Дом

Доктор привычным маршрутом проводил Разумовского в его комнату, перед тем как уйти, вновь заговорил о деле. О последнем неприятном испытании. – Сергей. Осталось последнее обследование. Нам с вами придëтся обойтись без обеда и ужина. Я приду через пять часов, чтобы дать вам слабительное. Вы же понимаете, необходимо, чтобы кишечник как следует очистился перед осмотром. Слова доктора ударили по только что обретенному спокойствию, как ледяная вода. Сергей замер на пороге своей комнаты, его спина внезапно напряглась. Он смотрел в стену перед собой, но видел не её, а унизительную перспективу ближайших часов. И каждое слово было как пощечина. После относительной нормальности завтрака, после той невероятной, унесшей его прочь беседы — резкое, грубое возвращение к суровой медицинской реальности. Его кишечник предательски сжался уже сейчас, заранее предвосхищая насилие. Разумовский медленно обернулся. В его глазах уже не было ни изумления, ни робкой надежды — лишь усталая, выжженная покорность, знакомая до боли по годам, проведённым у Рубинштейна. — Я понимаю, — Его голос прозвучал плоским, безжизненным тоном. В нём не было ни вызова, ни просьбы — лишь констатация факта. Он всё понимал. Понимал, что никакие красивые слова о звёздных дождях не отменят необходимости этой мерзости. Что его тело — всего лишь объект, который нужно подготовить, очистить, как посуду перед опытом. Доктор покинул комнату, оставив Сергея вновь одного. Вернулся, как обещал, через пять часов. А вместе с этим принëс бутылки с водой, персиковый сок и необходимые препараты. – Сергей, сейчас Я бы попросил вас откинуть в сторону абсолютно все стеснения. Что могу сказать, сегодня у нас с вами свидание с белым другом. – Кивок в сторону унитаза и протянул мужчине рулон туалетной бумаги. – Вернее, у вас. Очень надолго. После доктор смешал в нужных пропорциях какую-то бесцветную жидкость в стакане с водой . Протянул стакан Разумовскому и одобряющие провозгласил. – Вкус у этого коктейля не особо приятный. Но стерпеть можно. Для этого я взял сок, чтобы перебить послевкусие. Сцена была настолько сюрреалистичной, что у Сергея перехватило дыхание. Доктор стоял посреди его камеры с видом гостеприимного хозяина, предлагающего не чай, а коктейль из унижения. «Свидание с белым другом». Эта дурацкая, циничная шутка должна была бы возмутить, но вместо этого она каким-то чудом обезоружила. Возможно, потому, что за ней не было злобы, лишь попытка хоть как-то разрядить невыносимую ситуацию. Сергей молча принял рулон туалетной бумаги. Теперь в его руках постыдный символом предстоящего вечера. Он смотрел, как ловко доктор смешивал в стакане прозрачную жидкость — его судьбу на ближайшие часы. – До дна, дружище. Эти слова прозвучали не как насмешка, а как странная, извращённая тостовая речь перед боем. Сергей взял стакан. Пальцы чуть дрогнули, но он сжал их сильнее. Он встретился взглядом с Тиккиреем, ища в его глазах хоть каплю того самого «няньканья», за которое того упрекали. Но увидел лишь твёрдую, ободряющую поддержку. «Мы это сделаем. Вместе.» — За наше... здоровье. — Сипло выдохнул Сергей, поднимая стакан в макабрическом жесте. Горьковато-солёный вкус ударил по рецепторам, заставив сглотнуть и поморщиться. Он залпом допил мерзкую смесь, чувствуя, как холодная жидкость обжигает горло и устремляется вниз, неся с собой неотвратимость. Он отставил пустой стакан на раковину, с отвращением вытирая губы тыльной стороной ладони. — Теперь... оставьте. — Просипел он, отворачиваясь и делая шаг к углу комнаты, где его уже ждал тот самый «белый друг». Его спина была напряжена, плечи подняты. Это был самый одинокий и унизительный бой, и ему нужно было принять его без свидетелей. Даже таких, как этот доктор с его персиковым соком и дурацкими шутками. Доктор медленно покачал головой. Покидать комнату доктор не собирался. Он вновь взял стакан и принялся заново мешать опять ту же микстуру. Взгляд карих  глаз напористый и в то же время нежно печален. – Ах, если бы всë было так просто. Доктор вздохнул. Протянул Сергею второй стакан с солоноватой жидкостью. И наготове  держит бутылочку с соком. Сергей застыл, его взгляд метнулся от стакана к лицу Тиккирея. Впервые за весь этот сумасшедший день в его глазах мелькнуло нечто, граничащее с настоящим, животным ужасом. Один стакан был жестокой необходимостью. Второй — издевательством. Насмешкой над его и без того разрушенным достоинством. — Нет. — Это вырвалось у него хрипло, почти мольбой. Он отшатнулся, наткнувшись спиной на холодную стену. — Я не... Я не смогу. Доктор, пожалуйста... Но доктор не отводил руку. Его взгляд был твёрдым, непоколебимым, но в нём не было злобы. Была та же странная, безжалостная доброта, что и прежде. — Надо, Сергей, — Голос звучал мягко, но в нём не было места для дискуссий. — Иначе всё зря. Первый стакан лишь подготовит