Тысяча

      Первую мудрость жизни в общежитии я познал давно: шанс выспаться в понедельник так же минимален, как сдать сопромат с первого раза. Типок через стенку снова пососал в Валоранте, и теперь об этом знает вся общага — даже тараканы за плинтусом оробело разбегаются. Из общей кухни тянет гарью. Я притворяюсь мёртвым, прикидывая, во сколько оценивается ущерб от возможного пожара и покроет ли его моя стипендия. Или, может, суд наоборот назначит мне компенсацию за дохлые нервные клетки?              Телефон на тумбе чуть-чуть истерит, разрываясь от постов из бесчисленных каналов: какую-то бабулю снова нагрели на пару миллиончиков. Меня иногда терзают смутные догадки, что это всё не что иное, как подлейший заговор. Внимание специально переводится на негодяя-мошенника, чтобы люди не успели задуматься, откуда у сердобольной пенсионерки сумма, на которую моим здоровым предкам копить лет пятнадцать.       Я игнорирую всё, кроме чата, что висит в закрепе и представляет собой свалку из уебанских мемов, отборной аморальщины и трёпа на сто тысяч сообщений. Наше цифровое болото.              Костян (4:07):       <голосовое сообщение>              Тыкаю в экран, не поднося телефон к уху. Из динамика льётся взвинченный, ещё пропитанный сном голос; на фоне — завывание ветра в форточку.              «…и вот этот тип, представляешь, в одних труханах и в одном угге, сука, на снег выбежал… Кричит: «Верни, блядина, нижнее бельё, что я тебе дарил!» А его девчонка с балкона орёт, что он конченный и чтоб сдох от холода там к херам… Я стою, курю, как долбоёб, смотрю на этот цирк… Жизнь-то какая, а? Бьёт ключом? По голове? Ты, будь тут, не затупил бы и заснял, а я б потом…»              И всё. Костя сам всегда не вовремя и аудио обрывает невпопад тоже. Сейчас, наверное, тот случай, когда он затягивается и от этого теряет интерес к пересказу. Я представляю его на балконе родительской квартиры, кутающегося в лощёную кожаную куртку. Из карманов этой куртки непременно на заиневший асфальт упал бы один из сотни чеков, что чел таскает с собой. Дым пода и морозный воздух, от которого сводит скулы. Колючий, сладковатый запах, въедающийся в волосы и кожу. Тысяча километров отсюда.              Вы (8:13):       ты вообще когда спать будешь? у вас там белые ночи начались, о которых я не в курсе?              Ответ приходит почти мгновенно, будто он дежурит у экрана, упёршись в него воспалёнными от недосыпа глазами. По причине задротства, конечно.              Костян (8:13):       а у вас там, в столице, снуют уже, бодренькие такие? раф на банановом безлактозном молоке попивая?       я не спал. пары хуёвые с утра. кое-что по мл надо было доделать              Вы (8:14):       имбецил, раф на сливках делают.       у вас и МЛ есть?? как же ты выживаешь там, мой несчастный друг правого полушария?              Костян (8:15):       пошёл нахуй. я умный       хотя плебеям-то не разобрать гениальности       тут преподша молоденькая, я ей глазки строю. она мне автомат поставит, отвечаю              Вы (8:15):       кому всрались твои глазки ахахахахахахах.       только если у бедолаги крайне тяжёлая степень близорукости.              Костян (8:16):       позже обычного встал ты              Вы (8:17):       не вставал бы вообще. соседи холокост устроить пытаются. пойду сейчас решать вопросики.              Отправив вдогонку смайлики качков и баклажанов, переворачиваюсь на бок, телефон утыкается в щёку. На экране мигает «Костян печатает…» Процесс почему-то затягивается. Не попадает по клавиатуре, наверное.              Костян (8:18):       анлак       ну и правильно, держи их в ежовых рукавицах, а то останешься без хаты. будешь ко мне переезжать. у меня как раз свободная табуретка есть              Я фыркаю. Ага, сто раз. На ней всё завешано брюками и труселями, бля буду.              Вы (8:19):       сколько звёзд? цены адекватные? условия скотские?              Костян (8:19):       ну даже не знаю, что ответить тебе теперь. ты же привык к столичной роскоши. не скучаешь по ростовским бомжарам, забыл вовсе южную простАту и пиздатый вид на хрущобы              Следом фото прилетает. Снимок сделан из окна егэ МУИВа. Серая, облезлая хрущёвка. Ржавый гараж с провалившейся крышей и доверительным «ЛЕНА, Я ТЯ ЛЮ» в обрамлении сердечек. Сугробы, политые жёлтым отблеском утреннего солнца. Тоска зелёная. Знаю я каждый угол этого пейзажа, и каждую трещину в стене того гаража, и каждое голое дерево во дворе, и каждый узор на замерзшем стекле. Увеличиваю фото, будто пытаясь разглядеть что-нибудь ещё, что-нибудь кроме промозглой обыденности. Зацепиться взглядом за его отражение.              Пальцы снова ползут к клавиатуре, чтобы написать что-то вроде «скучаю по этому говну», но тормозят. Ещё чего.              Папка «анапа 2007» пополняется одним снимком.              Вы (8:21):       ты еблан? я это видел триста раз уже.              Костян (8:21):       сколько-сколько?       радуйся, пары начинаются              Вы (8:22):       ливай.              Он отвечает стикером — мультяшный хуй в ковбойской шляпе машет рукой. Я выключаю экран и ещё минут пять лежу, пяля расфокусированно в потолок. В ушах стоит эхо его хриплого голоса, смешанное с воем ветра. Оно реальнее, чем всё, что меня окружает.              В коридоре слышатся шаги и ржач. Дверь приоткрывается, пропуская гостеприимно запах пригоревшего теста.              — Максон, ты живой? Пельмени жареные будешь? — высовывается Илья. Его лицо отёкшее после сна, но глаза уже блестят в предвкушении завтрака.              — Через пять… — бурчу я, не поворачиваясь.              В ответ прилетает одновременные «Пять чего?» и «Можно было не спрашивать».              Мне нравятся мои соседи по комнате. Совместимость с интроверсией не очень, зато можно попросить помощи, побухать, поругаться из-за спизженной еды, а потом делиться последним в голодные дни перед стипухой. Меня всё устраивает. «Меня» — человека, который из города, где имел «всё», слился в «ничего» и уже тогда был психологически подготовлен к образу жизни жмура.              Когда шаги удаляются, я вдыхаю глубоко и таки разворачиваюсь к стене задом, к доброму утру передом. Поднимаюсь с кровати, шатаясь, как инвалид; лезу в шкаф. Из чистого осталась только одна футболка — которая каким-то раком оказалась в моём чемодане после осенней поездки домой. Не моя и не батина. Она уже почти не пахнет так, как раньше, лишь отдаёт пылью и моющим средством из общажной прачечной. Но я всё равно мешкаю. Импульсивное желание шаровой молнией прокатывается в голове, выжигает на пути все разумные мысли, и я тяну ткань с вешалки на себя, вдыхая последние остатки чего-то неуловимого, что когда-то было его запахом, — кичливый, м-мать его, одеколон, чарон с голубикой и просто он.              Совсем ебанулся я.              Потом следует овсянка на завтрак в компании пацанов, история о друге, который не смог отмазаться и теперь чалится в армии. «Люди боятся, что их товарищ, сын, брат, внук однажды в последний раз шагнёт за порог отчего дома, что на телефонной линии вечно будет слышно какие угодно голоса, но вместо того единственного, родного — бессмертная тишина». Это крутится у меня в голове, даже когда разговор сворачивает совсем в другую ипостась. Темы сменяют друг друга, и я уже не пытаюсь уследить за ними, скомкать какой-нибудь остроумный ответ из месива мыслей. Зато киваю и даже смеюсь в нужных местах. Скоро пара. Весь день впереди такой же бесконечный и обыденный, как пробка метрополиса. Нормально ли в дороге до вуза двадцать минут кряду пялиться на фотографию чужого утра, я не задумываюсь.       

