Снегопад

¸.•*¨*•.¸¸.•*¨*•.¸¸.•*¨*•.¸

      Одри чувствовала, как силы утекали из тела, словно песок сыпался сквозь пальцы. Каждое движение давалось всё тяжелее: руки наливались свинцом, ноги почти не слушались. Яд медленно отравлял кровь, оставляя после себя дрожь и пустоту. Когда из груди вырвался кашель, на губах остался терпкий металлический привкус.       Даже умирая, её мысли цеплялись за Микаэля. Где‑то впереди, в клубах дыма и криках битвы, она различала его силуэт. Сердце защемило; по щекам катились слёзы. Одри вспоминала его смех — тёплый, как солнце после дождя; его руки, что согревали самые тёмные вечера; его взгляд, полный заботы и бесконечной любви, способный прогнать страх.       — Микаэль… — Губы едва дрогнули, звук был тише дыхания. — Я так хотела, чтобы ты был рядом…       Она смотрела на него в последний раз, но уже через пелену. Ей хотелось броситься к нему, обнять, сказать, что всё будет хорошо. Но тело стало предателем. Сердце знало: он не простит себе её смерти. И ничто не спасёт его от этой боли.       Каждый вдох становился испытанием, но в этом слабом дыхании ещё жила её любовь. Она мысленно тянулась к нему, сжимала его ладонь, шептала в пустоту: «Я здесь… хоть и уйду навсегда…» И больше всего молила небеса о том, чтобы он не винил себя. Но Одри знала — он будет.       Белая пелена застилала глаза. В мыслях вспыхивали обрывки счастья — их самые ценные мгновения:       «Доброе утро, душа моя…»       «Ни в аду, ни на небесах — я не встречал никого прекраснее».       «Я нашёл способ забрать нас в Снежную Долину — туда, где не будет ни смерти, ни бессмертия».       «Я мечтаю увидеть тебя в свадебном платье — у алтаря, в моих руках».       Одри простонала, и этот стон был наполнен скорбью о несбывшейся жизни. Она оплакивала себя, но ещё сильнее — его. Его мечты, которые разбьются о её смерть. Его сердце, которому придётся носить её тень.       Слабость становилась невыносимой, но Одри всё же собрала силы, чтобы ещё раз взглянуть на любимого. Запомнить его силуэт. Его лицо. Его крылья, сияющие в бою. И она позволила сознанию раствориться в темноте, оставив после себя только любовь… и бесконечное сожаление.       В тот же миг уставший и израненный архангел резко замер. В груди вспыхнула резкая боль, словно невидимый удар выбил из него дыхание. Предчувствие — тяжёлое и смертельное — накрыло его с головой, и впервые за тысячелетия Микаэль познал страх.       — Держись, душа моя… Я скоро вернусь за тобой, — прохрипел он, прижимая руку к груди.       Он отыскал раненого Давида и, вложив в него часть своей силы, приказал вызвать демона — пусть тот перенесёт всех астрейцев и Одри в Снежную Долину. Сам же архангел повернулся к Рафаилу, чей огонёк жизни ещё теплился.       А когда сделка была заключена, и слова договора сорвались с уст Давида, тьма сомкнулась над ними, безжалостная и холодная, поглотив всех до последнего.