почву. Второй... второй сделает так, чтобы всё прошло чисто. Без лишних мучений завтра. Поверьте мне. Доктор делает шаг на встречу, приблизил стакан, и его пальцы слегка коснулись руки Сергея. Не с силой, а с настойчивостью. — Выпейте. Я знаю, что это отвратительно. Я знаю. Но я здесь, я никуда не уйду. И потом... потом будет сок. Он перебьёт вкус. Обещаю. Сергей сглотнул ком тошноты, подступающей к горлу. Его руки дрожали. Он посмотрел на стакан, на эту мерзкую, солёную воду, которая казалась ему сейчас олицетворением всего ада, через который его заставляли пройти. А потом — на руку доктора, на бутылочку с персиковым соком, который внезапно стал не просто напитком, а символом спасения, награды, света в конце туннеля. С тихим, сдавленным стоном, словно капитулируя перед неизбежным, он протянул руку. Его пальцы дрожали так сильно, что он едва не уронил стакан, но рука Тиккирея мягко поддержала его, помогла поднести к губам. Он зажмурился и выпил. Быстро, залпом, давясь и кашляя, чувствуя, как спазмы сотрясают его тело ещё до того, как жидкость достигла цели. Он отшвырнул пустой стакан, он упал на пол с глухим стуком. Сергей прислонился лбом к холодной стене, его тело била мелкая дрожь, а по щекам текли слезы бессилия и отвращения. — Уходите... — Просипел Сергей,  не оборачиваясь. — Ради всего святого... просто... уйдите сейчас. Но он знал. Он уже знал, что доктор не уйдёт. – Милый мой человечек. Голос врача звучит с трагическим сочувствием. Он, как и обещал, даëт перебить вкус микстуры персиковым соком. И пока Разумовский пьёт сок, доктор  мешает в стакане новый раствор. Подходит к Разумовскому ближе и в карих глазах немая мольба. Рука врача робко протягивает новый стакан Разумовскому. Слова «милый мой человечек» прозвучали как последняя капля, переполнившая чашу его унижения. Они не были насмешкой — в них слышалась такая бездонная нежность, что от этого становилось только больнее. Сергей, содрогаясь от спазмов, едва успел сделать глоток сока, сладкая вязкость которого казалась насмешкой над горечью внутри, когда перед ним возник третий стакан.  Мужчина отшатнулся, вновь прижавшись спиной к стене, словно пытаясь провалиться сквозь неё. Его дыхание стало частым, поверхностным, в глазах плескалась паника дикого зверя, загнанного в угол. — Нет... — Это был уже не протест, а хриплый, надорванный стон.— Больше не могу... Доктор, умоляю... Вы же видите... Но карие глаза доктора не отпускали. В них была не жестокая настойчивость, а та самая безжалостная милость хирурга, который знает: чтобы спасти, нужно сначала дорезать до живого. Его рука со стаканом не дрожала, она была продолжением его воли — твёрдой и непоколебимой. — Последний, — Прошептал Тиккирей. В его голосе прозвучала та же сталь, что и в его взгляде, но обёрнутая в бархат боли за своего пациента. Тиккирей сделал шаг вперёд, и его свободная рука легла на влажный от пота затылок Сергея, не давая тому отвернуться. Это не было насилием. Это было приглашением разделить бремя, принять помощь в самом отвратительном акте капитуляции. — Выпей. Для меня. И Сергей сломался. С тихим, сдавленным рыданием он наклонился к руке доктора, как птенец к клюву матери, и сделал последние, самые горькие глотоки. Его тело тут же выгнулось в мучительном спазме, но рука Тиккирея не отпускала его затылок, удерживая в этом унизительном, но необходимом союзе. Дал выпить сока, заглушая персиковым вкусом отвратительное послевкусие лекарства. Всё было кончено. Оставалось только ждать, когда оно подействует. Доктор удовлетворительно кивнул и обнял Разумовского. Ненадолго. После отпустил. Взгляд карих  глаз сразу же стал мягким. И их цвет, алкогольно-шоколадный обладает пьянящей нежностью. Терпкий коньяк. – А теперь. Нужно через каждые десять - пятнадцати минут выпивать стакан обычной воды и нужно допить весь сок. Теперь голос врача более мягкий и спокойный. – Чем больше воды выпьем, тем лучше. Разумовский ощутил краткое объятие, но в нём была вся вселенная: и безжалостная необходимость того, что только что произошло, и прощение, и та самая «пьянящая нежность», что светилась в карих глазах напротив. Сергей замер, всё ещё содрогаясь от внутренних спазмов, но уже не отшатываясь. Это прикосновение не было нарушением — оно было границей, переходом от акта насильственного очищения к периоду заботы. Разумовский кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он пил воду, глотал сок и ждал, когда начнётся обещанная встреча с «белым другом». Но теперь он знал, что это не будет одиноким адом. Доктор был здесь. В нескольких шагах. Его молчаливое присутствие было таким же необходимым, как и эта вода. Казалось, доктор полностью расслабился. Внезапно он разулся и лëг на матрац Разумовского. Положил у себя под руку подушку и поманил мужчину лечь рядом. – Чего толку стоять в ожидании. Раз уж я