***

      Москва в такую погоду — не столица, а гигантская лужа, растянувшаяся на две тысячи квадратных километров. Слякоть проникает под одежду, за шиворот, в самые потаённые углы души. Учёба на сегодня кончилась, а вместе с ней и вменяемые думы, и я плетусь куда-нибудь подальше от ВУЗа, уворачиваясь от брызг с магистралей и взглядов прохожих, — сиротливых и серых, мимикрирующих под всё вокруг.              Листаю отвлечённо каналы, чтобы отгородиться от реального мира цифровым. «Подслушано МИРЭА». В коммах девочка хохмит, спрашивая, можно ли заполучить автомат по матаналу за пачку Юбилейного и какой срок возможен в случае поимки с поличным. Уголок губ лениво приподнимается. У нас в Ростове были свои, куда более прошаренные валютные отношения: Костя подкармливал меня, а я за это шутил, что содержанка его. Хотя именно так было лишь раз. В основном на томное «Отплатишь натурой» прилетало исчерпывающее «Шёл бы ты нахуй».              Заползаю в один из миллиардов Кофиксов и беру капучино не потому что очень хочется, а потому что это пропуск к тёплому месту у окна. За стеклом медленно угасает вечер, растворяясь в мареве людей-силуэтов, мигающих фар; бесконечного потока жизни, в котором я — статист без реплик. Достаю ноут и пытаюсь строить из себя ебать какого серьёзного типка, настроенного на рабочий лад, но мысли, неподкупные и упрямые, ползут назад — в тот город, где я сейчас должен быть.              Телефон украдкой перемещается в руку, нахожу «анапу 2007». Херню написал я в названии, конечно, — никакой Анапы там нет, только наша с Костей история, упакованная небрежно в кривые фото, видео и скрины. Это я просто невъебаться какой смешной и харизматичный — поэтому «анапа» и поэтому «2007».              Вот кот, которого он когда-то брал на передержку, сгенерированный философски размышляющим о вечном на фоне разбросанных носков. Вот он на заброшке захотел сфоткаться с бедным, попавшим не в то место и не в то время бомжом. Вот ему на выпускном сказали не горбиться и он грудь колесом выкатил так, будто не диплом вручили, а с размаху запихали арматуру в задницу. Лицо ещё такое сделал, типа, «вот бы скорее этот кошмар закончился».              Он и закончился. Стремительно и безвозвратно.              Мы в средней школе познакомились. Шапочно — «Макс», «Константин» (этот долбоёб прям так и представился), руки пожали неловко. Только ко второму полугодию десятого класса хромосома у меня дополнительная объявилась и резко «Константин» для «Макса» стал «Костяном». Я этому приятельству особого значения не придавал, хоть и на удивление легко было с Костей говорить без оглядки на «вдруг посчитает фриком». И смеяться капсом в чате с ним получалось вовсе не преувеличивая.              Если б я знал тогда, что жизнь меня отвернёт от этого солнечного ребёнка на все сто восемьдесят… Но я не знал. Что профиль не подкачает — не знал, что по общим баллам вытяну и втиснусь одним из последних на бюджет в московскую вышку — вот прям точно не знал. Всей семьёй тогда от счастья прыгали, и Костян за меня радовался искренне, по-братски. Ничто не могло оставить кляксу на белоснежном уведомлении о зачислении с госуслуг. Про то, что Костя-то в Ростове остаётся, я думать начал в августе, и всё мрачнее становились мои суждения с каждой собранной вещью. Но он вёл себя как обычно, общался исключительно так, что бы ни в коем случае нельзя было подумать, что мы хоть сколечко друг другом дорожим, и я понадеялся, что обойдётся.              Это было пять с половиной месяцев и тысячу километров назад.              Ещё в сентябре я создал альбом, куда покидал то, что успел нащёлкать за этот короткий миг нашей (теперь я знал наверняка) дружбы. Каждый файл — крошечная капсула момента, в котором мы вместе. Не через полстраны, а плечом к плечу, порой даже за одной партой. Смеёмся, спорим, молчим. Иногда мне кажется, что я слышу эхо этого молчания, доносящееся сквозь время и расстояния.              На одном из фото Костя спит за моим столом, уткнувшись мордой в компьютерный коврик с шакальным изображением котёнка и надписью «Я ХОЧУ СРАТЬ». Закатное солнце золотит его щёку, делая прозрачными тёмные волоски на виске. Я тогда специально для будущего троллинга сфоткал.              А сейчас просто смотрю и не решаюсь моргать.              Мажу пальцем по его лицу, как идиот. Картинка послушно смещается. Уже тянусь, чтобы вернуть её на место, когда сверху всплывает окно вызова.              Вспомнишь гов… солнце, вот и лучик. Солнечный ребёнок, говорю же.              — Алло? — каждая буква будто сопротивляется, прежде чем прозвучать из моих уст.              — Аллой, москвичка.              Его голос в трубке чёткий, без помех, слышно даже шелест бумажных листов. С недавних пор это редкость — полюбили звонки глушить. Уже не разберёшь, из-за близости к границе или по фану.              — А вот завидовать не надо.              Откидываюсь на спинку стула, продолжая листать альбом. Вот Костя спиздил мой телефон, сфоткался со стрёмной рожей и наложил надпись «кто прочитал, тот гей».              — Чему завидовать! — вызверился тот. — Ты вот щас где?              — В кафе.              — Один ты?              — Ну да…              — Во-от! Изгой!              Костя явно горд собой. Я мученически вздыхаю и возвожу очи горе. Он этого видеть не может, но откашливается деловито и интересуется:              — Так чё делаешь-то?              — Пытаюсь всех окружающих наебать, что важными вещами занимаюсь. Темки, арбитраж, криптовалюта, все дела. А на самом деле скучаю.              — По кому это мы? — невинным голосом растягивает гласные Костя, и я принимаю игру ему в тон:              — По тишине и отсутствию твоего мерзкого голоса.              Он смеётся. Так, как делает всегда: выплёвывает звук, который через секунду только становится звонким и громким. Так же, как на фотографии, которая сейчас передо мной. Мы планировали сделать серьёзные лица, но в моменте кто-то что-то сказал, тайминг совпал и вуаля — на снимке две перекошенные в истерике рожи.              — Туше! — произносит через остатки смеха. — Ваши эти декаф-матчи с корицей и взбитыми сливками так на твоё остроумие влияют?              Я открываю было рот, чтобы сказать, что в матче и так нет кофеина, но…              — Стоять! Не смей начинать нести хуйню про то, что матча с корицей — это полный моветон, и сливок вообще в кофейнях нет, и в слове «декаф» я неправильно ударение поставил!              Я ржу.              — Насмехаешься надо мной? — шепчет он вдруг в трубку.              Меня пиломоторный рефлекс обжигает огнём этого контраста. Игнорирую, лишь ладонью растираю ощутимо предплечье. Дурак.              — Помоги лучше, технарское отродье. Как вот к этой хероборе подступиться?..              И Костя начинает диктовать уравнение. Голос серьёзный, сосредоточенный. Я представляю его склонившимся над тетрадью, сдвинувшим брови — таким он бывает, когда действительно пытается что-то понять.              — Ты мне это подряд диктуешь, кретин, — ворчу, но уже достаю салфетку и ручку. — Я ж не вижу, где у тебя там основание логарифма заканчивается.              — Ай, бля… — На том конце слышен стук откладываемого карандаша — он предпочитает писать ими. — Щас сфоткаю.              В чат прилетает фото. Кривая запись в тетради, с пометками на полях. Узнаю этот размашистый, несдержанный почерк.              — Ну-у? — нетерпеливо тянет он. — Ты там жив ещё?              — Сдох от твоей тупости. Ты правильно начал решать, но здесь стоит замену ввести.              Я начинаю объяснять. Сначала с раздражением, потом лишь немного увлечённее. Рассказываю, какая используется формула, как найти корни, выбрать нужные интервалы и вот этот весь алгебраический кошмар девятиклассника, а он слушает, иногда переспрашивает, и ловлю себя на мысли: мне нравится. Нравится быть ему нужным; хочется стать не просто другом, а тем, кто поможет, когда ему что-то не даётся. Не то чтобы это чувство для меня в новинку. Хотя не уверен, что надменные «Так это изи» и «Тю, и как я сам не понял!» заслуживают доверия.              Каким-то макаром параметры перетекают в Костин пересказ его сегодняшнего дня. На телефоне у меня всё ещё открыты фотки, но я больше не листаю их, сосредоточившись на голосе. Он кажется ближе, чем в аудио, и ведает мне про какого-то мудака с пар, про глупую шутку, которая зашла не туда, про то, как он опозорился перед всей группой. История дурацкая, но Костян рассказывает её так, что я хохочу на полкофейни. Он замолкает, довольный собой, — слышу, как делает глубокую тяжку.              — Ну чё, оборжался? — Голос у него становится ниже, чуть хриплее от никотина.              — Да. — Вытираю слезу. — Ты идиот.              — Зато весело тебе. А то, смотрю, в своей Ма-аскве совсем загрустил. Надо тебя развлекать.              Я снова смотрю на фото. Нас двое, мы молодые, глупые и не придаём этому никакой ценности.              — Кстати, о развлечениях. — Его тон меняется, становится заговорщицким. — Помнишь ту преподшу молодую, которой я глазки строю?              — Только не это…              Костя предпочитает проигнорировать подъёб подчистую.              — Оказывается, я не один такой умный. Сегодня чел после пары так к ней яйца подкатил… Бля, Макс, ты бы видел! Красный, как рак, двух слов связать не может, а блеет своё «Марина Игоревна, можно я вам работу покажу в индивидуальном порядке?»              Я представляю эту картину и фыркаю.              — Ну и, она чё?              — Да хер там! Так на него посмотрела… свысока, понимаешь? Как на таракана! Говорит: «Ваша работа меня интересует ровно в рамках учебных часов. Не задерживаю». А сама даже в лице не изменилась. Холодная как лёд.              Он делает паузу, затягивается. Я слышу, как шипит чарон.              — А ведь симпатичная, — продолжает задумчиво. — Молодая, грудь… ну, хорошая грудь. И смотрит на всех так, будто насквозь видит. Знаешь… презрительно-снисходительно. Будто мы все тут котята недотопленные, а она… она…              Костя пытается подобрать слово, и я предполагаю с проскользнувшей в голосе насмешливой снисходительностью:              — Богиня?              — Да не, — отмахивается. — Богини — они недосягаемые. А эта… Она вся из плоти и крови. Просто субординацию соблюдает и знает себе цену. И мне нравится, как она губы поджимает, когда кто-то тупит. Так упрямо. Уверенно.              Он описывает её всё подробнее. Длинные пальцы, которыми она держит указку. То, как она поправляет очки и смотрит через них, наклонив голову. Её низкий, спокойный голос, который может стать острым, как лезвие. А я слушаю и понимаю, что мне вот нихуя не интересна эта преподша — мне интересен его голос. То, как он звучит: заинтересованно, возбуждённо. Костя говорит о ней, а я представляю: его руки; то, как он сам поджимает губы, когда сосредоточен; его взгляд, который может быть таким же цепким.              — А у вас там что? — внезапно спрашивает он, перебивая сам себя. — Девчонки есть симпатичные-столичные?              Кофе уже сто раз остыл. Я закидываю ногу на ногу и выдаю зачем-то рандомную характеристику:              — Есть одна… э-э-э… на экономе. Рыжая. С веснушками.              — Нравится?              — Да норм. Умная вроде. Пересекаемся периодически.              — Но?       — Ну… Не цепляет как-то.              С чего Костя взял, что есть какое-то «но», я не понимаю, но послушно, как собака на рефлексах, подыгрываю. И ещё где-то на периферии сознания бегущей строкой: сначала бы себе объяснить, что не может никто оскорблять меня так, чтобы мне понравилось, и смотреть, будто знает все мои самые тупые шутки ещё до того, как я их произнесу. Что вообще не стоит искать в новых людях старое. А потом уже можно и ему донести.              — Понимаю, — тянет он, и в его голосе появляется та самая ухмылка, которую я знаю лучше собственного отражения. — Твой тип, может, блонды-хохотушки? Или, например, брюнетки с суровым взглядом, как Мариша?              — Мой тип… — Я запинаюсь. Смотрю на экран. На его фото. Смелею даже: — Мой тип — это те, кто не посылает меня нахуй, когда я прихожу в три ночи с дешманским вином.              Он смеётся. Опять громко, снова искренне.              — Ну, это сужает круг до… м-м-м… меня одного?              — Примерно так, — выдавливаю из себя.              Это же просто шутка. Обычная такая юморезочка между корешами. На том конце тишина, только Костино ровное дыхание. Кажется, я даже слышу, как бьётся чужое сердце. Или это так по моим барабанным перепонкам изнутри колотится нервный ток пульса?              — Знаешь, — говорит он наконец, и его голос тихий, без привычной бравады, — а я тут недавно думал…              — Редкое явление, — перебиваю, пытаясь насильно свернуть рельсы на безопасный маршрут.              — Заткнись. Я серьёзно. Думал о том, что вот эта вся возня с девчонками… она как-то… не того.              — Не того?              — Ну да. Муторно как-то. Игра в одни ворота. А вот с тобой… — Он обрывается.              Я замираю. Пальцы непроизвольно сжимают стакан с капучино.              — Со мной что? — поторапливаю одновременно и несмело, и с нажимом.              — С тобой… проще. — Тихо выдыхает. — Не надо ничего изображать. Не надо думать, что сказать. Можно просто молчать или нести хуйню. И всё равно будет… хорошо.              Мне жарко. Мерещатся уже чужие голоса на том конце трубки, потом Костя мутится вдруг, и вот тогда-то тишина снова повисает на линии, и я бы мог разрезать её ножом и намазать на хлеб — до того густая, напряжённая.              — Ладно, мне пора… К нам бабуля приехала, есть зовут. А то опять один котлеты жрать буду.              — Иди, — выдавливаю я. — Потом поговорим.              — Ага. Не скучай.              Он кладёт трубку. Я ещё несколько минут сижу в оглушительном безмолвии, глядя на его смеющееся лицо.              Потом закрываю бесполезный ноут. Руки немного дрожат, когда опрокидываю в себя остывший напиток. Теперь в моём кармане частичка не только Костиного утра, но и вечера. Воздух этого позднего часа обжигающе холоден, однако внутри меня и без этого полыхает что-то. Где-то там, так далеко, он ест свои котлеты и, быть может, тоже чувствует это электричество, пронзившее нашу… дружбу. Мне страшно оттого, что я снова почему-то сомневаюсь в качестве этих взаимоотношений.       

***

      Декабрь выдыхает ледяную усталость на заиневшие московские улицы, и низко нависает небо, силясь будто придавить город, в котором сотни тысяч фонарей рассекают мрак кинжалами света. Зачёты медленно, но верно подбираются, накрывая общагу тягучим предэкзаменационным стрессом. В воздухе висит тихая паника, перемешиваясь с запахом дешёвого растворимого кофе и энергетиков.              Мои соседи сгинули в коворкинге — готовятся к теорверу, который нагрянёт через несколько дней с вероятностью сто процентов. Утащили термос с сомнительным содержимым, три «Три корочки», а вместе с ними и жизнь из этой комнаты. «Умрём, но сдадим», — бодро заявил Дима, на прощание швырнув в меня пакет с недоеденными чипсами. Они ещё в полёте разлетелись по моей кровати, и теперь я лежу, уставившись в потолок, окружённый крошками и обделёнными вниманием конспектами. Первый зимний зачёт дышит мне в затылок, но я не могу открыть ни одного файла и ни одной тетради. Информация представляется сейчас моему разуму не как осмысленные предложения, но как расположенные в кривых рядах несвязанные наборы символов.              Телефон вибрирует. Этот набор символов оказывается мне под силу: Костян. Звонит поздно и снова в тайминг, словно чувствует, когда я остаюсь один вязнуть в зыбучих песках своего сознания.              Мы всё так же трещим каждый день, но после того разговора в наши взаимодействия прокралась осторожность. Диалоги сделались непонятнее, паузы — длиннее, и каждый раз перед отправлением какой-нибудь шутки я задумывался, потому что всё словно приобретало двойственность. Мы по-прежнему посылаем друг друга нахуй и обмениваемся похабными мемами, но теперь в этом для меня что-то новое, неоформленное в слова, отчего вдвойне ощутимое.              — Алло?       Мой голос сонный, и Костя ожидаемо спрашивает:              — Спишь? — Звук глуховат, будто он лежит на животе, уткнувшись лицом в подушку.              — Сегодня чуть вечным сном не уснул, когда почти шею свернул на гололёде.              Я слышу, как он переворачивается, шуршит одеялом. Ярко перед глазами встаёт образ его комнаты, которая из-за RGB-подсветки обладает вайбами борделя или наркопритона, за неимением более изящных сравнений. Большущая кровать, заваленная подушками и шмотками, ноут на столе с вечными стримами, балкон, который манит видами Соборного переулка с его историческими зданиями и летними площадками бистро.              — Жаль не свернул. Я бы тебе гипс разрисовал.              — Как? Удалённо? — Я хмыкаю. — И лучше не надо. После твоих рисулек лет на десять присядешь.              — Да я бы такую картину маслом забабахал… — лениво распинается Костик. — С перспективой и светотенью…              Дальше он жалуется на экзамены, но этой теме долго протянуть не удаётся, так как у меня от неё рожа морщится похлеще изюма. В ход идёт погода. В Ростове плюс пять, слякоть и ни намёка на снег. Костя сетует, что скучает по настоящей зиме; по тому, как круто было лепить на балконе снеговиков. Я тоже ещё помню — году в десятом намело до второго этажа и папа из окна третьего выпрыгивал, чтобы хоть немного расчистить выход из подъезда.              Высылаю скучающему снимок заснеженной столицы, тот в ответ — пассаж из своего окна.              — Ну неприкольно у вас. Как ч/б фильм какой-то, — оглашает вердикт.              — Да что ты… — бормочу я, разглядывая его фото: сверху — унылый дождь, снизу — потоп из бурой массы. Найди пять отличий, называется.              