На что ты смотришь

      - На что смотришь?       - Да так… - Миша затянулся и отвернулся, глядя куда-то вдаль. Прямо с утра он был какой-то вялый, отсутствующий, на нее реагировал через раз, и Олю это беспокоило. В глубине души она вообще думала, что не надо было им тащиться на этот фестиваль, в жару и толпу, но группа уже была заявлена, Мишка, несмотря на свое плохое самочувствие и плохое в последнее время настроение – согласился. Оля договорилась на работе, договорилась с родителями и поскакала в Москву, чтобы не бросать его одного. И вот они теперь стоят за кулисами и ждут, ждут, ждут... Потом отыграют, а потом уже главным будет вовремя забрать его домой, от всех этих пьяных компаний, а то закружит…       - Ты сегодня выглядишь как-то, ммм, по-другому – рукой с зажатой сигаретой Миша плавно обрисовал в воздухе это «по-другому» в районе ее груди.       - Так я без лифчика – рассмеялась Оля – Жарко, неохота лишний слой поролона на себе таскать.       - Свободу сиськам – кивнул Миша задумчиво – Настоящий панк.       - Мих, ты тут?       - А, что? – он обернулся на голос, заулыбался и, кинув бычок, ушел в толпу, оставив Олю морщиться от духоты и громких басов и беспокоиться.             ***       Фестиваль обернулся настоящим кошмаром – куда хуже, чем Оля могла предположить утром. Вплоть до их выступления все шло ничего, не считая того, что Миша вел себя все более странно и постоянно порывался от нее убежать, и в целом своим бледным как привидение и всклокоченным видом провоцировал странные улыбки и шепотки вокруг – в какой-то момент до Олиного слуха донеслось, мол, сколько по-твоему он еще протянет, месяца три? – она разозлилась страшно, но не смогла понять, кто именно это сказал. Плюс ко всему ей было грустно и одиноко, ее здесь никто не знал, она тоже никого не знала, и к ней никто не относился всерьез. Только Андрей, на которого она натыкалась то здесь, то там был милым и приветливым, и Балу еще. Но и их больше интересовали разговоры с другими музыкантами.       И тут прогремел взрыв. Они его не слышали за общим шумом – толпа как раз заорала, приветствуя на сцене группу «Король и шут», и Оля не сразу поняла, что что-то не так, как и все остальные. Только, когда засуетились организаторы и появилась милиция, она начала подозревать, что что-то произошло, но что именно – все еще было непонятно. Только, когда краем уха она услышала «…бомба в толпе…», до нее дошло, и тут же пробежал мороз по коже. Где-то только что произошел взрыв, погибли люди, наверняка, многих ранило, а тут на сцене развеселые песни про лесников и скоморохов продолжаются, как ни в чем не бывало, толпа орет, барабаны стучат, от гитарного перегруза вибрирует сцена, а что если сейчас еще что-нибудь взорвется? Прямо там, где стоит она? Или на сцене, где Миша? Или в толпе зрителей?       Все забегали, как потревоженные муравьи, Оля заметила, как к Гордею, который стоял, притоптывая ногой, подошел спецназовец и что-то сказал на ухо, Гордей кивнул и пошел к выходу на сцену. Все было непонятно, тревожно и страшно. Оля сглотнула и вдруг поняла, что ужасно хочет пить, а еще больше – оказаться как можно дальше от этого места, вдвоем с Мишей.        Группа благополучно отыграла сет, получила свою долю оваций и ушла со сцены, на которую уже готовились выйти ведущие, чтобы объявить следующую.       - Что происходит? Что случилось? – спрашивала она всех, одновременно пытаясь выловить Мишу в тут же окружившей их возбужденной жестикулирующей толпе. Через секунду он нашелся, и она крепко сжала его руку – горячую, потную. Несмотря на порозовевшие щеки, взгляд у него был такой же погруженный в себя, сигарета в правой руке чуть подрагивала.       - Они что, продолжить решили? – нахмурился Ренегат – Совсем уже?       - Наоборот, правильно – заметил Яша – Если сейчас сказать, что был взрыв, все ломанутся, начнется паника, давка, и будет вторая Ходынка. Нет уж, пускай все доиграют…       - Черные, бля, ненавижу их… - бормотал Миша себе под нос.       Оля вдруг почувствовала, что дрожит сама, ей резко стало холодно, несмотря на царившую вокруг духоту, и она потянула Мишу к себе, мол, пойдем. Он все так же бездумно послушался, и они пошли к металлической лестнице, которая вела со сцены вниз к палаткам музыкантов. На земле стало чуть полегче: Миша не захотел идти в душную палатку и прилег прямо на траву, Оля принесла им обоим по стакану безбожно дорогого и теплого пива, и села рядом. Потянулось томительное ожидание: милиция и военные ходили туда-сюда, ничего никому не объясняя, известно было только, что все оцеплено, и никого не впускают и не выпускают. Периодически к ним кто-то подходил поздороваться и перекинуться парой слов или сделать фото, было все также жарко, душно, неудобно, тревожно, и, как всегда в таких случаях, казалось, что время никуда не двигается. Кого-то из группы позвали на пресс-конференцию, Миша, к счастью, не пошел.       Но понемногу Олю начало отпускать. Они с Мишей больше молчали, изредка перекидываясь пустыми фразами – в толпе особо не поговоришь, да и просто уже очень хотелось отсюда уйти, но она заметила, что то ли под влиянием пива, то ли свежего воздуха он немного приободрился и, опираясь на локоть, рассматривал ее с легкой лукавой искоркой в глазах, которая ей так нравилась.       - Что-то они погрустнели у тебя – вдруг сказал он вполголоса.       - Кто погрустнел?       - Сиськи – Миша ухмыльнулся, Оля улыбнулась в ответ – Надо их развеселить.       - Ну не здесь же! – она засмеялась.       - Не зде-е-е-сь – Миша зевнул и растянулся на траве, задев рукой ее колено – Но надо.       - Хорошо, я тебе напомню, как до дома доберемся.       - Долго ждать-то…       - А я тебе предлагала гостиницу снять на ночь. Погуляли бы по Москве завтра, а потом уж домой.       - Так я это… - Миша снова зевнул и почесал голову: иглы окончательно распались, и теперь он походил на домовенка Кузю.       Вечером их наконец отпустили – на поезд в Питер они уже опоздали, но Гордей подсуетился и через какие-то связи достал всем билеты на самолет. До рейса в Питер оставалось всего ничего, поэтому ни посидеть в ресторане, ни погудеть с дружественными московскими панками никто не успевал, чему Оля в глубине души обрадовалась. Скорей бы домой, капельницы ставить надо…        Группа загрузилась в автобус, и Оля с облегчением откинулась на спинку сиденья с застиранной салфеткой-подголовником и вытянула ноги. Миша плюхнулся рядом и повторил ее жест. Обычная постконцертная болтовня текла вялым ручейком, а потом и вовсе сошла на нет: все были слишком пришиблены случившимся, усталы и наполовину пьяны. Дальнейший путь домой превратился для Оли в однообразную маету, прерываемую редкими всплесками активности: регистрация – ожидание, посадка – ожидание, полет – ожидание. Правда, в самолете она задремала, и это скрасило полет, но потом все равно пришлось ждать пока выедет багаж на ленте, пока то, пока се.       Ее машина осталась на стоянке у Московского вокзала, поэтому от аэропорта они взяли такси.       - Ну че, за сколько долетим, шеф? – спросил приободрившийся за время полета Миша?        - Ну так, минут за трицтьпять – пожал плечами водила – А если поторопиться, то и за двацть можно… - добавил он, очевидно, намекая на оплату сверх тарифа, но Оля махнула рукой – в данных обстоятельствах уже неважно, эти пятнадцать минут разницы им никакой роли не сыграют.       В такси Миша улегся головой ей на плечо, слегка щекоча жесткими из-за остатков лака волосами, она взяла его за руку. Мимо несся ночной город, фонари, вывески, реклама быстрыми неоновыми вспышками заглядывали в салон, освещая их усталые лица, в голове медленно бродили усталые мысли. Миша зашевелился, и вдруг его вторая рука уверенно легла ей на грудь, и завозилась, поглаживая.       - Мишк, ты что…       - Я ничего – пробормотал он ей в ухо – А ты чего?       - Тьфу на тебя – хихикнула Оля, выворачиваясь из объятий и быстро глянула в зеркало заднего вида – не заметил ли таксист чего, но нет, он смотрел на дорогу, и на них вроде бы никак не косился. Откровенность и смелость Мишкиных ласк ее и смутила, и возбудила: ей было приятно, что после всего, что сегодня было и вопреки своему плохому самочувствию и мрачному настроению, он все-таки вспомнил про свое обещание «повеселить сиськи», и что вообще был способен на что-то эдакое, но все-таки не в машине же…       Покружив по дворам, такси остановилось у неприметной панельки: Миша снял эту квартиру буквально за неделю до фестиваля, чтобы «не щемиться как малолеткам от родителей», как он пояснил Оле. Само жилье ей понравилось не очень, но идею она поддержала: заниматься любовью, когда за стенкой мама с папой спят, неважно чьи, было как-то неудобно. Миша рассчитался с таксистом пачкой мятых купюр, и они вышли на свежий ночной воздух. Несмотря на усталость, идти домой сразу не хотелось, и Миша закурил, слегка поводя затекшей шеей. Но постоять спокойно им не удалось – с затянутого тяжелыми облаками неба внезапно и щедро, как это бывает в Петербурге, ливанул дождь.       - Бежим-бежим-бежим! – крикнула Оля и в три прыжка преодолела короткое расстояние до парадной. Они спрятались под козырьком, Миша затянулся сигаретой, которая чудом не вымокла, рассмеялся, а потом вдруг отбросил ее прочь, обхватил Олино лицо и начал целовать: губы, щеки, нос, шею, а потом и грудь – прямо сквозь ткань топика. Она рассмеялась в ответ, но потом задохнулась и выгнулась, а дождь зашумел еще сильнее, превратившись в стену воды, которая отделила их от всего мира. Мишины руки – теплые, большие – пробрались под топ, поглаживая и лаская, и он поцеловал ее с такой силой, что у нее даже губы заболели. Наконец, Миша оторвался от нее, погладил одним пальцем по щеке и сказал торжествующе и хитро:       - Ну вот!       - Что вот?       - Повеселели! Значит, все не зря – и, наклонившись, быстро и звонко поцеловал каждую по очереди и осторожно опустил вниз маечку.       - Идем домой, да?       - Идем, да.       Они поднялись наверх, Оля по-быстрому раскидала самое необходимое из вещей, поставила чайник, выдала Мише разнообразные таблетки и пошла готовить капельницу: ничего сложно там не было, а иглу он мог ввести себе и сам (хотя от одной мысли об этом умении ее продолжало передергивать внутри), и следующие полчаса она сидела рядом с кружкой чая, а по телевизору еле слышно шуршал ночной эфир – какая-то мелодрама, просто, чтобы не так скучно было. Наконец, процедура закончилась, Оля принялась убирать все, а Миша сходил в душ и забрался под одеяло – только голова видна да глаза слегка поблескивают как у кота.       - Полежи со мной.       - Сейчас, да.       - Угу.       Оля уже и сама устала как собака, с семи утра на ногах, поэтому, по-быстрому переделав все необходимое, отправилась в ванну – какое же это наслаждение, залезть под прохладный душ, когда тело уже все зудит от засохшего пота и пыли! И не меньшее – улечься голышом под тонкое одеяло, вытянуться во весь рост рядом с теплым любимым телом, прижаться потеснее, слегка царапнув кончиками пальцев на ногах его ступню, так, чтобы он дернулся и заворчал. Миша уже почти спал, но, почувствовав ее рядом, повернулся к ней и, обхватив рукой, подгреб поближе к себе. От него пахло въевшимся табаком, мылом и самим Мишей – теплый немного пряный запах с нотками пива и медицинского спирта. Тяжелый был день. Но завтра будет лучше.       - А знаешь, что – вдруг выдал он в тишине – Ты так почаще ходи. Все-таки мужик у тебя панк, не кто-нибудь.