Шахерезада, пойдëмте, скрашу нашу трудную долю сказками. Сергей замер с полупустым стаканом в руке, наблюдая, как доктор с непринуждённостью, граничащей с безумием, устраивается на его матраце. Это было так абсурдно, так выбивалось из всех мыслимых рамок происходящего кошмара, что у него на мгновение перехватило дыхание. Его взгляд скользнул с фигуры доктора, растянувшейся на тонком матраце, на дверь, запертую на ключ, на холодные стены. А потом — на протянутую руку, на приглашающий жест. В этих словах приглашения лечь рядом была простая, обескураживающая логика. Внутри всё сжалось в комок протеста. Лечь рядом? Сейчас? Когда его тело вот-вот предательски взбунтуется? Это было немыслимо. Унизительно. Безумно. Но в глазах доктора не было, ни насмешки, ни смущения. Была лишь та самая «пьянящая нежность», усталая и бесконечно добрая. И обещание. Обещание сказок. Не медицинских инструкций, не пустых утешений, а сказок. Как в детстве, когда мир состоял из чудес, а не из боли. И его собственная, выжженная дотла душа, отозвалась на это обещание слабым, почти угасшим трепетом. Разумовский медленно, будто на невидимых нитях, сделал шаг. Потом ещё один. Его ноги были ватными, живот казалось уже начал предательски ныть и крутить. Он рухнул на край матраца, не лёг, а именно рухнул, спиной к доктору, подобравшись калачиком, как раненый зверь. — Только... не смейтесь, — просипел он, сжимаясь в комок от очередного спазма. — Если... если сейчас всё начнётся. Он ждал. Не процедуры. Не конца. А начала сказки. Голоса, который должен был стать тем самым «мягким мостом» через этот ад. И впервые за долгие годы он был готов слушать. Доктор тут же приобнял рыжеволосого мужчину за плечо, принимая того в свои объятия. – Ну, я думаю, вы успеете добежать. Унитаз то рядом. Доктор добродушно рассмеялся. А после задумался, подбирая нужную сказку. – Пожалуй, расскажу  вам присказку  о том, что даже черти умеют благодарить и быть честными. Прикосновение доктора к плечу было твёрдым и уверенным, словно якорь, бросаемый в бушующее море его стыда и физического недомогания. Смех врача, добродушный и спокойный, странным образом не ранил, а, наоборот, слегка рассеивал мрак. Сергей не расслабился, нет. Всё его тело было напряжённой струной, чутко прислушивающейся к каждому сигналу внутри. Но он позволил себе откинуть голову назад, на подушку, рядом с плечом доктора, и закрыть глаза. Не чтобы спрятаться, а чтобы лучше слышать. И голос мужчины в мятном халате зазвучал снова, мягкий, размеренный, обволакивающий. Он рассказывал о чёрте, о проявленной доброте, о неожиданной благодарности из самых тёмных уголков мира. Слова текли плавно, создавая в воображении образы далёкие от белых кафельных стен и давящего страха. – В одну из Вальпургиевых ночей, когда ведьмы на горе шабаш свой пляшут и всякая нечисть вылезает на шар Земной, приключилось с одним чёртом одна история. Молодой бесëнок, напился  и спьяну давай скакать в ночном небе по облакам под сияющими звëздами. Да то ли чересчур напился медовухи, то ли звëзды ему голову вскружили, да оступился чëрт , ногу подвернул. Упал с неба, да прямиком в колодец. В утренние часы, когда солнце ещë не встало, мужичëнка встал поить свою кобылицу. Подходит к колодцу воды набрать, прислушался, а там шкребëтся кто-то, да плачет. Это чëрт выкарабкаться не может. Ногу подвернул, никак ему не вскочить. А надо возвращаться восвояси, скоро солнце взойдëт, Божие дело праведное делать. Начал чëрт жаловаться мужичку да молить его выпустить. Умолил мужичка, но с условием, что три года подряд чëрт мужичку в самые трудные времена помогать будет. Отпустил Мужик чёрта. Остался чëрт жив. И вот пришла пора пашню пахать, пшеницу сеять. Является ночью чëрт к мужику и говорит ему. – Паши поле на песке! Мужик пашет на песке, где некогда озеро было и песка на мыло там вдоволь. Всем селом над ним смеются. Кто же хлеб в песке растит? А мужик пашет и сеет. И выдалось лето до ужаса холодное и дождливое. Что ни день, то дождь. У всех в полях пшеница гниëт, не принимает земля столько влаги. Не выпивает она все дожди. Не справляется. А у мужика на поле вода сквозь песок благополучно уходит. Вызрела пшеница только у мужика одного. На следующий год пришло время поле пахать да пшеницу сеять. Опять чëрт в мужику является и говорит. – Паши поле на глине! И начал мужик поле своë на глинистой местности пахать. Всем селом над ним смеются. Кто ж хлеб растит в глине? Да вот только выдалось лето ужасно ветряное. У всех пшеницу с корнем повыдирало из земли. А глина супротив земле плотная, колосья за корни крепко держит. Только у мужика хороший урожай пшеницы созрел. Настало в третье лето пашню пахать. Чертëнок ночью мужику в последний раз является. Говорит ему: –Сей свою пшеницу на болоте. Сеет мужик зëрна пшеницы в болото, над ним вновь всë село ходит, потешается. Кто ж растит хлеб