Естественный афродизиак

Вечернее солнце заливало кухню тёплым медовым светом, играя бликами на бутылке охлаждённого шабли и на лезвии ножа в руках Джереми. Он двигался с сосредоточенной грацией, вскрывая очередную раковину, откладывая её на лёд и сбрызгивая лимонным соком. Воздух пахло морем, цитрусами и свежесмолотым перцем. Жан, прислонившись к дверному косяку, наблюдал за этим действием со скептически приподнятой бровью. —И всё? — спросил он, жестом указав на десяток перламутровых раковин. — Наш романтический ужин состоит из слизистых моллюсков, которые выглядят так, будто только что опомнились после удара током? Джереми ухмыльнулся, не отрываясь от работы. —Это устрицы, дорогой. Драгоценность океана. И, как известно, мощнейший афродизиак. —Афродизиак, — плоским тоном повторил Жан. — Да, я слышал. Прямо как шоколад, клубника и твои глаза, когда ты хочешь меня в чём-то убедить. Миф, раздутый чтобы оправдать поедание сырых беспозвоночных. — Скептик, — рассмеялся Джереми. Он поднял к свету идеально вскрытую устрицу, в которой на ложе из перламутра лежало нежное, упругое мясо. — Одна. Всего одна. В знак уважения к моим кулинарным стараниям. Жан вздохнул, сдаваясь под напором этого обаяния. Он подошёл, взял раковину из протянутых пальцев Джереми. Их пальцы ненадолго встретились, и Жан почувствовал холодок от льда. Он посмотрел на моллюска с видом человека, собирающегося проглотить живого тарантула. — За твоё здоровье, — пробормотал он и, зажмурившись, опрокинул содержимое в рот. Он замер, ожидая отвращения, слизистой текстуры и вкуса старой рыбы. Но вместо этого его ударил по нёбу свежий, холодный, невероятно сложный вкус. Соль океана, сладость мяса, кислинка лимона и острота перца. Он открыл глаза с удивлением. — Ну? — Джереми смотрел на него с явным ожиданием. —не отвратительно, — признал Жан. — Даже — запнулся он — интересно. — А теперь попробуй вот эту, — Джереми протянул ему другую, с каплей какого-то соуса. — С табаско и имбирём. Жан повиновался. На этот раз вкус был иным, обжигающе-пряным, заставляющим кровь прилить к щекам. Он потянулся за бокалом вина, чтобы остудить пыл, но Джереми уже подал ему следующую. Потом ещё одну. И ещё. Они не заметили, как опустошили первую дюжину. Лёгкость разлилась по телу Жана, исходя не столько от вина, сколько от самого ритуала этих коротких, интимных моментов, когда пальцы Джереми касались его губ, поднося очередную раковину, когда их взгляды встречались над блюдом со льдом. Скепсис таял с каждой новой устрицей, как лёд под ними. Джереми вскрыл последнюю, особенную, крупную и идеально круглую. —«Белон», — торжественно объявил он. — Королева. Её нужно съесть особенно. Он не стал протягивать её Жану. Вместо этого, он поднёс её к его губам сам, и взгляд его потемнел, стал пристальным, почти гипнотическим. Жан, уже не сопротивляясь, склонился и губами принял прохладное мясо, его губы коснулись пальцев Джереми. Он почувствовал не только вкус соли и перца, но и тепло кожи. И что-то щёлкнуло. Тишина на кухне стала густой, звенящей. Лёгкая эйфория сменилась иным чувством острым, животным, нарастающим как прилив. Жан выпрямился, и его глаза, обычно такие насмешливые и закрытые, потемнели от внезапно нахлынувшего желания. Он видел, как с губ Джереми сбежала улыбка, сменившись таким же серьёзным выражением. — Ну что, скептик? — тихо, хрипло спросил Джереми. — Миф? Вместо ответа Жан рванулся вперёд. Он схватил Джереми за лицо и притянул к себе в поцелуе, который не имел ничего общего с нежностью. Это было нападение. Это было заявление. Вкус устриц, вина, лимона и табаско всё смешалось в этом жгучем, солёном, бескомпромиссном столкновении. Джереми ответил с той же яростью, отбросив нож в раковину с грохотом. Его руки впились в волосы Жана, прижимая его ещё ближе. Они столкнулись с кухонным островом, лёд в миске звякнул, пустая бутылка шабли с грохотом покатилась по полу. Больше не было ни шуток, ни намёков, только обжигающая, первобытная страсть, вырвавшаяся на свободу, точно так же, как Джереми высвобождал моллюсков из раковин. Одежда мешала, её срывали с отчаянной поспешностью. Пуговицы рубашки Жана, отскакивая, зазвенели по кафелю. Джереми развернул Жана и прижал к холодной поверхности стола, уставленного пустыми раковинами. Они впились в голую кожу его спины, но Жан лишь глухо застонал, не от боли, а от нахлынувшего ощущения. Запах моря поднимался от них, смешиваясь с запахом пота и кожи. — Джереми… — прохрипел Жан, и это было одновременно и мольбой, и приказом. Больше слов не было. Были только руки, исследующие, хватающие, держащие. Были губы, оставляющие влажные, горячие следы на плечах, спине, шее. Был тяжёлый, прерывистый стон, вырывавшийся из груди, когда Джереми вошёл в него резко,но до этого хорошо размяв его, заполняя его собой, этой самой страстью, что они только что проглотили с устрицами. Они двигались в диком, неистовом ритме, сметая со стола всё подряд. Раковины падали на пол, разбиваясь с сухим треском. Их тела были скользкими, солёными на вкус. Звуки, которые они издавали, хриплое дыхание, приглушённые стоны, глухие удары тел о стол были музыкой этого странного, жаркого ритуала. Они достигли пика почти одновременно, крик Жана был поглощён поцелуем Джереми. Мир сузился до точки, до вспышки белого света за веками, до всепоглощающей волны, что накрыла их с головой, смывая всё, кроме этого момента. Они рухнули на пол, на коврик перед раковиной, тяжело дыша. Тела их были липкими, источающими запах секса, смазки, океана и цитрусов. На кухне царил настоящий хаос разбросанная посуда, лужица растёкшегося вина, осколки раковин. Жан, откинув голову на холодную дверцу посудомоечной машины, первым нарушив эту идилию. — черт, — выдохнул Жан, и в его голосе прозвучало неподдельное изумление. — Эти твои чертовы устрицы. Джереми расхохотался счастливо, истощённо. Он повернулся на бок и провёл рукой по животу Жана. —Так я запланирую ещё на завтра? Целых два десятка? Жан схватил его за руку и притянул к себе для короткого, медленного, уже нежного поцелуя. —Заказывай ящик, — прошептал он ему в губы. — На всякий случай.