Лето, когда меня не стал целовать Эрих Хонеккер

Теперь в нашей новой жизни постоянно что-то случалось впервые. Сегодня утром был наш первый совместный завтрак. Овсянка. Безликая, как новый район за окном. Но моя мама и Ирен сидели за столом сияющие и отдохнувшие. Они поцеловались, легонько, но совсем не таясь, а потом каждая поцеловала в макушку свою дочь. Я искоса глянула на Николь. Мы сидели квадратом, и напрашивалось, что нам с ней нужно было замкнуть эту цепь поцелуев. Но вместо этого я опустила взгляд в тарелку и принялась усердно ковыряться в своей каше. Потом мамы ушли — моя на свой завод оформлять какие-то документы, а Ирен на свою мебельную фабрику «доставать» обещанную двухъярусную кровать. Мы с Николь остались одни в новой квартире, пока ещё не слишком пригодной для жилья. — Покажешь свои пластинки? — негромко предложила Николь, нарушив тишину. — Ага, — кивнула я, обрадовавшись поводу чем-то заняться. Мы принялись распаковывать наши фонотеки. У Николь пластинки были в идеальном порядке: в нескольких свертках, собранных по жанрам и исполнителям. Мои же были просто как попало свалены в одну картонную коробку. Ковыряясь в этой куче, мы вдруг обнаружили, что у обеих был один и тот же альбом Франка Шёбеля. — О-о-о! — Николь подняла его, как трофей. — «Schreib es mir in den Sand»! Мы посмотрели друг на друга и одновременно рассмеялись. Под эту песню я выросла, да и Николь, моя ровесница, наверное, тоже. Взяв в руки по расческе вместо микрофонов, мы принялись дурачиться среди коробок. Драматично закатывая глаза, мы пафосно гудели и разливались балладой Шёбеля: «Напиши мне на песке, чтобы волны смыли прочь…» Мы орали так, что, наверное, нас слышала даже тётка с бигудях со второго этажа. И смеялись до слез. От неловкости не осталось и следа. Потом мы пошли исследовать окрестности вокруг дома. Бетонные коробки новых зданий, чахлые газоны — новый район был унылым, но мы нашли замысловатую горку на детской площадке и ларек, где продавали «ведьмины свечи». А еще здесь было полно детворы: носившейся и ничего вокруг не замечавшей. Обойдя квартал, мы застали у подъезда небольшой грузовичок с надписью «Мебель». Из кабины вышел водитель и помог Ирен затащить в квартиру внушительную охапку досок, панелей и мешок с фурнитурой. Наша будущая кровать. — Помочь собрать? — предложил водитель, вытирая пот со лба. — Спасибо, не надо! — уверенно отрезала Ирен. — Сами справимся. Я ведь в этом деле профессионал. Она скинула на перила лестницы свой элегантный пиджак, и под ним оказался простой синий рабочий комбинезон. Надо же. Я привыкла видеть Ирен в строгих деловых костюмах, ухоженной и собранной. А сейчас передо мной стоял другой человек — мастер, который не боится испачкать руки. В ней появилась какая-то новая, приземлённая сила, когда ты её видишь и знаешь, что она справится. Пока мама с Николь возились на кухне, откуда доносился запах жареного лука, мы с Ирен приступили к сборке кровати. Она деловито разложила на полу детали, развернула инструкцию, и мы уткнулись в нее носами. Бумажка была испещрена стрелочками и невнятными схемами. — Так… Кажется, эта перекладина крепится сюда… Нет, погоди… — Может, сначала бока собрать? — робко предложила я. — Нет-нет, тут ясно сказано: начинать с основания. Мы провозились добрый час. Пол был усеян болтами и досками, которые почему-то никак не хотели складываться в кровать. Уверенность Ирен потихоньку испарялась. — Чёрт, — наконец выругалась она, откручивая только что привинченную деталь. — Здесь отверстия не совпадают! Это же брак! Она со злостью ткнула пальцем в нарисованное на схеме довольное лицо мультяшного рабочего. Привлечённая шумом, в комнату заглянула мама. — Всё в порядке? — Ничего не в порядке! — фыркнула Ирен, и в её голосе я впервые услышала беспомощность. — На моей же фабрике такое сварганили! Бездари! Она вскочила, отряхнула руки и с решительным видом схватила две бракованные доски. — Я сейчас сбегаю на фабрику, разберусь с этими умельцами! Петра, остаёшься за главную, я мигом! И она вылетела из квартиры, оставив меня посреди этого мебельного побоища. Сидя на корточках, я машинально подобрала с пола длинный шуруп. Из кухни доносёсся смешок Николь. Я заглянула туда. Мама и Николь стояли у плиты плечом к плечу и помешивали что-то в кастрюльке. Они обе были такие… женственные, мягкие, домашние. Аккуратные. И им было хорошо вдвоем. А я всегда была пацанкой. Мои руки лучше управлялись с гаечным ключом, чем с поварешкой. Будь у меня папа, я была бы папиной дочкой. Мы бы с ним чинили велосипед или ходили на рыбалку. Но снова замуж мама так и невышла, зато теперь вместо папы у меня появилась Ирен. Такая суровая, что сейчас где-то бегает и материт каких-то мужиков. И если подумать, то получалось, что я теперь буду скорее её дочкой, чем собственной мамы. И эта мысль меня не пугала. Ирен ведь хороший человек, иначе моя мама её бы не полюбила. Я вдруг поймала себя, что впервые описала то, что между ними происходит, этим словом. «Любить». Не «дружить», «общаться», не «жить вместе». Они любили друг друга. И от этого простого и ясного осознания внутри стало одновременно и тепло, и немного тревожно. Ближе к вечеру Ирен вернулась, держа в руках новые доски. Ее щеки горели от праведного гнева, но вид у нее был победный. Новые детали идеально встали на свои места, и уже через полчаса нашим восторженным взорам предстала крепкая двухъярусная кровать. Я тут же залезла наверх и произвела испытание на прочность. — Ну что, — сказала я Николь, когда мы остались одни. — Решаем, кому верх, кому низ? Можем на «камень-ножницы-бумага». Николь посмотрела на меня, потом на верхний ярус, потом снова на меня. — Ты же хочешь наверх, — сказала она. Это был не вопрос, а утверждение. — Я видела, с каким видом ты там прыгала. Бери. Мне и внизу нормально. Я удивилась. Это была не та самоуверенная Николь, которая всегда стремилась получить лучшее. — Точно? Она пожала плечами. — Я сейчас сама не знаю, чего я хочу. Зато точно знаю, чего хочешь ты. Так что всё просто. Перед сном я забралась на свой «второй этаж» и впервые застелила свою новую постель. Было немного неудобно, но ужасно здорово — будто у меня появилась собственная маленькая крепость, с которой я никого не видела, и меня никто не видел. Свое личное пространство. Стало вдруг и хорошо, и капельку одиноко: я ведь никогда раньше не спала одна. Я свесила голову. — Ну, спокойной ночи, Николь. — Спокойной ночи, Забрина, — тихо донеслось снизу. В эту ночь за стенкой было тихо-тихо. Наши мамы, наверное, устали и сразу уснули. Я тоже вскоре провалилась в сон под мерное, спокойное дыхание девочки, которая теперь спала подо мной.