на болоте? И выдалось лето засушливое. Хоть бы одной тучки бог послал, хоть бы одной слезинки небо проронило. У всех пшеница сгорела от солнца и нехватки влаги, а у мужичка пшеница на болоте вдоволь водицы пьëт. Выросла и созрела. Доктор остановил свой рассказ. Он даже не заметил, как начал во время рассказа гладить чужие пряди волос. Сказка закончилась, оставив после себя тихий, тёплый след в душной комнате. Сергей не шевелился, прислушиваясь к последним словам, которые таяли в воздухе, словно дымка. И сквозь этот повествовательный он осознал другое — лёгкое, почти невесомое прикосновение в своих волосах. Пальцы доктора расчёсывали пряди, гладили их с той же мягкой ритмичностью, что звучала в его голосе. Это было... странно. Немного неловко. Разумовский замер, ожидая, что привычный спазм стыда и отторжения сожмёт его изнутри. Но его не было. Была только усталость, тяжёлая и всепоглощающая, и это мерное, успокаивающее поглаживание, которое, казалось, разглаживало не только спутанные волосы, но и острые углы его измотанной души. Разумовский не отстранился. Не съёжился. Он лишь глубже ушёл в подушку, позволив векам оставаться сомкнутыми. Его дыхание, наконец, выровнялось, синхронизируясь с мирным ритмом сказки и этого нежного касания. — Умный чёрт, — Прошептал Сергей в ткань матраца, его голос был глухим от усталости и нежелания нарушать возникшую тишину. — И мужик... не прогадал. В его словах не было насмешки, лишь констатация. Мораль истории — о доверии, о неочевидной мудрости — тихо отозвалась где-то глубоко внутри, перекликаясь с тем, что происходило здесь и сейчас. Он доверился этому доктору, этому странному человеку в мятном халате, вопреки всему. И пока что... он не прогадывал. Сергей не сказал этого вслух. Но его расслабленное тело, его тихое, ровное дыхание говорили сами за себя. Буря внутри ещё не утихла полностью, но теперь у него был якорь. И этот «якорь» нежно перебирал его волосы, напевая безмолвную колыбельную.  Он не благодарил. Слова были бы слишком грубы, слишком громки для этой хрупкой тишины. Но его тело, наконец расслабившееся в объятиях доктора, было ответом достаточным. Доктор выдержал паузу, опустив голову, задал свой вопрос в рыжую макушку мужчины. – Ну, как у нас дела? В туалет пока не хочется? Вопрос, заданный тихим голосом прямо в макушку, прозвучал не как медицинская формальность, а как задушевная доверительность. Он не нарушил завороженной атмосферы, а стал её продолжением — практичным, но всё таким же бережным. Сергей не сразу открыл глаза. Он прислушался к себе, к своим ощущениям, всё ещё отголосками плывущим по телу после спазмов. Там была пустота, лёгкая, но настороженная тяжесть внизу живота, обещание скорых перемен. — Пока... нет, — выдохнул он почти шёпотом, его голос был приглушённым, сонным. — Но... чувствуется. Что скоро. Разумовский не стал двигаться, не стал отстраняться от этого странного, невозможного уюта, который Доктор создал для него здесь, на краю унижения. Однако рука, лежавшая на собственном животе, непроизвольно сжалась в слабом кулаке, готовясь к неизбежному – Тогда, ещë одну сказку? – Осторожно спросил Доктор, меж тем прислушиваясь к дыханию Разумовского. — Да, — выдохнул Сергей, вновь закрывая глаза. Это было даже не слово, а всего лишь сдавленный звук согласия, рождённый где-то глубоко в горле. Просьба. Мольба. Желание продлить эту передышку, этот хрупкий мост из слов, наведённый над бездной унижения. Он даже не спросил, о чём будет сказка. Неважно. Важен был сам голос — этот ровный, спокойный тембр, который так умело, одним своим звучанием мог приглушить жуткую реальность происходящего. Он был готов принять любую историю, любую небылицу, лишь бы она звучала вот так — тихо, уверенно, безо всякой жалости. Доктор чуть подумал и вдруг засмеялся озорно. От чувств, крепче обнял Разумовского, увлекая того поближе к своей груди, где учащëнно забилось сердце. – Ох, я вам сейчас такую сказку расскажу! – В голосе вспыхнуло внезапное озорство. – Очень неприличную. Да ещë и в стихах! Доктор отсмеялся, привет себя в порядок и сквозь улыбку начал свой рассказ. – На горе стоит избушка под названием…" Пиздушка". Ёжик пëрнул, дверь открылась, вся компания ввалилась. Первый столик занял кролик, знаменитый алкоголик. Второй столик занял дикобраз, пëрнул раз и свет погас. Свет конечно починили, а ему...