Эксперимент

Серый свет осеннего дня заливал кабинет кафедры психологии, делая его похожим на аквариум для глубоководных существ. Воздух пах старыми книгами, пылью и слабым, едва уловимым ароматом духов Рене, что-то терпкое, с ноткой грейпфрута. Жан нервно переминался с ноги на ногу, чувствуя себя не в своей тарелке среди стеллажей с подшивками научных журналов и схемами мозговой активности на стенах. — Я не совсем понимаю, зачем я здесь, — произнёс он наконец, обращаясь к спине Рене, которая что-то искала в шкафу. Она обернулась. В руках у неё был плотный папка с файлами и диктофон. —Я просила. Ты согласился. Всё просто, — её голос был ровным, почти безэмоциональным. Таким он бывал, когда она погружалась в работу. — Мне нужен был кто-то… не из мира академической психологии. Чистый, незамыленный взгляд. И сильная нервная система. — Для чего? — настаивал Жан. — Эксперимент. Изучение границ доверия и интимности в контролируемых условиях, — она положила папку на стол и щёлкнула диктофоном. Лёгкий треск плёнки заполнил комнату. — Протокол эксперимента номер семь. Испытуемый «Ж». Начало в четырнадцать ноль-пять. — Анонимность, — парировала Рене, указывая ему на кресло напротив её стола. — Садись. Правила просты. Я буду задавать вопросы. Ты будешь на них отвечать. Первая часть — базовая, о фактах. Вторая — о чувствах, связанных с этими фактами. Третяя… третяя будет позже. Жан сел, чувствуя себя глупо. Он согласился из вежливости, из любопытства, из той странной тяги, которую он всегда чувствовал к Рене — этой невозмутимой, острой как бритва женщине, которая могла разобрать душу на винтики и шпунтики, а потом собрать обратно, не проявив ни капли личного участия. — Переходим ко второй части, — объявила она, откладывая ручку. — Первое воспоминание. Опиши его и эмоцию, которую ты с ним связываешь. Он говорил, а она впитывала каждое слово, каждый провал в его голосе, каждую непроизвольную улыбку. Её взгляд был скальпелем, аккуратно вскрывающим его слой за слоем. В комнате стало душно. Жан сбросил пиджак. — Теперь, — голос Рене прозвучал тише, но от этого только твёрже, — третий раунд. Встань, пожалуйста. Он кивнул, сглотнув. Сердце застучало где-то в горле. Он услышал, как она обошла стол, как приблизилась к нему. Он чувствовал её тепло, её запах, уже не просто грейпфрут, а что-то тёплое, женственное. Её дыхание коснулось его щеки. Он инстинктивно напрягся, ожидая прикосновения. Но его не было. Она просто стояла рядом. Стояла и молчала. Минуту. Две. Он слышал только её дыхание и своё собственное, ставшее неровным. Мозг лихорадочно работал, пытаясь предугадать её действия, предвосхитить их. Это ожидание, эта неопределённость была хуже любого прикосновения. Она обнажала нервы, оголяла их. — Почему ты позволил своей первой любви уйти? — её шёпот прозвучал прямо у его уха, и он вздрогнул, словно от удара током. Вопрос был не о факте. Факт он упомянул мельком во втором раунде. Это был вопрос о самом больном, о том, что он сам себе никогда не решался задать. — Чего? — её губы едва не касались его мочки уха. Шёпот был бархатным, проникающим прямо в мозг. — Показать ей себя настоящего, не мог воронам нельзЯ. — всё? — она подсказала, и её дыхание обожгло его шею. — Я был поломанным, он тоже, — слова вырывались сами, помимо его воли, выскакивая, как демоны, которых годами держали взаперти. Он чувствовал, как по его щеке покатилась волна тепла. Он был обнажён. Не физически, а так, как никогда ни перед кем даже перед собой. И тогда она коснулась его. Всего лишь кончиками пальцев. Она провела ими по его щеке. Это прикосновение, такое простое, такое нежное после психологической пытки, стало катализатором. Что-то внутри него грохнулось, рухнуло, взорвалось. Он открыл глаза. Она стояла перед ним, и в её глазах не было прежней научной отстранённости. Они горели. В них читалось понимание, сострадание, любопытство и что-то ещё, тёмное, голодное. — Эксперимент… — начал он хрипло. — К чёрту эксперимент, — перебила она его шёпотом. И это было всё, что ему было нужно. Он набросился на неё, как зверь, сорвавшийся с цепи. Его руки вцепились в её плечи, губы нашли её губы в жгучем, яростном, неконтролируемом поцелуе. Она ответила ему с той же дикостью, впиваясь пальцами в его волосы, притягивая его ближе, ещё ближе и ещё. Диктофон со стола упал на пол и разбился. Их дыхание смешалось, стало одним целым. Он прижимал её к столу, сметая на пол папки и бумаги. Зазвенело стекло. Её ноги обвили его талию, её пятки упёрлись ему в поясницу. Не было ни нежности, ни прелюдий. Была только всепоглощающая потребность соединиться, залечить ту рану, которую они только что вдвоём вскрыли. Он задрал её юбку, она расстегнула его ремень. Всё происходило стремительно, грубо, отчаянно. Когда он вошёл в неё, она вскрикнула не от боли, а от освобождения. От того, что наконец-то эта невыносимая напряжённость, это томление, это психологическое препарирование нашло свой выход. Они двигались в неистовом, несинхронном ритме, кусали друг друга за губы уже опухшие от поцелуев, поглаживая кожу, словно пытаясь добраться до самой сути друг друга, до той самой обнажённой истины, рчто открылась между ними минуту назад. Это был не секс. Это было продолжение эксперимента. Легкие, но при этом жесткое, прекрасное слияние. Нарушение всех возможных границ не только физических, но и тех, что охраняют самые потаённые уголки души. Они достигли пика почти одновременно, в немом крике, в судорожных объятиях, которые скорее походили на попытку удержать друг друга от падения в пропасть. Тишину нарушало только их тяжёлое, прерывистое дыхание. Они лежали на полу среди осколков диктофона и разбросанных бумаг, их тела были липкими, испещрёнными засосами. Серый свет по-прежнему заливал комнату, но теперь она казалась не аквариумом, а полем боя. —Что… что это было, Рене? — его голос был чужим, сорванным. Она медленно повернула к нему голову. В её глазах стояла та же опустошённость, что и в его. —Данные, — прошептала она, и в углу её рта дрогнул подобие улыбки. — Бесценные данные. Она потянулась к нему, и её пальцы снова коснулись его щеки, но на этот раз её прикосновение было бесконечно усталым. —Эксперимент окончен.