¸.•*¨*•.¸♪¸.•*¨*•.¸¸.•*¨*•.¸

      Снежная Долина встречала их мёртвой тишиной. Белизна скрывала следы недавней битвы, но отвратительный запах крови всё ещё стоял в воздухе. Когда зрение привыкло к свету, архангел с трудом приподнялся и, взглядом выискивая знакомую, родную фигуру, осмотрел Долину. Но нигде её не было: лишь астрейцы, постепенно приходившие в себя в разных уголках Долины.       В мыслях пронеслось первое и единственное: «Одри… где ты? Наверное, замёрзла…» Эта мысль больно кольнула; к счастью, сам он не ощущал холода — Микаэль умел держать тепло в себе. Но она… она ведь человек.       В его глазах мелькнуло облегчение: наконец-то больше никакого долга, никаких преград, теперь никто и ничто не сможет разлучить их. Он хотел только одного — быть с ней навсегда.       Он остановился возле сада, где среди снега алыми реками цвели розы. Их сладкий запах врезался в память, и улыбка сама тронула губы. «Одри, здесь тебе очень понравится…»       Но улыбка погасла в тот миг, когда он увидел её — худенькую, измученную, слишком неподвижную. Сердце опустилось в пятки. «Нет… пусть это просто слабость от переноса. Она ведь человек, ей нужно чуть больше времени…»       — Одри… — голос сорвался, предательски дрогнув.       Он бросился к ней, упал на колени, осторожно уложил её голову на бёдра, дрожащая ладонь легла на её грудь. И в ту же секунду страшное подозрение подтвердилось: в ней не было ни капли жизни.       — Нет... нет... слышишь? Я здесь… дыши, любимая! — его слова ломались, а из‑под пальцев вырывалось золотое сияние.       Микаэль вливал в неё силу — всю, без остатка. Сердце архангела билось в такт её остывающим венам, а минуты растягивались в вечность, но тело не отзывалось. Снег жадно впитывал свет, и казалось, что сама Долина безжалостно гасила его дар.       — Открой глаза… ну же… — его шёпот звучал как молитва. — Одри… пожалуйста… Не-е-е-ет!..       Слёзы текли по лицу архангела, обжигая кожу, и он отказывался верить в происходящее. Только ветер нежно трогал её волосы, словно сам мир пытался подарить ему иллюзию жизни. Микаэль склонился ниже, уткнувшись лбом в её ладонь. Впервые за все века его сила оказалась бессильной: он мог поднимать города из руин, исцелять целые армии — но не её. Снег срывался с небес и с силой обрушивался, укрывая их двоих, словно погребальным саваном.       Сначала пришёл холод. Он медленно пробирался под кожу, в кости, заполнял лёгкие. Одри пыталась вдохнуть — и не могла. Всё стихло. «Я умерла?» — мелькнула мысль.       А потом она увидела его и себя — со стороны. Микаэль склонялся над её бездыханным телом, из ладоней архангела лился золотой свет, прожигая снег вокруг. Он звал, кричал, но она не слышала, лишь видела, как его губы дрожали от отчаяния.       Одри чувствовала, что он отдаёт всё, лишь бы спасти её. Каждой крупицей своей божественной силы наполнял её, отчего мёртвое сердце сжималось. И это чувство было для Одри тяжелее её собственной смерти.       — Не надо… Всё закончилось… Я так хотела… Прости…       Но её голос не достигал его. Она могла лишь смотреть, как он снова и снова вливает в неё свет, а её тело остаётся неподвижным, мёртвым, чужим.       Когда его ладонь бессильно упала в снег, сияние угасло. У него больше не было сил. Теперь он просто крепко прижимал её к себе, бормоча слова, в которых звучали лишь мольба и отчаяние.       Одри чувствовала в каждом его движении невыносимую боль и вину. Ей хотелось коснуться его щеки, стереть слёзы, прошептать, что он не виноват. Но её руки больше не принадлежали ей.       Слёзы жгли его глаза, падали на её холодную щёку и смешивались с кровью. Архангел никогда не плакал — но теперь он не мог остановиться.       — Я должен был уберечь… я обязан был… Я не смогу без тебя, душа моя…       «Ты не виноват…» — хотела сказать Одри, но вместо слов — лишь страшная тишина.       Он перебирал её пальцы, надеясь, что хоть один из них дрогнет; касался губ, ища тёплый выдох. Но каждый раз, не находя ответа, умирал вместе с ней снова и снова.       — Возьми мою жизнь, если нужно… только верни её… — его голос был мольбой, сорванной на ветру. — Зачем мне жизнь, если в ней нет тебя? — Микаэль склонился над её лицом, осторожно убирая прядь волос с бледной щеки. — Помнишь?.. — его шёпот дрожал, ломался. — Когда ты впервые рассмеялась у меня на глазах… я испугался, что никогда больше не услышу этого смеха. — Снег ложился на её ресницы, и он смахивал его пальцами, словно чужие слёзы. — А ещё… ты вечно воровала моё мясо из холодильника и прятала в саду для своего волка, думая, что я не замечаю. — Он судорожно втянул воздух. — Я замечал всё, каждый прожитый миг с тобой. — Он качался, как будто убаюкивал её, всё крепче прижимая к себе. — Ты сердилась, что я забывал о себе… но я никогда не забывал о тебе, никогда, Одри… — слова лились рекой, и с каждым воспоминанием боль только усиливалась. Она молчала, небеса молчали. А он говорил — с тенью. — Я люблю тебя.       Микаэль в последний раз поцеловал её губы.       И Одри, уже не принадлежащая этому миру, ощущала, как его вина глубоко прорастала в сердце, оплетая его изнутри. Он винил себя — за то, что не успел; за то, что не догадался; за то, что не уберёг.       Когда её время истекло окончательно, последним, что она унесла с собой, стал образ сломленного архангела, склонившегося над её телом в мёртвой тишине Долины. Он потерял её… и потерял себя вместе с ней.       Спустя некоторое время Аваддон явился с предложением — вернуть Одри к жизни, но ценой служения Шепфамалуму. Всё внутри Микаэля оборвалось. «За что боролись — на то и напоролись», — едко усмехнулся бы кто-то другой. Но для него выбора не существовало.       Он знал: Одри никогда не простит. Она возненавидит его за то, что он отдал её в руки вечной боли и бесконечной ненависти. Она не примет жизнь, пропитанную страданием, но он не мог иначе.       «Я не могу без тебя… Ты — свет, который держал меня живым. Ты — дыхание, ради которого я опускался с небес. Как я должен смотреть на рассветы, если в них нет твоих глаз? Как прожить хотя бы миг, зная, что тебя нет рядом? Нет, я не умею. Я сильнее войн, но бессилен против этой тишины. Пусть проклянут меня Небеса, пусть отвернётся мир — но я не отпущу тебя».       И он согласился.       Собственными руками архангел отдал свою душу — и её вместе с ней — в чёрные оковы Шепфамалума. Он понимал: это будет ад, где каждый вдох — боль, каждый шаг — рана, а её глаза, некогда сияющие, будут полны слёз и немого укора.       Но для Микаэля не существовало иного пути. Он не смирился с тем, что у него украли свет. И даже зная, что Одри никогда не простит его, он предпочёл вечные муки вместе с ней, чем пустоту без неё.       В тот миг архангел понял: он уже пал. Не за грехи, не за гордыню — за любовь.