Можно я с тобой

Родственники, одетые в чёрные костюмы и платья, стояли возле тела, скрытого белоснежной тканью. Погода была не то чтобы хорошей, не то чтобы и плохой. Солнце скрылось за облаками и не грело, но дождя не было. В помещении стоял запах благовоний. Было ли это сделано, чтобы скрыть запах разложения или нет, Мадара не знал. Но что он точно знал, так это то, что на семью Итачи без слёз не взглянешь. Все выразили им свои глубочайшие соболезнования, утешительно похлопали Саске по плечу и поделились платком с Микото. Навряд ли им помогло хоть что-то из этого. Фугаку до сих пор не понятно где шляется, боясь посмотреть в глаза своей семье. Потеря старшего сына обошлась им слишком дорого. Безутешная мать стоит, взяв под руку теперь уже единственного сына, и наполненными слезами глазами смотрит на то, что осталось от её ребёнка. Её блистательного и целеустремлённого сына. И врагу не пожелаешь испытать тех чувств, что Мадара рассмотрел в её глазах. А Саске, бедный ребёнок. В чёрном костюме, который сидел на нём неуместно хорошо, он стоит погружённый в какие-то свои мысли. Его взгляд бессмысленный и пустой. По нему и не скажешь что какие-то полчаса назад он бился в истерике и звал своего брата, который уже никогда не отзовётся. *** Немного ранее Саске любил чёрный цвет. Он был спокойным и непритязательным. У него была куча одежды этого цвета — футболки, толстовки, штаны, носки, куртки и много чего ещё. Чёрный — цвет статуса, символ плодородия и возрождения. А ещё это цвет траура. С этого дня это его нелюбимый цвет. — Саске, тебе нужно успокоиться, — говорит спокойным тоном его дядя Мадара. Он стоит, облачённый в чёрный костюм с белой рубашкой, его туфли идеально начищены и блестят в свете ламп. Ничего не выбивается из образа. Саске тошнит. Его правда мутит. Пелена застилает глаза, а лоб намокает от пота. У него гипервентиляция. — Сделай вдох, давай. Он не может, это слишком тяжело для него сейчас. Будто что-то сдавливает его грудную клетку. Саске задыхается. — Саске! — это бесполезно. Ничего не сделает ситуацию лучше. Всё ужасно. Сегодня похороны Итачи. О Боже, им уже пора идти на церемонию. Нет, нет, нет, нет, НЕТ! О Боже, это ужасно. Ему придётся... Саске тошнит почти прямо на сверкающие чистотой туфли. В них он может увидеть своё отражение. Или ему это только кажется. Сейчас он уже ни в чём не уверен. Дядя ругается и ведёт его в уборную. Дверь закрывается с еле слышным щелчком. Саске плевать, его шатает, пространство смазывается по краям. Уши заложило, теперь всё, что он слышит — это раздражающий писк. Его сгибает пополам. Его чёрные брюки станут грязными от соприкосновения с холодной грязной плиткой. Ему плевать. Мозг отчаянно старается установить связь с реальностью, пока сознание проваливается в яму тревоги. Дядя поднимает его, плещет ему воду в лицо, затем отпускает и прислоняет его спиной к стене, по которой Саске съезжает вниз, пока не садится на холодный пол. Он подгибает колени и утыкается в них, как ребёнок, ищущий поддежку и защиту в собственном теле. Его разум нестабилен. Саске не знает, что на него нашло. Ещё вчера с ним всё было нормально. Он спокойно убрался в комнате, помог маме с готовкой, прочитал книгу, из которой не запомнил ни строчки, но ведь это не что-то из ряда вон. Верно? Ещё вчера Саске не закатывал истерик, не убивался так из-за смерти брата. Он вёл себя, как взрослый. Ему уже шестнадцать лет, в конце концов. Пора взрослеть. Никто больше не подставит ему плечо, в которое можно выплакаться, никто больше не обнимет его, не прижмёт к сердцу и не назовёт его глупым младшим братом, никто больше не, не...