No More Tears Chamomile

“Hold me close and hold me fast, The magic spell you cast This is la vie en rose…–'' Тихий звук корнета мягко плыл по ванной комнате, смешиваясь с горячим и тяжелым паром, клубясь под запотевшими лампами. “Then you kiss me heaven sighs, And though I close my eyes…–” Труба, мягко ударяясь о стены и отскакивая обратно убаюкивала, а приглушенная стеклянной дверью мелодия опускалась в низкий ритм и утопала в журчании падающей воды. “When you press me to your heart…–” Набирая цвет по пути вниз, мыльная вода быстро темнела, мутные розовые пузырьки бежали по полу, лопаясь и оставляя багровые пятна на белом кафеле ванной. С каждым столкновением они становились темнее, унося с собой песчинки и мох, а затем столпливались у стока, сражаясь за право уйти. “…from above, Everyday world seems to turn into love songs…                          Give–...” «...~your heart and soul…» — он подпевал в такт, проводя большими пальцами по чернильным прядям. “–...to me, And life will always be La vie on…–” « ~n' rose~e…» — тихо тянул Хисока, пропуская ладонь сквозь пропитанные кровью волосы. Закрыв глаза, он выбирал все мелкие листочки и крошки земли, c точностью вычисляя каждую подушечками пальцев. Позволяя мелодии овладеть своим сознанием, он дал рукам свободу движения почти автоматическую, и осторожно, стараясь не дернуть и не порвать узлы, он развязывал их. Голова в его руках отвечала тихим одобрительным мычанием. «Теряешь хватку», — подумал он, продолжая напевать. И это было правдой. Когда разразился неожиданный экономический кризис, всё перевернулось с ног на голову. Биржи почти трех материков остановились. Все, от объединенного штата Шаэрты и до республики Минобо включительно, впало в катастрофический убыток. Средств- и кадров. Помимо финансовых проблем, многие страны столкнулись с потребностью в замене ряда государственных деятелей, а в нескольких редких случаях - и самих лидеров. Как они и предсказывали, уровень преступности тоже резко вырос — международная нестабильность предоставила здоровую среду для расцвета целого букета криминальных оффер и, в результате, его дорогой переживал, пожалуй, один из самых продуктивных лет своей карьеры. И, все же, крайне изнурительный. С каждым месяцем становилось всё сложнее убирать цели, работа занимала больше времени, требовалось чаще передвигаться между континентами. Крупные боссы нанимали ещё более крупную охрану, а нелегальные организации начали сталкиваться в попытках устранить конкурентов. Число контрактов росло по часам – каждый удачно закрытый приносил три новых. Работы было достаточно, и Иллуми не оставлял без внимания ни одно дело, тем самым поддерживая репутацию семьи. Однако, несмотря на то, какую выгоду приносила Золдикам их и его продуктивная работа, исполнительские способности самого Иллуми начали ухудшаться. Он, конечно, отказывался это признать. И дело было не в том, что результаты стали менее безупречными, нет. Оно было в темпе, в редких каплях крови в волосах, в тонких темных линиях под глазами. Незначительные травмы участились. Он выглядел усталым; совсем не так, как обычно. Но нет, он не признается. Он научился не делать этого. Ни когда Хисока спрашивал, ни когда единственное, что он смог сделать, вернувшись домой, – это заснуть, тихо и неподвижно, на первой же ровной поверхности которая позволяла. Ему не нужен был перерыв. Поэтому Хисока перестал спрашивать. Так же как он перестал просить о хотя бы одном из его бесчисленных контрактов. Он действительно мог помочь. Он был способен на серьёзность и Иллуми уже давно должен был это знать. Но все ответы, которые он получал, были «позже» и «мы уже это обсуждали»; И он остановился. И начал заниматься домашним хозяйством, как образцовый муж, стирая белье и убивая жертв супруга за его спиной, в перерывах между походами до молла. Поначалу он правда старался выуживать эти контракты из середины стопки – только тихие дела – действуя как можно более скрытно. Рано или поздно Иллу все равно обнаружит, но он хорошо скрывал свои мелкие шалости и даже находил удовольствие в скучных заказах. Элемент преступления делал сладкое предвкушение быть пойманным ещё более соблазнительным, однако со временем, внутри него начало бурлить что-то, требующее внимания. Потому что спустя месяцы искреннее