Семь ликов голода

Воздух в подвальном помещении прачечной был густым и спертым, пах мыльной химией, паром и вечной сыростью, въевшейся в кирпичные стены. Ким Сынмин зажмурился, вставляя ключ в замок старенькой стиральной машины. Третий раз на этой неделе она жувала его последние монеты, возвращая взамен мокрый, прохладный ком белья, пахнущий чужим порошком. Еще одна проблема. Еще один мелкий, но ощутимый укол судьбы. Он вздохнул, вытаскивая тяжелую мокрую массу. Руки ныли от долгой смены в круглосуточном магазине, спина затекла. Мысли путались, как провода наушников в кармане: счет за электричество, странный скрип в дверь прошлой ночью, который, вероятно, почудился, вечное чувство, что он забыл что-то важное. Обычная жизнь. Обычная, серая, одинокая жизнь сироты, который выживает, а не живет. Улица встретила его колючим осенним ветром. Фонари отбрасывали на асфальт длинные, искаженные тени, превращая знакомый путь в лабиринг из света и тьмы. Сынмин кутался в поношенное пальто, торопливо шагая к своему микроскопическому жилью на окраине города. В кармане жужжал телефон — скорее всего очередное уведомление от банка. Он проигнорировал его. Именно тогда, в переходе, что вел к его дому, он впервые их почувствовал. Не увидел — почувствовал. Спиной, кожей, каким-то древним, атавистическим инстинктом. Тишина. Раньше здесь всегда кто-то был:бездомный музыкант, парочка, торгующаяся с таксистом. Сейчас — никого. Только завывание ветра в бетонной трубе перехода и его собственные шаги, отдававшиеся гулким, многоголосым эхом. А потом эхо стало реальным. Они не появились внезапно. Они словно материализовались из самой тени, выплыли на границу света из-под арок. Их было семеро. Они не шли строем, не сбивались в кучу. Каждый занимал свое пространство, свой участок шахматной доски, и от этого они казались не группой, а единым многоголовым организмом, хищным и слаженным. Сынмин замедлил шаг. Сердце застучало где-то в горле, сухо и часто. Первый, тот, что шел чуть впереди, казался их центром. Высокий, с плечами боксера и спокойным, почти скучающим лицом. Его взгляд, тяжелый и бездонный, скользнул по Сынмину, как по стене, не зацепившись, но оставив ощущение физического прикосновения, холодного и оценивающего. Он не издал ни звука, но его молчание было громче любого окрика. Рядом с ним двигался другой, с кошачьей грацией и пронзительными, слишком яркими глазами. Его губы были тронуты легкой, смутной улыбкой, как будто он видел нечто смешное и жуткое одновременно, что было недоступно остальным. Его пальцы в такт шагам перебирали невидимые нити в воздухе. Сбоку, прислонившись к стене, словно ожидая этого момента годами, стоял тот, чья харизма была почти осязаемой. Подкаченный, с острыми чертами лица и взглядом, в котором читался ледяной, недетский ум. В его позе была театральность, но исходившая от него угроза была абсолютно реальной. Чуть поодаль, почти в темноте, стоял парень с невероятно красивыми, почти кукольными чертами лица, но его красивые глаза были пусты, как заброшенные витрины. Он смотрел сквозь Сынмина, на нечто позади него, и это было пожалуй страшнее прямого взгляда. Еще один, с густыми бровями и выразительным лицом, казалось, вел с кем-то тихий, оживленный спор, его губы беззвучно двигались, а глаза метались, выхватывая детали: шнурки на ботинках Сынмина, размах его пальто, испуг в его глазах. Он не смотрел на Сынмина, он его сканировал, разбирал на составные части и мысленно записывал в невидимый блокнот. Следующий казался самым молодым, с большими, чистыми глазами и мягкими чертами. Но эта мягкость была обманчива. Его улыбка была сладкой, как забродивший мед, а в уголках губ таилась капля яда. Он смотрел на Сынмина с видом ребенка, нашедшего новую, очень хрупкую игрушку, которую так хочется разобрать, чтобы посмотреть, что внутри. И последний, на которого Сынмин посмотрел почти случайно и тут же пожалел об этом. Худой, с резкими углами и бледной кожей, он стоял неподвижно, как монолит. Его глаза, темные и бездонные, были