пизды ввалили. А газели так набздели, что всё окна запотели. Две зеленые лягушки взяли по литровой кружке. К ним подсел фортовый крот, тихо водку достает. Тут приперся бегемот, вот кому-то повезет. У него заказ две бочки, пусть отвалятся две почки. Но зато друзей не счесть, всем охота пить и есть. Всем известно: бегемот, угощает за свой счет! Мишка спит с субботы прошлой. Пусть он спит, а то он пошлый . В прошлый раз, напившись пива, всем зверям поправил рыла. С зайцем закрутил любовь за редиску и морковь. За прилавком пивнушки  раздает всем мышка кружки. Разливая подполой, разбавляет все водой. Потому-то на опушке и построила избушку. Денег, жрачки и зерна, под завязку закрома. На печи сидят две утки, сразу видно, проститутки. Из под лавки вылез гусь. " тише, дети. Я ебусь" Ну, а густ то не ебался, Хвать бутылку, да сьебался. Только выскочил в окно, напоролся на говно. А лиса ему в догонку " Хватит пиздить самогонку! я домой к тебе приду, всë ебало расшибу. " На стене висит программа: "Срать не меньше килограмма. Кто насрет четыре кучи – тот и премию получит" Прибежал тут Лев могучий, навалил четыре кучи И кричит: "Я царь зверей! Дайте премию скорей!" Сначала Сергей лишь напрягся, услышав озорной смех и предвкушение в голосе доктора. Неприличная сказка? В стихах? Сейчас? Когда его тело вот-вот предаст его самым унизительным образом? Но потом... потом пошли слова и рифма. Слова грубые, абсурдные, наполненные такой нелепой и карнавальной похабщиной, что это было превыше любого ожидания. Избушка «Пиздушка». Пьяный ёжик. Дикобраз, которому «пизды ввалили». Газели, которые «набздели». И что-то внутри Сергея дрогнуло. Сначала это был всего лишь тихий, подавленный хрип где-то в глубине груди. Потом — короткий, сдавленный смешок, вырвавшийся вопреки всем спазмам и стыду. А затем его уже трясло от беззвучного, истерического смеха. Он смеялся, уткнувшись лицом в подушку, смеялся до слёз, до боли в животе, до полного изнеможения. Это был смех-выпуск пара, смех-протест против всего абсурда и ужаса его положения. Смех, стирающий границы между болью и наслаждением, между унижением и освобождением. Он хохотал над над львом, требующим премию за килограммы говна, над всем этим бредом, который вдруг стал идеальным отражением кошмара его жизни. — Хватит... — Задыхаясь, выговорил Разумовский наконец, всё ещё сотрясаясь от остаточных смешков. — Остановитесь... а то я... я сейчас действительно... Угроза была реальной. Смех спровоцировал всё, что копилось внутри. Волна спазма, на этот раз уже нешуточная, прокатилась по животу. Смех мгновенно сменился гримасой боли и паники. Он инстинктивно вцепился в рукав халата доктора. — Доктор... — в его голосе снова появилась детская мольба и предостережение. — Кажется... сейчас. Доктор словно ждал этого. Оперативно подскочил с кровати и рывком приподнял Разумовского. В глазах смех. – Опачки! Быстрее!!! На белого коня! Действия доктора были стремительными и точными, как у спасателя, отработавшего годы на штормовой палубе. Рывок, толчок — и Сергей уже стоял перед фаянсовым «белым конём», как окрестил его Тиккирей – Только портки снять не забудь! В голосе напутствия шутливое подбадривание. Доктор отступил, упал коленями на матрац, заливаясь хохотом. Он намеренно отвернулся, чтобы не смущать Разумовского в этот постыдный для него момент.  Но Доктор изо всех сил старался рассмешить того, чтобы сквозь смех и слезы, чувствовать себя чуточку лучше. — Давай, давай, дружище! — Неслось с матраса. — Представь, что это тронный зал, а ты король. Стыд, жгучий и всепоглощающий, смешивался с диким облегчением от того, что он успел. Слёзы катились по его щекам — от смеха. Щёки горели от унижения, от невыносимой нелепости всего этого. Он схватился за холодный ободок унитаза, его тело сотрясали конвульсии, но теперь это были не только спазмы, но и остатки того истерического смеха, что спровоцировал доктор. И этот смех, этот дурацкий, похабный стишок о льве и кучах, вдруг стал щитом. Да, это было ужасно. Да, это было унизительно. Но это также было и до абсурда смешно. Как тот самый лев, требовавший награду за свои «достижения». — Заткнись... — Просипел Разумовский в сторону доктора, но в его голосе не было злобы, лишь сдавленная, рыдающая улыбка. — Я тебя... ненавижу... — Знаю, знаю, огонёк! — Парировал Тиккирей, всё так же трясясь от смеха на матраце. — Ненавидь на здоровье! Главное — цели достигли! Король на троне! И странное дело — сквозь слезы, сквозь жуткий дискомфорт и полное крушение всякого достоинства, Сергей почувствовал... что справился. Не один. С этим сумасшедшим доктором, превращающим кошмар в фарс, ему было не так страшно и теперь вовсе не противно. — Ненавижу вас, — пробормотал он беззлобно, почти с нежностью, и его голос снова дрогнул от смешка, который он не в силах был сдержать. — Вы... вы совершенно сумасшедший. – Сумасшедший? Ой, ну, хватит меня хвалить. – Отмахнулся доктор и встал с матраса. Налил в стакан воды и подал Разумовскому.  – Да, пожалуй, сейчас вы полноправно можете меня ненавидеть. Зато мы проходим через трудности, прям как супруги. В горе и в радости, Сергей. Вода в стакане была прохладной. Сергей взял его дрожащей рукой, смотря не на доктора, а куда-то в пространство за его плечом. Слова «прям как супруги» повисли в воздухе, абсурдные и в то же время поразительно точные. В горе и в радости. В унижении и в смехе, который это унижение странным образом искупал. Он опустошил стакан и поставил его с тихим стуком на раковину рядом с сбой. Его взгляд наконец встретился с взглядом Тиккирея. В нём не было ненависти. Была усталость, смущение, и — что удивительнее всего — тень благодарности. — «Супруги» обычно не готовят друг друга к колоноскопии с помощью похабных стишков, — заметил он сухо, но уголок его рта дёрнулся в почти незаметной улыбке. — Но... спасибо. Кажется, это было менее ужасно, чем могло бы быть. Он потёр лицо ладонями, смахивая остатки влаги от слёз и пота. — Что теперь? Ожидание следующего акта этого... цирка? – Ну, кто сказал, что не проводят? Даже если и не проводят, чем плох наш с вами столь очаровательный вечер? Да- да. Проводим вместе. Рука об руку. Сквозь смех, слëзы и говяжки. Доктор успокоился, он больше не смеялся, но на губах еле заметная улыбка. Он вновь наполнил стакан жидкостью, на этот раз соком и вновь подал Сергею. Поглощать жидкости необходимо было много. Сергей принял стакан с соком, его пальцы всё ещё слегка дрожали, но уже не так сильно. — Очаровательный. — Повторил он глухо, делая небольшой глоток. Сок был холодным и сладким, приятным после всей этой солёной горечи. — Вы точно имеете своеобразное представление об очаровании, доктор. Всё переворачиваете с ног на голову. Даже... это. Но в его словах не было упрёка. Было скорее усталое признание. Да, это был кошмар. Но кошмар, который они переживали вместе. И этот странный человек своим дурацким смехом, своими похабными стихами и этой невероятной, граничащей с безумием заботой сделал его... терпимым. Он допил сок и поставил стакан, смотря, как доктор с той же лёгкостью наполняет его снова. Бесконечная череда стаканов, жидкостей, процедур. Но теперь это казалось не просто медицинским протоколом, а каким-то странным ритуалом. — Ладно. Что там дальше по расписанию нашего... свидания? На этот раз доктор промолчал. Он принял стакан, поставил его на раковину. Немного потянулся, подняв руки вверх. Самое главное, они перешли порог при котором стыд от того, что один дрищет на унитазе, а другой человек этому свидетель – пройден. – Возможно, Когда-нибудь, Сергей, вы будете вспоминать этот вечер как один из самых забавных в своей жизни. Будете улыбаться, вспоминая меня и избушку под названием " пиздушка" и то, как сидели на унитазе в этой комнатке. Интересно, вы вспомните, каким цветом был этот пол... Доктор опустил взор, на тëмно зелëную краску пола, в которой отражались блики от лампочки. Должно быть дизайнеры этого места решили покрасить пол в зелëный, имитируя цвет травы, который психологически дарует спокойствие .  Доктор кажется не шутил, взор его сделался вновь мягким и задумчивым. Сергей последовал его взгляду, уставясь в тёмно-зелёный пол. Краска действительно была похожа на увядшую траву, дешёвую попытку привнести кусочек природы в это казённое, бездушное место. И почему-то именно сейчас, когда адреналин отступил, оставив после себя лишь густую, сладковатую усталость, он это заметил. — Я буду вспоминать этот цвет. — Тихо, почти монотонно, произнёс он. Его голос был лишён эмоций, но в нём не было и отторжения. Была лишь констатация факта. — Тёмно-зелёный. Как болото из твоей сказки. Или как... тина на дне пруда. Разумовский медленно перевёл взгляд на доктора, на его мягкое, задумчивое лицо. — И твой халат. Мятный. — Он сделал паузу, словно прислушиваясь к собственным словам. — И стихи про... избушку. И то, как ты хохотал, пока я... Он не договорил, но жесткий рубец стыда уже не болел так остро. Теперь это было просто воспоминание. Странное, сюрреалистичное, но уже отдалённое. — Ты прав, — вдруг выдохнул Разумовский, и в его голосе прорвалась усталая, хриплая искренность. — Это было ужасно. Унизительно. Но... — он запнулся, подбирая слова. — Но не только. Это было и... по-своему, прости господи, забавно. Потому что ты был рядом. Таким... сумасшедшим. Он закрыл глаза, откинув голову на стену. — Да. Я буду вспоминать этот вечер. — И в этих словах уже не было ужаса. Было лишь изумление перед причудливой изворотливостью жизни и памяти. Доктор одобрительно кивнул. Он ещë некоторое время полюбовался тëмно-зелëной краской на полу комнаты. Неторопливо сел обратно на матрац. – Ну, что, ещë одну сказку? Или быть может у вас найдëтся для меня забавная история? Тихая улыбка тронула губы Сергея. Он всё ещё сидел на унитазе, прислонившись спиной к стене, но напряжение в плечах наконец-то отпустило. Словно весь этот бред — похабные стихи, зелёный пол, сумасшедший доктор на его матраце — сложились в какую-то причудливую, но цельную картину. — Боюсь, мои истории куда скучнее твоих. — Сергей произнёс это без горечи, с лёгкой самоиронией. — В них нет ни чертей, ни избушек, ни зверушек, ни... всего прочего. Только серые стены и