь по лестнице, вхожу в мою квартиру, где никогда ничего не было, кроме кровати, люстры и стола, заваленного барахлом, и скорее ложусь в постель. Я так устал, что глаза закрываются сами. Вдруг мне стало так легко и ясно! Во мне больше нет тревоги. Масса воспоминаний, при чём из детства, которого я и не помнил, наваливаются на меня! Мама, родные, друзья, Кава, которую я, оказывается, знал ещё маленькой. Всё, что гнело меня, осталось там, внизу, где лежит моё бесполезное тело. Я больше никогда не вернусь туда. Пусть там и остаются эти бесполезные потоки информации, нелепых переживаний, эта грязная лужа, в которой никто ничем не дорожит всерьёз. Я разом вернулся к себе, и я свеж и чист, ни боли, ни усталости. Я чувствую что и Кава тут рядом со мной, и она улыбается, так ярко улыбается что мне тепло, жарко! Она говорит мне о много и я, не чувствуя в себе никакого барьера, говорю ей о многом... и так будем всегда... И мы летим рядом по теплым, уютным и очень неспокойным волнам туда, где нас уже давно ждут.