прикованы к Сынмину с гипнотической интенсивностью. В них не было ни любопытства, ни злобы. Был только всепоглощающий, ненасытный голод. Его молчание было самым громким. Оно кричало. Они не блокировали путь. Они просто были. И их присутствие выжигало вокруг все воздух. Сынмин застыл, парализованный тихим ужасом. Это не было чувство опасности от уличной банды. Это было нечто иное, глубоко личное и пронзительное. Он чувствовал себя бабочкой, приколотой булавкой к бархату под семью парами глаз. Шаг. Парень с кошачеми глазами сделал шаг вперед. Не угрожающий, почти изящный. Его улыбка стала чуть шире. —Заблудился? Помочь?— его голос был низким, бархатным, как шорох шелка по лезвию. Сынмин не смог издать ни звука. Он лишь бессмысленно покачал головой, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Холодно, — произнес более крупный парень, его голос был четким и металлическим, как удар клинка о лед. Он говорил не о погоде. Он констатировал факт о Сынмине. О его одиночестве. О его страхе. Главный медленно перевел взгляд на парня, и тот замолчал, будто по невидимой команде. Власть исходила от него тихо и неоспоримо. Молодой парнишка мягко рассмеялся, звук был сладким и пугающим. —Надо быть осторожнее, — прошептал он, и его слова повисли в воздухе ядовитым облаком. — В темноте можно споткнуться с неприятностями. Давай познакомимся, меня зовут Феликс. Сынмин инстинктивно отшатнулся. Его пятка наткнулась на булыжник. Он едва удержал равновесие, и его портфель с мокрым бельем с грохотом упал на землю. Звук был оглушительно грубым в этой давящей тишине. Он замер, ожидая насмешки, агрессии. Но они просто смотрели. С интересом хирургов, наблюдающих за реакцией пациента на первый надрез. Первым пошевелился парнишка с бровями. Он быстро, почти порывисто наклонился, поднял портфель и протянул его Сынмину. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. Рука парня была обжигающе горячей. —Держите, — пробормотал он, и его взгляд на секунду сфокусировался на Сынмине, полный какого-то лихорадочного любопытства. — Вы же… довольно устали после работы. Сынмин выхватил портфель, как ошпаренный. Инстинкт кричал ему бежать. Собрав остатки воли, он пробормотал что-то невнятное, проскользнул мимо них, ожидая что чья-то рука схватит его за плечо. Но ничего не произошло. Они пропустили его. Он шел, почти бежал, не оглядываясь, по спине полз ледяной пот. Только выбравшись на свет улицы, он рискнул обернуться. Переход был пуст. Как будто их и не было.Ни следов, ни звуков. Только ветер и отблески фонарей на мокром асфальте. Сынмин, тяжело дыша, прислонился к стене. Рука, которой он касался того парня, горела. Он поднес ее к лицу, ожидая увидеть ожог. Но кожа была чистой. Это было самое странное. Не их странность, не угроза. А это чувство… будто на него поставили клеймо. Невидимое тавро, которое видели только они. Он добрался до своей каморки, захлопнул дверь, запер ее на все замки. Руки дрожали. Он пытался убедить себя, что это просто странная встреча. Что он все придумал, что нервы сдают от усталости. Он судорожно проглотил холодный ужин, пытаясь заглушить тошноту, подступившую к горлу. Лег в постель, уставившись в потолок, где ползали тени от фар проезжающих машин. И когда он наконец провалился в беспокойный сон, ему приснилось, что он стоит посреди бесконечной белой комнаты. И со всех сторон на него смотрят эти семеро. Они не двигаются, не говорят. Они просто смотрят. А с потолка, тихо шурша, как пепел, начинает сыпаться иней. Он покрывает его плечи, волосы, ресницы. Холодный, липкий, безмолвный. И он не может пошевелиться, не может крикнуть. Он может только чувствовать, как лед проникает под кожу, замораживая кровь в жилах. А они смотрят. И ждут. Проснулся он с криком, застывшим в горле. Было утро. В комнате было холодно, хотя батареи едва теплились. Он потянулся к стакану воды на тумбочке и замер. На внешней стороне запотевшего стекла, четко и ясно, был нарисован одинокий, идеально ровный смайлик. Улыбающийся ротик и две точки-глаза.