скука. Много скуки. Я... не умею рассказывать забавные истории, — его голос прозвучал сипло, но без прежней отстранённости. — У Рубинштейна... юмор был другого свойства. — Он провёл рукой по лицу. — Но... была одна девушка. Санитарка. Молодая. Она... она украдкой приносила мне карандашные огрызки и клочки бумаги. Говорила, что у меня должны быть «творческие инструменты для выхода внутреннего хаоса». — Он фыркнул, и в звуке было больше печали, чем веселья. — Однажды она притащила мне книгу. Сказки. Старые, потрёпанные. И там... там была история про русалку. Разумовский замолчал, глядя в зелёный пол, словно видя в его болотном цвете отражение той самой истории. — Не диснеевская, нет. Та, где она умирает, превращается в пену. И не получает ничего взамен. — Он поднял взгляд на доктора. — Я тогда... я разорвал ту книгу. В клочья. Потому что это была ложь. Никто никому ничего не должен давать просто так. Без причины. Без... без желания что-то получить взамен. Он выдохнул, и его плечи опустились. — Вот и вся моя забавная история. – Ганс Христиан Андерсен. – Тихо проговорил Доктор и кивнул головой. – Да, я знаю эту сказку. Она о чистой любви, которая не требует ничего взамен.  О том, что порой приходится любить молча и не получать любви в ответ. Мириться с тем, что тебя не выбрали. О самопожертвовании во имя счастья и благополучия другого человека. Доктор замолчал, а после осторожно продолжил. – Вы знали, что Андерсен написал эту сказку для своего друга, в которого он был влюблëн? Сергей замер, уставившись на доктора. Его собственный, циничный вывод о «лжи» повис в воздухе, разбитый о тихую, простую констатацию и дальнейшее объяснение. Не оправдание, не попытка утешить, а просто... факт. Глубинный смысл, который он либо не захотел, либо не сумел тогда разглядеть. Его собственное мнение о том, что «никто ничего не дает просто так», показалось вдруг мелким и убогим перед этой мыслью. Он смотрел на Тиккирея, и в его глазах читалось медленное, мучительное переосмысление. Не только сказки. А всего. — Для... друга? — Он произнёс это с трудом, словно слова были ему незнакомы. Он всегда видел лишь боль, предательство, расчёт. Идея о том, что можно писать о безответной любви, о самопожертвовании, просто потому, что чувствуешь её... она была чужда. Неуместна. Как и всё поведение этого доктора.  Мужчина опустил голову, его длинные рыжие пряди скрыли лицо. — Я... не думал об этом, — признался он вполголоса. И в этом признании была не только речь о книге. Это было признание в его собственном, израненном неверии. Разумовский долго молчал, переваривая это. А потом поднял взгляд, и в нём была уже не ярость, а какая-то новая, неуклюжая серьёзность. — Вы... вы всегда так всё видите? Не то, что на поверхности, а то... что под ней? — Он кивнул в сторону пола. — Зелёный цвет — не просто краска. Сказка — не просто история, а чья-то больная любовь. Я... — он запнулся, — я так не умею. В его голосе прозвучало нечто, отдалённо напоминающее сожаление. И огромная, непроходимая усталость от того, чтобы всегда видеть только худшее. Доктор внимательно выслушал его, не перебивая, позволив тишине сделать свою работу. — Стараюсь, — Наконец мягко ответил доктор. — Иногда получается, иногда нет. Мир редко бывает однозначным, Сергей. Чаще всего он... слоёный. Как торт. Где-то горький шоколад, где-то сладкий крем. И чтобы понять весь вкус, нужно пробовать все слои, даже если какой-то кажется слишком приторным или, наоборот, горьким. Доктор потянулся, с лёгким стоном разминая затекшую спину. — А насчёт умения... этому не учат в медицинском. Это приходит с опытом. Или не приходит. Иногда... — Он взглянул на Сергея, — иногда этому учит тот, кто сам видит мир иначе. Своей болью. Своим гневом. Своими... разорванными книгами. Разумовский посмотрел на свои руки, будто впервые видя их. Руки, что разорвали книгу. Внезапно его собственный поступок — уничтоженная книга — показался ему не протестом против лжи, а актом вандализма над чужой, выстраданной болью. Над признанием, которое он не сумел, не захотел понять. — Возможно... я был неправ. — Выдохнул он, и это признание далось ему невероятно тяжело. Оно было тише шёпота, но прозвучало в тихой комнате громче любого крика. — Насчёт... русалки. Он не договорил. Что он думал? Что все мотивы должны быть грязными? Что бескорыстной доброты не существует?  