разочарование взяло верх, и он стал меньше заботиться о гладком выполнении большинства заданий. Ему нужно было вытянуть из Иллуми немного этой восхитительной злости; что угодно, лишь бы напомнить им обоим, что он всё ещё жив. Если Хисока не сможет заставить его сделать перерыв, он всё равно найдёт способ вторгнуться. Он знал свои методы и был уверен в их практичности. И Иллуми, конечно, злился. Но, к его полному разочарованию, просто справился. Очень просто и избито он попросил его прекратить всё это, прежде чем отправиться в спальню, тоскуя по заслуженному отдыху. Это было новым. И это тревожило. Так, Хисока продолжал. Выбирал новые шторы, воровал контракты Иллуми и варил кофе для любимого, кладя на две ложки больше сахара и на одну меньше яда. Он не мог изменить отношение Иллуми к работе, поэтому готовил ужин в те дни, когда они оба были дома. Он снова и снова садился расчесывать спутанные волосы, растирал затекшие мышцы, выписывая большими пальцами странные круги по онемевшей коже. Он был очень занят, но всё равно набирал ванны, возвращал на диван смятые подушки и доставлял головы грязных политиков к верандам элитных клиентов. Он делал это когда мог, и в те дни, когда сам был на грани падения, он целовал неподвижное лицо Иллуми когда они наконец возвращались домой, обнимал его смертоносными руками и падал на ближайшее подобие кровати, увлекая его за собой. И в этом невозможном сплетении конечностей известном лишь им, он находил покой. Лениво сжимал Иллуми, зная, что тот сдастся. И он всегда сдавался. Пока одному из них не нужно было уйти. Независимо от того, длилось это семь часов или тридцать минут, им обоим это нравилось. И все же было что-то тревожное. Он понял это в момент, когда мозг Иллуми вошел в рабочее состояние, но не вернулся. Многие могут не заметить разницы между бесконечным разнообразием пустых взглядов Иллуми, но Хисока знал наизусть, что существует гораздо больше. Он видел и точно различал всё, что скрывалось за этой пустотой, и бог свидетель, как усердно он старался вытащить на поверхность каждый из секретов, которые она хранила. Он дорожил ими, как старый безумец на сундуках с золотом. Чем бы ни была эта манипуляция – каким же удовольствием было подыгрывать. Именно поэтому он так восхищался рабочим состоянием Иллуми. Когда пустота наконец позволила ему взглянуть на то, что могла предложить – мысль о том что кому-то ещё случайно достанется такая привилегия стала противна. Но деловой режим всё упрощал. Он так хорошо скрывал эмоции Иллуми, что иногда даже Хисока с трудом их отличал, когда они работали вместе. Хотя, кроме него, редко кто-то пытался их декодировать. И этого ему хватало. Потому что, тем не менее, их было так много. Боже, даже во сне, в лице Иллуми он видел калейдоскоп: крошечные осколки бледного стекла менялись местами и картинка обновлялась каждую секунду. За бесчисленные часы, что Хисока провел без сна, мысли далеки от спальни, но взгляд прикован к знакомому лицу – каждая форма, каждый узор очаровывали его пустой разум. Потому что сон Иллуми был далеко не спокойным многие ночи. Никогда после работы. Всегда, когда дом звал. В такие моменты Хисока задавался вопросом, мог ли Иллуми контролировать все эти маленькие тики оставаясь в поместье. Знал ли он во сне, что за ним наблюдают? Все ли ночи были для него беспокойством, или он позволял снам брать верх только рядом с ним? Эта мысль забавляла Хисоку, и в то же время пробуждала в нём что-то, что он до сих пор не мог назвать. Но он любил новизну и со временем привык. Недели превратились в месяцы, месяцы – в годы, а он наблюдал, как в ночной темноте поднимается и опускается грудь его любви и теперь ему казалось, что это длится уже чуть больше, чем вечность. Он знал, что Иллуми тоже так делал. Так же часто. И он дорожил этим. Но всё равно продолжал открывать для себя что-то новое. Каждый раз, натыкаясь на такую ​​находку, он давал ей имя, бережно помещал её на одну из бесчисленных полок своего разума, стараясь запомнить всё. Приручал её. Хранил чтобы вызвать снова. И так, если он усердно трудился – его драгоценная коллекция, время от времени, встречала нового гостя. Он считал это одним из своих любимых хобби, и, как и большинство из них, это была охота. А в темноте всё ещё таилось столько добычи. Хисока никогда не