не. Затем начинается это. По его щеке течёт что-то тёплое. Не удивительно, ведь Мадара пытался привести его в чувство с помощью воды. Но почему влага не останавливается? По второй щеке потекла вторая горячая линия. О нет, Саске плачет. Впервые за неделю он плачет. Дядя наконец перестал его тормошить. Тошнота прошла. На место ей приходит глубокое, почти звериное чувство отчания. Оно захлёстывает его в оглушительном всхлипе. Позорище, видел бы его отец. Хотя какая разница, тот пьёт беспробудно уже какой день, даже не пытаясь утешить убитую горем мать. Итачи. Он, он— — Саске, — тихо, еле слышно говорит Мадара, присаживаясь рядом с подростком на корточки. И Саске ревёт. Это не красиво, он плачет громко и надрывно, как ребёнок. Наверняка его лицо выглядит ужасно. Какая разница, это не имеет значение. Важно, что Итачи, что он— — Нии-сан, — выдавливает из себя Саске и тут же прикусывает губы. Он уже не ребёнок. Но ему так больно. Обычно в такие моменты Итачи был тем, кто подходил к нему, ведь больше Саске никого к себе не подпускал. Итачи притискивал его к своей груди, гладил его по голове, говорил, что всё наладится, и утешал, укачивая в своих тёплых объятиях. Теперь его нет. И никогда не будет всего этого, потому что он, он...он— Из глубины горла вырывается вой. Саске честно старается сдержать его, у него болит горло от попыток заткнуться. Но глупое сердце и его душа кровоточат. Ему так больно, будто он действительно потерял какую-то важную часть с тебя. Ни с кем другим Саске не чувствовал такое всеобъемлющее и щемящее чувство безопасности. И теперь...теперь он никогда не почувствует это вновь. Он никогда не увидит прекрасные тёмные, как ночь, глаза Итачи, не проведёт пальцами по его шелковистым послушным волосам. Не увидит его улыбку и не ощутит раздражающий тычок в лоб. Итачи никогда не засмеётся своим тихим, но таким светлым и мелодичным смехом. Поистине это трагедия их семьи. — Саске, нам уже через семь минут надо идти. Это выше его сил. Саске не сможет это сделать, не сейчас, никогда в принципе. — Я не могу. Я не смогу, нет. Пожалуйста, — эмоции бьют фонтаном, он тонет в чувстве невосполнимой утраты, в горе, которое выжигает ему что-то в груди. Оно плещется там, как море в закрытой банке. Его слишком много. — Тебе нужно взять себя в руки, — дядя действительно пытается успокоить его, даже если у него плохо получается. Их семья в целом не славится своими навыками поддержки и утешения. Но Итачи был особенным. Нет, не думай об этом. — Нет, пожалуйста, не заставляй меня! — его трясёт. — Я не могу видеть его, нет! — Его тело будет скрыто тканью, Саске. Не беспокойся, тебе не придётся его видеть. Это действительно так. Всё-таки Итачи покончил с собой, и его тело представляет собой не самое приглядное зрелище. А во всём виноват рак, чёртов рак, из-за которого жизнь такого выдающегося, такого прекрасного человека была загублена. Однажды Итачи пришёл домой и с пустым лицом сообщил, что диагноз подтвердился. Они были безутешны. Фугаку не показал, но был ужасно расстроен, на его лице появились глубокие морщины. Мама...