Костя лишь цокает, и обсуждение исчерпывает себя. В тишине слышно наше дыхание. У него — с лёгким посвистыванием: он всегда так дышит, когда устаёт.              — Скучно, бля, — подаёт голос. — Весели меня давай.              — У тебя там нет других развлечений, кроме как меня доёбывать?              — Ну-у… — Пауза тут явно для драматизма. — Есть, конечно. Но они все требуют присутствия второго лица.              — Да чё ты затираешь. С твоим характером скукой не пострадаешь, — бурчу, глядя в грязное окно, в котором отражается свет экрана телефона. Снежинки, спускаясь к фонарю, моему воображению представляются ленивыми мотыльками. — Это мне одиноко пиздец...              Слова срываются неожиданно, вырываются наружу вместе с утомлённым выдохом. Я сразу язык прикусываю. Не говорим мы такое. Мы обитаем в безопасной зоне острот, пустых новостей и взаимного чмора, где нет места жалобам на одиночество.              Костя на том конце тоже притихает. Доносится звук похлопывания по штанам, потом шипение и выдох.              — Одиноко? — переспрашивает он наконец. Без подкола, без издёвки. Будто кажется ему, что ослышался.              — Не… — я мнусь, чувствуя, как стрёмно это всё. — Не то чтобы прям… Просто незнакомого много. Там-то у меня всё было, а здесь ничего нет.              — Ну ты ж приедешь после сессии? — спрашивает торопливо, перебивая сам себя тяжкой. — Или мне, бля, к тебе переться? Я нашу веселуху на ваш столичный гламур не променяю!              — Ага, — фыркаю, улыбаясь по-настоящему. — Особенно весело, когда опять инет отрубают и дрон на бошку прилетает.              Костя прихрюкивает глумливо и опять становится тихо. Прям абсолютно. Я даже проверяю, не замутился ли он, потому что кроме своего учащённого почему-то сердцебиения не слышу ничего.              Комната становится слишком тесной, вызывает клаустрафобный микроинсульт, оттого вздрагиваю, когда чужой голос на полтона ниже разрывает этот мираж:              — Чего молчим?              — Хэзэ, — честно отвечаю, перебирая крошки на простыни. — Не знаю, что сказать.              — Редкость. — Он опять, блять, шебуршит чем-то. Поворачивается на бок будто, пристраивая телефон поудобнее к уху. — Обычно ты всегда найдёшь, какую хуйню нести.              «Это ж про тебя больше», — думаю.              — А тебе разве не нравится, какую хуйню я несу? — говорю. Представляю уже его недовольную физиономию. Ну прелесть.              — Нравится, — вот так просто выдаёт. — Иногда даже слишком.              Сердце ёкает. Я провожу с нажимом по лицу, пытаясь смахнуть с себя стрёмный флёр этого разговора.              — Слишком?              — Ну, — тянет Костя раздражённо, будто я его заставляю параграф по стереометрии пересказывать, — бывает, разговариваю с тобой и забываю, о чём вообще речь была. Просто… голос твой слушаю. И всё.              Холодок сбегает вниз по спине. А я не могу сбежать. Внутри зреет чувство, словно оказался на краю, с которого шагнуть страшно и не шагнуть невозможно. Руку устраиваю на животе под пробежавшее в голове «Как же это мне, блин, знакомо».              — Ты чего? — слышу его шёпот. — Молчишь опять.              — А ты, блять, чего?..              Немного даже звучит как предупреждение, но Костя на это, конечно, клал: вздыхает звуком таким близким, тёплым, будто он прямо здесь, рядом, в этой пустой комнате. Будто его дыхание касается моей кожи.              — Иногда думаю… что вот так вот разговаривать — это как-то… мало.              Мурашки кубарем катятся по плечам, рукам, ногам. Я всерьёз размышляю о том, что очень-очень пора сбросить звонок, но тело деревенеет.              — А что ещё надо? — выдавливаю, хотя прекрасно понимаю, о чём он. Понимаю, потому что сам об этом думал.              — Да не знаю! — отмахивается капризно, но спустя десять секунд продолжает: — Хотелось бы… потрогать.              Глупые, неловкие, но от этого ещё более откровенные — слова зависают в воздухе. Они срывают все привычные маски и рвут в клочья стерильный сценарий диалога.              — Что потрогать? — спрашиваю не от незнания, какие части моего тела можно пощупать, но от интереса, что именно он скажет. Ладонь спускается на тазобедренную кость непроизвольно.              — Да хэзэ… Руку твою. Или… — Он обрывает, сдавленно кашлянув. — Короче, забыл. Неважно.              — Руку? — переспрашиваю я сипло, случайно с ехидством в попытке скрыть дрожь. — И всё?              — А хули ещё тебе надо? Голову? Ногу? Может, тебя всего потрогать? Для полного счастья.              Он пытается шутить. Сбитым с толку голосом это получается плохо — шутка не удаётся. Общие мысли тетивой натягиваются между нами — неправильные, пугающие, неизбежные.              — Я бы в волосы твои зарылся, — хриплю. — Мягкие, сучары.              Костя присвистывает — фьи-фью.              — Ого… Даже так?              — Ну да. — Улыбаюсь в темноте. — Ты меня трогаешь, я тебя трогаю. Всё честно.              Он улыбается тоже, разжимая губы — я это чувствую.              — Классно, — выдыхает мягко. — Жаль, что ты не здесь.              — Жаль, — не спорю. — Но ты же можешь представить.              Я сам растворяюсь в этом видении; в фантазии о его тёплой комнате. Тёплой кровати. Тёплом нём.              — Представляю, — лепечет. — Руку на спине… твою.              — А я представляю твои волосы. Вот так вот… — Я медленно провожу пальцами от своего затылка вверх. Не похожи. — Тихонько трогаю.              Костя вздыхает, и делает это глубоко, с лёгким содроганием.              — Приятно? — сбрасывается с моих губ.              — Ага… — Его голос становится глуше шёпота — настолько, что я додумываю половину букв. Такая неуверенность в нём меня гипнотизирует.              — Мне тоже.              Молчание впервые за все годы нашего знакомства так мучительно растягивается на несколько минут, как и впервые между нами что-то такое невинное и настолько интимное.              — Макс…              Он не договаривает, и всё за него излагают резкость тишины, сдавленный вдох, от которого воздух содрогается даже сквозь сотни километров. Мои пальцы сминают ткань, а затем из динамиков раздаётся нарастающий гул — противный, как будто кто-то водит ножом по стеклу.              «…асё… пр… те… слы…»              — Кость? — я приподнимаюсь на кровати, прижимая телефон до боли к уху.              «…ак… слы… ваю…», — его голос распадается на цифровые ошмётки, то пропадая совсем, то прорываясь сквозь помехи на секунду. «…рон… пя… бл…»              Дальше механический женский автоответчик, «выключен или вне зоны» и ничего. Не гудки, а именно такое знакомое ничего — пустое и мёртвое, щемящее.              Эта ебучая связь. Эти бесконечные километры. Как же меня всё достало...       Выдыхаю с многотонным облегчением. Слава Богу, он не успел продолжить. Что бы там дальше ни было.              ... Но так отвратно оттого, что сквозь закрытые веки теперь стоит не красный полумрак чужой комнаты, а глитчи, через которые, как сон поутру, ускользает голос.              Костян (3:44):       Объявлена беспилотная опасность по всей территории Ростовской области. Рекомендовано проследовать в подвальные помещения или в помещения без окон.              Вы (6:27):       да понял я, блять.       

***

      ЭТО — пиздец.              Наверное, ЭТО начинается с невинного:              — А когда тебя трогают, где приятнее всего?              Мне кажется, что меня контузило и услышанное — глюк ахуевшего разума, — до того по-однозначному неуместно смотрится эта фраза со всех сторон. (Не признаваться же себе, что больше напугал мозг, не нашедший абсолютно ничего плохого в очевидно ненатуральном вопросе, верно?)              Я воровато поглядываю на Илью и, убедившись, что его голова под наушниками продолжает энергично, точь-в-точь болванчик, дёргаться, даю себе паузу на собрание оставшихся разумных мыслей в кучу, прежде чем выдать:              — Чего, блять?              А Костику похуй. Костик громче прежнего:              — В каком месте больше всего тащишься, когда лапают?              Так звучит ещё хуже. И, кажись, последняя несущая стена даёт трещину, потому что под мысленное «Бля-я-ять…» я произношу:              — На затылке неплохо.              Клацанье выёбистой клавиатуры от Apple продолжается так непринуждённо, что у меня от диссонанса зависают все внутренние процессы.              — Под линией роста волос?              — Да… примерно.              — Понял-принял, учту.              Он учтёт.              Он учтёт?..              А дальше — больше. Если резкое уплотнение в наших разговорах всякого гейского безобразия пережить ещё можно, то повышенный градус серьёзности в нём — уже не очень… Но умирать нельзя. Всего три с половиной года до диплома осталось, мама меня не так воспитывала. Мама вообще почти отреклась от меня, когда узнала, что приеду я на малую родину только после нового года, но всё-таки сдержалась — сынок ведь сессию сдал. Совсем взрослый уже.              Тридцатого декабря Костян звонит вдрызг бухой. Славненько пред-Новый год отметил, чтобы потом своим вязким голосом тянуть мне в трубку:              — Ма-аксь-к… Я тут подумал… Ты там один… и я тут… один… совсем… Это крайне несоп… неспри… неспрдливо…              — Почему же несправедливо? — подыгрываю, как ребёнку. Ещё когда всё было нормально, я понял, что такие пьяные звонки — самый смак.              — Неужель так сложно: просто чтоб я не один и ты не один?!. Даже не могу тебе… приятное что-нибудь сделать… за всё…              — Ты и так делаешь мне приятно. Голосом своим.              Он же ничё не вспомнит? Да?              — Мало, — фыркает, — голосом… Я ещё хочу…              Частое, безумно шумное дыхание приводит меня к выводу, что кенту либо ещё ужасно хорошо, либо уже невероятно плохо.              Точно не вспомнит же?..              — А ты представь, что моя рука — это твоя рука.              Костя охает, шуршит. Стучит о какую-то, надеюсь, горизонтальную поверхность бутылка.              — А… куда её деть? Руку эту?..              — Куда хочется.              Говорим будто про двух других людей; про кого угодно, но уж точно не Константина и Максима. Так безопаснее. Однако по стону, по впившимся в штаны пальцам я осознаю — это очень даже мы.              Пиздец. Он простонал. Аккурат мне на ухо, вживляя на подкорку тихонькое и сладенькое «ах-х…» И током ебашит каждый миллиметр моей кожи. И я сбрасываю. И я выключаю телефон, не принимаю больше ни один вызов.              Это перебор. Перебор, перебор, перебор.              А потом Костя перестаёт звонить.              Костя вообще пропадает к хуям.              Первые полдня я думаю — со связью что-то, или откисает с похмелья, или занят бесконечной праздничной подготовкой (знаю уж его родителей и их традиции). За несколько часов до шуток про прошлогоднее оливье мне становится не по себе. Заползают в мозг мерзкими муравьями мысли, что он обиделся, не так понял, испугался; заползают и жрут это серое вещество с аппетитными причмокиваниями. К двенадцати самый популярный запрос в Яндексе — «Ростов-на-Дону происшествия».              В общаге царит предсказуемый хаос. Кто-то на третьем этаже врубает подряд треки Ёлки, с первого доносится запах жареной картошки и дешёвого шампанского, а по коридору шныряет толпа старшекурсников с серпантином. Наша комната превратилась в штаб-квартиру для тех, у кого не оказалось планов получше. На сдвинутых тумбах — просекко, мандарины в раздербаненной сеточке, «Русская картошка» и некая майонезная бомба.              Ровно в полночь часть тех, кто не уехал к родне, набивается к нам как шпроты в банку, заглядывая в отсвечивающий экран чьего-то ноута. Десятки «ура!» вразнобой, чоканье пластиковыми стаканчиками. Однокурсник пытается обслюнявить губами щёку Димы, тот орёт ему «Петушара!», с оттягом хреначит по жопе и исключительно некультурно ржёт. Под нами кто-то принимается палить из хлопушек. Я, забыв загадать желание, тупо пялю в тёмное окно. Мечущиеся в отражении развесёлые силуэты не дают особо ничего разглядеть.              