знал, с чем столкнётся, шагая туда каждый раз. Всегда сюрприз – никогда не скучно. Тем не менее, он имел воображаемый список. Чек-лист вещей в существовании которых он не был уверен, но которые искал с исключительным усердием. Как этот очаровательный румянец, высоко на кончиках его ушей. Тот что он видел всего дважды, каждый раз при обстоятельствах, которые даже сейчас, спустя годы, заставляли его собственное лицо гореть. Этот румянец был одним из самых ценных в его маленькой коллекции, и он любил возвращаться к нему, когда одиночество на чужбине заставляло бежать по стене. И он поступал так с большинством своих трофеев – время от времени сдувал с них пыль, с нежностью разглядывал их, переставлял в хронологическом порядке и так, чтобы всегда оставалось место. Потому что всё же кое-что ускользало от его плотоядного взгляда. Он никогда не видел, как Иллуми плачет. Видел, как большинство Золдиков плакало. Маленький Каллуто свернувшись за огромными ящиками где-то в убежище фантома. Киллуа хлюпающий носом на плече у Гона, — само собой разумеется, громкие истерики мамы Кикиё. Даже Сильва, несмотря на свою собранность и хладнокровие, раз в год проливал слезу у семейного святилища. Было ли это обязательным ритуалом или искренним горем – Хисока не знал. Но со всей своей жестокостью причислил его к списку плакальщиков. Лесть прошлому была не тем, чему он считал достойным придаваться; Большинство Золдиков плакали. Но Иллу? Нет, его Иллу никода. И Хисока Ужасающий, Хладнокровный Убийца, тот, кто с усмешкой смотрел вниз на тех, чьи колени раздроблены, считал это своей личной неудачей. Тогда, когда их знакомство было ещё совсем свежим, он мог сделать гораздо больше, чтобы заставить его, чтобы вырвать эмоцию силой, одной лишь силой. О, как же ему хотелось. Но сейчас, он не смог бы заставить себя. Уже нет. Одно дело — причинить боль Иллуми, другое – действительно его ранить. И он не был уверен, что справится с последним сейчас. Как бы он ни винил себя в утрате своей тяжелой хватки – он просто не мог. Он оставил бы синяки, смотрел бы, как он разваливается на его глазах, потому что хотел этого. Потому что Иллуми хотел. Они оба хотели. Но действительно его сломать? Оба были достаточно увечны, но он всегда считал Иллуми худшим из них. И за это он был особенным. Так, когда заставить Иллуми плакать любым из привычных ему способов стало невозможным, ему оставалось лишь терпеливо наблюдать. Иногда Хисока задавался вопросом, случится ли это когда-нибудь, когда они наконец выполнят свои части контракта. Он также знал, что охотно отдал бы жизнь, чтобы увидеть, как эта слеза стечет по его щеке. Узнать, что она впитается в его безжизненное тело, и если это цена за то чтобы увидеть её, почувствовать, подержать – он умрёт. Он готов. Даже после всех этих лет они оба продолжали серьезно относиться к своему маленькому брачному контракту, погребённому глубоко в хламе их общего шкафа. Хисока любил иногда находить его, когда искал там что-то ещё, будто случайно натыкаясь пальцами на старую бумагу. В такие моменты он держал ее с любовью; хрупкий лист был в уже неприличном, для ценного документа состоянии — маленькие порезы, пятна и помятости. Его взгляд прослеживал очертания маленьких круглых отверстий тут и там, некоторые прямо посередине выцветающего текста – проколотые символы – Иллуми носил бумагу в нагрудном кармане довольно долго, рассеянно втыкая в неё булавки работая; Хисока любил проводить рукой по темным пятнам в углах— красновато-коричневым, размазанным по всему краю, — следы дня, когда он изящно преподнес её своему избраннику. На одном колене, руки, обагренные кровью. Иллуми. И его собственной. Каким же романтиком он был, в конце концов; И они бились тогда, самоотверженно, на смерть, со страстью, свойственной лишь любовникам. Не за свою жизнь, но за жизнь другого, как всегда. Но оба знали, что время ещё не пришло. Они лгали себе во всём, лишь бы продолжать свою опасную игру, вскармливая жалкую привязанность друг к другу. И каждый знал, почему во всем этом они выживали. Потому что среди всех этих угроз была жажда повторения. Среди боли и кровопролития, им нетерпелось повторить. Вернуться, ударить, быть ударенным и почувствовать. Потому что ничто другое не удовлетворяло их полностью. Никто, кроме них самих, не