она тихо плакала в родительской спальне по ночам. А Саске ничего не сказал, он просто сел рядом, прислонился головой к братскому плечу, и они просидели так очень долго. Ужасно. Просто ужасно. То были самые худшие месяцы в его жизни. Итачи медленно угасал, худел и таял на глазах. Кашель с кровью вымораживал Саске до ужаса, ему хотелось забрать эту проклятую болезнь у своего брата, чтобы тот не мучился. Никто не заслуживал такой судьбы — медленное угасание. Особенно этого не заслуживал Итачи. Его нии-сан. Он покончил с собой в сентябре. Когда Саске вернулся с учёбы, он застал уже скорую и маму, тщетно пытающуюся объяснить ситуацию специалистам. Саске успел увидеть лишь бледную руку, такую изящную руку, всё остальное тело было скрыто белой тканью. Ему хотелось заснуть, а потом открыть глаза и узнать, что это был сон. Просто сон. Но жизнь бывает жестока. Итачи не прощался, он всё также заботливо напомнил ему утром про шарф, как и всегда, поддразнил его по поводу его дружбы с Наруто, которую Саске упорно отрицал. Ни словом, ни делом не показал, что собирается сделать. Его органы медленно отказывали, и он не хотел, чтобы его запомнили овощем, не способным на элементарные вещи. Саске понимал, но это не значит, что он сможет его когда-нибудь простить или отпустить. Кто-то однажды сказал ему, что время — не лекарство, а лишь обезболивающее. То есть со временем не станет лучше, но память постарается скрыть особо острые, болезненные углы. Со временем Саске вновь сможет дышать полной грудью, но это не значит, что он останется прежним. В этом и проблема. Он тонет, родители не справляются с ситуацией, и он тоже. Учихи любят люто и так же ненавидят. А когда их любимый человек покидает их, это ад. Ад, не поддающийся описанию. Все Учихи это знают. Прямо сейчас Саске захлёбывается от осознания, что совсем скоро тело Итачи развеется пеплом по ветру. От него останутся цепочка, одежда и книги, которые Саске будет перечитывать и портить страницы солёными каплями, мажущими текст. Дома на столе стоит кружка с недопитым чаем, убрать которую у мамы рука не поднялась. Какого ей потерять своего первого сына? Насколько сильно ей кажется, будто грудь режут тупым гвоздём? На стенах висят картины, написанные Итачи в подростковом возрасте. Талантливый человек талантлив во всём. Кроме готовки, пожалуй. Запечатлённые на них пейзажи передавали разные эмоции, будто Итачи действительно вложил в каждую из них частичку своей души. Бушующее яростное море, прекрасное в своей стихии. Вечно зелёный лес умиротворяюще бликовал рыжими белками на ветках. Снежная вершина какой-то горы с мёртвой тишиной в каждой снежинке. Глаза так сильно жжёт. Какого было Итачи решиться на такой поступок? Чувствовал ли он вину? Страх? Злость? Печаль? Саске зол на своего брата, но даже в водовороте эмоций он искренне надеется, что Итачи чувствовал лишь покой. Пусть ему не было больно. Пожалуйста, Господи, пусть ему не было мучительно больно в последние секунды своей жизни! — Саске, — дядя смотрит своими проницательными цепкими глазами на его жалкий вид, и подросток хочет содрать с себя кожу, чтобы отвлечься от узла в горле, от пожара под грудной клеткой. — Не заставляй меня, — еле слышно хрипит Саске, вцепившись бледными пальцами в свои чёрные волосы. — Я не могу. Ещё один всхлип. — Я не могу, я не смогу, у меня не получится. Ониксовые, почти чёрные глаза метались из стороны в сторону. Он повторял слова, как заведённый. Мадара взял его за предплечья и привлёк к своей широкой груди. От него пахло дорогим одеколоном с наверняка безумно вычурным названием. Но он был такой тёплый. Несмотря на довольно холодный месяц, Мадара излучал тепло. Саске притих. Дяде явно было неловко, однако он всё равно погладил его по голове и положил руку на мальчишеские плечи. — Ты должен быть сильным ради своей матери. Ты ведь знаешь, как ей тяжело сейчас. Твой отец пропустит всё это, хотя от него я никогда не ожидал ничего хорошего. Но Микото нужно твоё плечо. Понимаешь, Саске? Саске угукнул и зарылся ещё сильнее в чужую некогда белоснежную рубашку. Дрожь уходила и на её место пришли слабость и оцепенение. Мадара вздохнул.