Так Сергею внушала Птица. История Андерсена, рассказанная тихим голосом доктора, вдруг поставила под сомнение всё это. Доктор лëг обратно на матрац, посмотрел на Сергея вопросительно, захочет ли тот вновь лечь рядом, чтобы продолжить их беседу и эту странную ночь сказок. Сергей замер, его взгляд застрял на протянутой руке и вопросительном взгляде доктора. Всё в нём кричало о необходимости отступить, вернуться к привычной дистанции, к одиночеству, которое было его единственной защитой. Но зелёный пол под ногами, память о смехе и похабных стихах, и та история про Андерсена, что перевернула всё внутри, — всё это тянуло его вперёд. Разумовский вытерся туалетной бумагой. Нажал на слив и вымыл руки. Он сделал шаг. Потом ещё один. Не лёг сразу, а опустился на край матраца спиной к доктору, поджав колени. Это был компромисс. Не полное принятие, но уже и не отторжение. Он не смотрел на Тиккирея, уставившись в стену, но его поза была менее закрытой, менее колючей. Он думал о том, что от него сейчас дурно пахнет. — Говорите, — Тихо произнёс он, и его голос прозвучал устало, но без прежней стали. — Ваши сказки... они как наркотик. Отвлекают. Он признался, что нуждается в этом отвлечении. Что голос доктора стал тем спасательным кругом, который не давал ему утонуть в море стыда. Он ждал следующей истории, готовый слушать, готовый на время забыть о зелёном полу и о том, что происходит с его телом сейчас и что ждёт его завтра. На этот раз доктор не заговорил, а зашептал. – Чтобы вам рассказать... пожалуй, расскажу вам об одном мифе древнего Египта. Миф о том, как бог мудрости Тот перехитрил Ра, Бога Солнца. Шёпот доктора прикоснулся к тишине комнаты, как падающее перо. Он придал пространству между ними новое, почти магическое измерение. Сергей осторожно лёг рядом с доктором. Оцепенел, затаив дыхание, целиком отдаваясь этому тихому, завораживающему голосу. Слова текли плавно, обретая форму в полумраке. Доктор рассказывал не как лектор, а как сказитель у костра, рисуя словами картины Древнего Египта. – Нут была богиней неба. Она нередко перевоплощалась, как все боги. Больше всего ей нравился облик коровы. Ногами она опиралась о края земли. Ночью под ее брюхом роились звезды, ее дети, а между ними двигался серебряный диск луны. Днем по небесному Нилу на лодке проплывал бог солнца Ра, сопровождаемый многочисленной свитой. Голову Нут украшали крутые рога, которые были прекраснее самой затейливой прически. Ра нравилось время от времени выходить из лодки и отдыхать, сидя между ее рогами. Однажды, отдохнув, Ра поплыл по пути к вечеру. А Нут непочтительно махнула хвостом. Это очень задело бога солнца, он страшно разгневался и призвал бога мудрости Тота, который вел счет дням и записывал указы Ра. «Отныне на все 360 дней в году Нут лишается счастья материнства!»  – воскликнул Ра (а дней в году в то время было именно столько). Тот записал указ, заклеил его в, конверт, я сам превратился в птицу ибис, взлетел к уху Нут и сообщил ей эту печальную новость. От горя из глаз Нут хлынули слезы и пролились ливнем на землю. Ведь она мечтала быть матерью не только звезд, а и богов. — Не печалься, Нут, я помогу тебе. Любой указ можно обойти хитростью. Тот спустился к богине Луны, которая днем очень скучала, и предложил ей сыграть в шашки. Богиня с радостью согласилась, но… партию проиграла. — Чем же я расплачусь с тобою? — А ты отдай мне самую малость своего времени, такую, чтобы Ра даже не заметил. Луна заплатила двадцатью минутами света, надеясь назавтра отыграться. Но разве можно обыграть бога мудрости в шашки! Долг луны рос. Минуты складывались в часы, часы в дни. И когда они закончили 360-ю партию, выигрыш Тота составил целых пять суток! Он забрал свой выигрыш, превратился в ибиса и подлетел к уху Нут: — Вот тебе пять дней. Теперь ты можешь создать богов. Бог Тот меж тем посвятил эти дни Богу Солнца Ра. Бог Солнца узнал об этом, конечно разгневался, но он не мог проклясть дни, посвящëнные в его честь. А так как эти дни не возлагались его проклятию, Нут могла рожать не только звезды по ночам, но и богов. Ра пришлось смириться. Ведь игра была честной, и эти дни по праву принадлежали богу мудрости. Бог солнца простил Нут и снова время от времени стал отдыхать между ее рогами. С тех пор лунный год укоротился и стал равным 355 дням. А к солнечному году добавились пять дней. Шёпот доктора придал мифу интимность, почти сакральность. Слова текли в полумраке комнаты, словно древние папирусы, оживающие в тишине. Сергей слушал, не шевелясь. Он видел её — Нут-корову, чьи рога были прекраснее любой прически, чувствовал гнев Ра, восхищался хитростью Тота, выигравшего у Луны не минуты, а целые сутки жизни для рождения новых богов. Сергей медленно перевернулся на спину, его взгляд устремился в потолок, будто пытаясь разглядеть сквозь бетонные перекрытия то самое небо, усеянное звёздами-детьми Нут. — Хитрость, — прошептал Сергей наконец, и его голос звучал приглушённо, полный какого-то нового понимания. — Не сила. Не ярость. А... мудрость и хитрость. Чтобы обойти проклятие. Чтобы дать жизнь. Он повернул голову, и в его глазах, обычно таких затравленных или гневных, светилось что-то вроде уважения. Не к доктору — к самому мифу, к его безжалостной и прекрасной логике. — Спасибо. — Тихо сказал он, снова глядя в потолок. — За эту... другую реальность.