забудь-трава

уши закладывает громкий стрёкот сверчков да кузнечиков — иногда они, прыгая, щекочут девушке ноги, а она только смеётся заливисто, не вздрагивая ни на секунду. роса холодит голые стопы, оставляет на них влажные следы грязи, но ангелине не холодно — её греет огонь как изнутри, так и снаружи. горящие сырые ветки трещат, всполохи пламени тонут в траве или возносятся выше, к ярким-ярким звёздам, стремясь встать вряд с великими созвездиями. она прыгает не задумываясь, взлетает над огнём свободной птицей, расправляя крылья-руки в стороны и широко-широко улыбаясь, а на другой стороне ждёт _он_. ловит, своими крепкими ладонями за девичьи бока цепляясь, крутит да отпускать не хочет, ближе прижимая. ему не тяжело совсем, руки не дрожат, только пальцы на тонкой розоватой коже явно синяки оставят. её торчащие сквозь тонкую ткань соски прижимаются к его ключицам, а непроглядная стена из длинных чернявых волос отгораживает их от мира. он отражает её улыбку послушно, и в глазах ставшая привычной пустота борется с внезапно очнувшимися после продолжительной спячки чувствами. если ангелине и жаль, что после приворотов долго не живут, то только не сегодня. она оглаживает тонкими пальцами максимовы плечи, наклоняется близко-близко, чтобы лбами-носами-губами столкнуться, рассекая нежную кожу своих щёк его грубой щетиной. целуется максим так же, как делает всё остальное в этой жизни, — от души, отдаваясь процессу полностью, скользит языком по её зубам, пока она неумело трётся своими внезапно ставшими неповоротливыми губами о его. левин опускает ангелину на землю, поглаживая её занывшие бока. он двигает руками вверх, проходится широкими ладонями по торчащей девичьей груди, костяшками задевает ключицы. девушка себя ощущает послушным тестом в руках опытного стряпчего — изгибает стан, к пальцам его липнет, несводимые следы на мужской коже оставляя. как тесто везде оказывается, так и она руками своими под максимову рубаху распахнутую лезет, путается в тёмных волосках на его груди, мажет его же по́том ниже и ниже, цепляясь ногтями за шнурки на портках. — осторожнее, гель, не торопись. некуда. ангелина только усмехается — не горько совсем, как будто действительно весело. руками своими его щёки ласкает-царапается, прижимается вновь так близко, словно слиться с телом мужчины стремится, а затем пальцы их скрещивает. она с удивлением наблюдает, как её тонкая девичья ладонь в его мозолистой широкой тонет буквально, и тянет максима за собой — ближе к огню. он её старше, у него в глазах отблески огня не отражаются, пока пламя невыгодно подсвечивает его наливающиеся от постоянно хмурого вида морщины. ангелине нравится, она насмотреться на максима своего ненаглядного не может и не рискнёт пресытиться. как раньше только со стороны восхищалась, пока он грубостями заставлял её смущаться да краснеть, носком землю ковыряя, как он с другими девицами водился, за косы длинные дёргал, а на неё внимания не обращал, так теперь максим от неё ни на шаг не отходит, взгляд отводить зазорным считает и даёт себя трогать-касаться неловко так, с никуда не девшимся восхищением в её взгляде. она была девчонкой совсем, когда его приметила. теперь уж — девица; статная и желающая, своего добивающаяся любыми средствами. и очень уж ей хочется верить, что всё по-настоящему, а не жертвенной кровью на алтаре выложено под громкий сбивчивый шёпот да насмешливо-холодный лунный свет. — садись, не бойся, — ангелина мо́лодца своего на траву тёплую толкает в паре локтей от бушующего пламени. максим не спрашивает, усмехается только да на земле растягивается, от ангелины взор не отводя. у него чувства отражения на лице не находят, но от всего тела его нетерпение расходится, а руки он в кулаки сжимает, чтобы не тянуться и не касаться, когда ловкие ангелиновы ступни