Дима суёт мне в морду очередной стакан.              — Матяха! — (Сука, кто?) — Ты чё такой нормисный? Штрафной!              — Да я… — Мотаю головой и делаю вид, что отхлёбываю.              Часа через два основная волна веселья схлынула. Кто-то ушёл за продолжением к соседям, кто-то завалился спать. Как-то я остался один в засыпанной конфетти и пропахшей алкоголем комнате. И вот тогда телефон, не выпускаемый мною из рук, вибрирует.              — Ты жив? — выплёвываю, не поздоровавшись.              Несколько секунд на том конце слышно только завывание ветра, прежде чем раздаётся плоское:              — Как дела столичные?              Я костенею.              — Костя. Хватит.              — Ок.              Мне страшно.              — Что… там?              Он затягивается так, как никогда не затягивался.              — С Новым годом, Максимка, — сипит.              Сука.              Просто гнида.              — Отвечай, блядь. Где ты, мразь?              Не хочу сейчас такое говорить, но я настолько напуган, что злость на это прорывается через все мои жалкие попытки в рассудительный разговор.              — Да мне не впервой. Меня втихую приютили в общаге: комната, пока праздники, пустует. Холодно. На балконе сижу. Мысли всякие лезут, задолбали.              Общага? Холодно?              Балкон?..              — Какой, нахуй, ба?!.              — Бабушка с инфарктом слегла.              У меня сводит мучительно судорогой сжатые пальцы. Я не был знаком с ней лично, но иногда удавалось увидеть ту редкую, стыдливую нежность, с которой Костя о матери своего папы говорил.              В моей голове становится кромешно пусто.              — Я вместо похорон напился, — продолжает он, и слова льются теперь ровно, монотонно, безжизненно, плохо. — Когда отец меня такого откопал… — Делает паузу, издаёт крякающий звук. — Сказал, что я… позор для семьи… Что бабка из-за моих выходок… из-за меня скончалась.              Нет.              — Он кричал… потом подсвечник взял… Большой, чугунный… с маминого комода…              Нетнетнетнетнет.              — По… спине… два… р…              Костя захлёбывается своей панической атакой, закручивается в её безобразный, кошмарный водоворот. Рассказывает об этом в первый раз. А я в первый раз отчётливо осознаю, насколько же не знаю его родителей. Ничего не знаю.              — Я, я-я… в травму… Сказал… с лес… тни…              Истерику разрезает больной смех. Это самый ужасающий звук, который я когда-либо слышал. Мне до этого казалось, что нельзя ненавидеть размах РФ больше? Эту блядскую, тошнотворную тысячу километров?              Что-то щёлкает во мне. Такая острая и дикая решимость. Если я не могу быть там физически, то буду так, как смогу. Буду его якорем. Дам всё, на что способен.              — Встань, — произношу тихо.              Сквозь динамики не доносится ничего нового.              — Кость, встань с пола. Иди в комнату. Сядь на кровать.              Слышу, как он с трудом поднимается, ковыляет. Хлопают двери, скрипят пружины.              — Ложись.              Дыхание Кости очень странное, когда он ложится; очень странно ощущать такое его послушание.              — Я переключаю на видео, — выдавливаю. Пальцы уже летят по экрану. — Прими.              — Макс…              Моё имя его голосом звучит как молитва, и я вторю настойчиво:              — Ты примешь и закроешь глаза. Ты понял меня?              Я считаю мысленно до пяти, и на моём экране возникает он. Темно, но свет от телефона и фонаря за окном даёт рассмотреть не самые чистые волосы, разбитую губу, синяки под глазами, прямой нос, тёмные ресницы. Костик. Смотрит на меня, зеркалит кое-как мою еле-еле улыбку. Я, бля, ещё и улыбаюсь.              — Глаза, — напоминаю мягко.              Он поднимает руку, закрывает лицо ладонью. Плечи вздрагивают.              — Хорошо, — шепчу. — Вот так.              Я смотрю на этот мрачный силуэт, на это дрожащее тело, и во мне закипает что-то чёрное и безжалостное к его отцу, почему-то к этой стране. К этому дню.              — Я сейчас положу руку тебе на грудь. — Мой голос становится плотнее. — Вот так. Чувствуешь тяжесть?              Он кивает, не убирая ладони с глаз.              — Теперь я проведу пальцами до шеи. Поднимусь к подбородку.              Смотрю, как он облизывает губы, как реагирует на мои несуществующие в этой вселенной касания, и паникую очень сильно внутри себя. Уже не потому что я не мастер речей, а потому что происходит какой-то пиздец. Но молчать больно, с губ срывается:              — Я буду касаться тебя, пока всё это не уйдёт. И потом.              Я рассказываю, как мои пальцы разминают зажатые мышцы, как ладонь ложится между лопаток, прямо на то место, куда пришлись удары. Мне кажется, что по его спине проходит судорога.              — Не убирай руку, — требую, когда он инстинктивно пытается отстраниться.              Его мокрые ресницы замирают; дыхание выравнивается, становится глубже.              — Теперь я проведу по шее сзади, по затылку.              Усмешка расплывается по комнате.              — Кажется, это твоя эрогенная зона, а не моя.              Столбенею на пару секунд, чувствуя, как сжимается горло, а затем резко отпускает. Костя шутит. Нервный смешок разрезает воздух.              — Полегчало?              Он кивает, на его губах играет слабая, настоящая улыбка. Рука всё так же прикрывает глаза, но теперь это выглядит скорее как игра, почти кокетство уже, которого тут точно не должно было быть.              — Есть такое.              — А где тебе приятнее всего?              ЧТО.              Он замирает, удивлённый, но с моим шоком это не стоит рядом. Слышно, как шестерёнки в голове крутятся, перебирая ответы; видно, как внутри стыд борется с… чем-то. И вдруг его губы, синие от холода и красные от крови, гнутся в кривую ухмылку. Делает паузу для нагнетания, а потом выдыхает прямо в микрофон, нарочито небрежно:              — Можно сразу переходить к члену. Так и быть.              От этой хуйни у меня перехватывает дыхание и я давлюсь восхищённым «уёбок». Да «уёбка» мало на этого невыносимого, ненормального, безрассудного… Давно бы сбросил, но… нельзя сейчас. Мучаю рукав лонгслива и медлю с ответом.              — То есть все эти вот нежности — это лишнее?              — А чего время терять.              Его шёпот становится хриплым, лукавым. В нём вызов и доверие, а ещё то, чего я не назову, и… Сука, стыдно признаться, но мне страшно. Конечно мне страшно: сексуальные хроники моей жизни ограничиваются мастурбацией себе и пьяным петтингом на выпускном девятого класса. С девушкой.              В отчаяние жмурюсь, долбанувшись затылком о стену. Бля, что я вообще делаю…              — Помнишь, я тебе рассказывал, как мне подрочила соотрядница в королевскую ночь?              Распахиваю глаза и пялюсь на экран, где Костя поглядывает на меня из-под отведённого в сторону указательного пальца. Откашливаюсь.              — Такое… не забудешь.              Секунд пять глядим друг на друга. Моргаю.              — Ха! Проиграл! — тут же тыкает в меня Костя.              Мне хочется смеяться, и звук, не встретив никакого сопротивления, срывается с моих губ. Меня раскачивают на эмоциональных качельках, кто ещё не понял. А мой вестибулярный аппарат слабый, поэтому головочка кружится и мысли не самые ясные. Пытаюсь за хвост поймать каждую: что-то про маму, папу, Соборный переулок, мягкую постель, человеческое тепло. Потом ещё мандарины, домашняя лазанья, марафон по «Ёлкам» и всякой ретровщине, пустые первоянварские улицы…              — Это не девочка была.              Меня отшвыривает с качелей.              Блять. Ну нет.              — Бабушка? — даю петуха.              — Штирлиц ещё никогда не был так близок к провалу…              Да что он несёт. Какой Штирлиц, какая бабушка. «Не девочка»…              — В нашем корпусе прятки в темноте устроили, и только до нас двоих дошло до прачечной спуститься. И несколько раундов мы не перепрятывались. Разговорами себя развлекали, ныкаясь в шкафу. Потом у него руки затекли и…              — Ясно.              Как же у меня ебашит сердце. Как чётко в мыслях раскрывается сцена, где к Косте лапы тянет какой-то пидорас. А Костя, на стенке шкафа распятый, глаза закатывает в экстазе, губы кусает свои и…              — Темно же было. Я тебя представлял.              Откидываю телефон на кровать и вжимаюсь лбом в холодное стекло. Нет, нет, нет… С постали доносится выдох. Да… Сжимаю пальцами подоконник до боли, жмурюсь… Это всё нереально, такое же уже снилось, помнишь?.. Но вместо темноты перед глазами, как пятно въевшееся, образ приоткрытых губ, угадываемый подъём грудной клетки под тонкой тканью футболки… Ну вот зачем он это говорит? Он может обмануть меня, и я обманусь, но не получится обмануть расстояние, время… Пол, блядь.              С усилием приоткрываю глаза. Набираю в лёгкие воздух. Выдавливаю:              — И как давно ты?..              — Что?              — Представляешь такое.              — Конкретно с тобой? Или с другими?              По переносице расходятся морщины. Не отвечаю.              — Ну ты тупой. Интереснее же не «как давно», а «что».              — Неинтересно. Уже рассказывал, — выпаливаю. Как мальчишка трусливый сжимаюсь, прячась в углу собственной комнаты.              В детстве я допоздна в игрушки пилился. Папа однажды заполз под мою кровать. Сидел там минут десять точно после того, как мама сладких снов пожелала, а потом услышал звук подходящего крипера с постели сына и принялся о неё снизу скрестись и выть. Я после этого спать ложился вовремя ещё лет пять, потому что так стрёмно мне было лишь два раза в жизни. Второй — сейчас.              Косте поебать на все эти терзания.       — А я тебе расскажу. Представляю, что с мороза приходишь, снег стряхиваешь. Куртку не снимаешь, «как дела» не спрашиваешь — прям в обуви меня дальше теснишь. Руки у тебя ледяные, и ты их… — выдох судорожный, — мне под свитер... на поясницу. Я дрожу уже весь, сам будто с метели, а ты прижимаешься к моему уху и шепчешь… Знаешь хоть, что шепчешь?              Головой мотаю, как в бреду. Веки сжимаю, что просто больно уже, до бордово-красных всполохов на обратной стороне. А ещё сжимаю член.              — «Отогрей». И я грею, дышу тебе в шею. А ты, неблагодарная сволочь, ищешь, где я сильнее вздрогну, или просто издеваешься: этими своими холодными пальцами начинаешь водить по рёбрам, по животу…              Затыкаю рот ладонями двумя, но через пять секунд сдаюсь и возвращаю одну вниз. Приспускаю штаны и трусы. Этот густой голос уже не просто рассказывает. Костя стонет почти, и я лишь остатками разума понимаю, какая природа у остальных доносящихся из динамика звуков.              — А потом вжимаешь меня в стену, сам сзади прижимаешься… Дёргаешь за волосы, заставляешь развернуться и целуешь-целуешь-целуешь…              Да-да-да… Целую, спускаюсь губами по холке, кусаю ласково шейку, облизываю родинки… Сплетаю наши пальцы одной рукой, другой оглаживаю бёдра, спускаюсь к внутренней стороне и давлю, пока не услышу сквозь поцелуй это сладкое:              — Мх, сука…              И я понимаю, как ему нравится. Дрочу сначала тягуче, оттягивая мошонку и играясь грудью, распаляя, но с каждой секундой становлюсь всё настойчивее, пробираюсь в каждый уголок его мыслей и тела. Чувствую, как подо мной тает, как не падает только из-за моей поддержки, как воздуха хватает лишь на судорожное:              — Макс-с…              И заляпываю спермой экран, смотря из-под ресниц на открытый кадык, надломленные брови и влажные от слюны и возобновившегося кровотечения губы.              Тогда я ещё не знал, что Костя смог перевестись из местного филиала в московский МУИВ. Тысяча стала пятнадцатью.