начинают по траве скакать, и пальцы крепко подол тонкого платья сжимают, приподнимая. налившиеся девичьи груди задорно подскакивают, волосы взлетают из раза в раз, на спину не опускаясь, пока ангелина подпрыгивает, кружится, на левине взгляд задерживает, когда получается. улыбка у неё яркая-яркая, сама она словно светится, а максим дыхание задерживает, — пусть движения у ангелины совсем не отточены, иногда неловкие, прерывистые, зато от всей её сути исходят, и у левина не восхищаться не получается. пятки девушки краснеют из-за колющейся травы, а природа интонирует её смеху стрекотанием подскакивающих рядом кузнечиков. максим долго усидеть не может, кружащуюся ангелину за одну из раскинутых в стороны рук хватает да на себя дёргает, хрипло охнув, когда острый локоть приходится ему прямо в живот. — ну, как тебе? — ангелина из-за того, что её прервали, не обижена ни капли, на мужчине растягивается, прилипшие к лицу волосы пытаясь сдуть резкими выдохами. — прекрасно, гель. и смотрит он так честно-честно, прямо девушке в глаза, заставляя её зардеться моментально, потому что речь далеко не о танце ведь. такие вечера у них не раз проходят и не два — деревенские все хмурятся, на ангелину косятся подозрительно, шепчут про приворот, но в голос болтать боятся. а сама изосимова только пялит на толпу исподлобья, в максимов локоть ногтями впиваясь сильнее. левину не до бормотаний и шепотков — он видит лишь свою ангелину-гелю-геличку и не думает, что когда-либо чувствовал себя более счастливым. вода холодит ноги, заставляя мышцы напрягаться, а ангелина борется с пульсирующим в голове: «утоп-утоп-утоп». но вот в нескольких саженях от неё виднеются пузырьки, и следом над гладью озера возвышается макушка родного брюнета. на улыбки и приглашающие взмахи руками ангелина не ведётся, продолжает топтаться на бережку совсем. максим в два резких движения оказывается с девушкой рядом, от него прохладой озёрной несёт, и мокрая одежда, которую он стягивать почему-то не стал, обволакивает тело, как вторая кожа. ангелина опомниться не успевает, а сильные руки уже на её талии и резко вниз тянут, заставляя окунуться по шею. девушка взвизгивает, от мужчины отбиться пытается, дёргается, разгоняя волну брызг, а максим смеётся только добродушно, ангелину на плечо закидывает, как мешок картошки, да на берег вытаскивает. — совсем идиот что ли? девушка долго не думает, когда, продрогшая до костей, бьёт левина ладонью по щеке, стоит ему только отпустить её на мягкий песок. у неё зуб на зуб не попадает, и она сама себя руками обнимает, на максима волком пялясь. — да ладно тебе, ангел, — левин только руками разводит да ближе шагает, съёжившуюся ангелину прижимая к себе крепко-крепко. на пульсирующую щёку ему плевать. — иди сюда, согрею. она не сопротивляется, даёт ему дышать в свою макушку, чувствуя, как воинственное настроение отходит на дальний план, когда он оказывается рядом. ангелина максиму в глаза смотрит, руки в вверх тянет и поглаживает послушно прикрывшиеся веки. такой левин — холодный, недвижный, с замершими на месте радужками — кажется мёртвым; застывшим трупом, последней волей которого было прижаться к изосимовой близко-близко, лишь бы никогда не отпускать. ангелина не вздрагивает — давит на веки пальцами сильнее, пока не добивается реакции, пока максим не перехватывает её за запястья и не принимается зацеловывать солёную кожу, обхватывая тонкие пальцы ртом. ангелина знает, что скоро всё закончится; что будущее у них одно — и злая мурена уже принимается его нажёвывать. когда всё закончится, ангелина — «геля, геля, геля» твердит хриплый шёпот в голове, — на прикрытые веки положит по цветочку забудь-травы. мёртвым память не нужна — мёртвым нужна только земля, и девушка продолжит колоть пятки, крутясь в одиноком танце по ярко-зелёной траве.