мог воплотить их извращённые желания так, как они того жаждали. Никто не был достаточно безумен. И так, их сердца продолжали возвращаться друг к другу, так или иначе. Хисока знал, что им обоим это нравится, безумно, знал это с самого первого раза, когда они сошлись в дружеском поединке. Сначала, нечто спряталось — невидимое, защищенное пуленепробиваемым стеклом пустых глаз: слои его были уложены годами тренировок, затем – склеены семейными клятвами. Постоянный контроль над разумом заменил вакуумную связь, подобно воздушным карманам, которые появились между стеклянными панелями, он выбрал все 'странные' мысли из головы мальчика в том нежном возрасте, когда они могли бы навредить безупречному в своей холодности характеру. Всё в нём было божественно. Недосягаемо. Превосходно. Но дело в том… как бы ни надеялись родители, стекло не было воплощением Иллуми: оно служило стеной, за которой было так безопасно спрятаться. И Хисока понял это ещё тогда. У него было предчувствие. Иллуми войдет во вкус. И в первые же минуты их схватки он увидел. Это было в его взгляде. Проблеск чего-то, что Хисока никогда раньше не видел собственными глазами, но что-то глубоко знакомое, что-то, что он узнал, как только оно всплыло на поверхность. Иллуми сильнее прижал подошву к булавке в его плече, и, расплываясь в незабываемой боли, Хисока поднял взгляд на самом деле. И в его глазах он увидел себя. И это было то, чего он никогда не думал, что искал: кто-то, кто понимал. Равный, тот, кто наслаждался этим так же сильно. И на короткий миг, он его увидел. Настоящий, дышит, жаждет лопнуть его бьющееся сердце в своей руке. Прямо над ним. И вот так его маленькая коллекция встретила свой первый экспонат – желание. За долю секунды, которую оно кружилась в расширенном зрачке Иллуми, он успел всё о нем узнать. Желание было легко расшифровать и, как оказалось, ещё легче вызвать вновь, что он и использовал себе на пользу– Снова. И еще раз. И еще– Пока оно не задержалось дольше, чем на мгновение. Пока он не смог удержать его, почувствовать, как оно приливает к его собственной крови. Пока он не смог утопить в нем свои руки и лежать – по локти в пульсирующей тьме. Пока оно не привыкло к нему, пока не отказалось отпускать. Это сводило его с ума. Больше, чем когда-либо. И он умирал от желания видеть. Больше. Вот что вызывало дрожь, пробегавшую по руке, в которой он держал их брачный контракт. Предвкушение. Детское волнение перед днем впереди. До тех пор он терпеливо наблюдал. И искал другие способы пройтись по новым граням Иллуми. Потому что теперь, когда они оба едва стояли на ногах, драка была просто немыслимой. Они уже давно и без того жили в ежедневном насилии. Секс, конечно, был более мирным решением, и они с радостью возвращались к нему после дней и недель вдали от дома. Хотя теперь, по мере того как нарастало истощение, они старались больше отдыхать, по возможности вместе. Потребность в тепле другого тела никуда не делась. Более того, с этой рутиной она только усиливалась. Предыдущий год обошелся с ними щадяще, думал Хисока. Редкая работа, часто вместе, недели отдыха. «К хорошему быстро привыкаешь», – и он чувствовал, как притча вот-вот ударит его в спину. А он изголодался по прикосновениям. В книге по психологии, которую он читал год или два назад, говорилось, что люди от этого умирают. В самом буквальном смысле. "Сенсорная депривация может вызвать преходящий психоз или, по крайней мере, временные психические расстройства. С биологической точки зрения, недостаток эмоциональной или сенсорной стимуляции, вероятно, может привести к физическим изменениям в организме. Недостаточная стимуляция ретикулярной активирующей системы ствола мозга может привести к дегенерации нервных клеток, хотя этот процесс может быть косвенным. Это также может быть вторичным эффектом, вызванным недостаточным питанием, но само недостаточное питание может быть результатом апатии. Таким образом, можно представить себе цепочку, связывающую эмоциональную и сенсорную депривацию: апатия – начало дегенеративных изменений – и смерть." - заявляла книга. Другие главы не научили его ничему, но мысль о смертоносном лишении прикосновений забавляла его. Теперь, однако, ему уже не хотелось в этом сомневаться. Он был голоден. А Иллуми, его Иллуми, всё больше отдалялся. Даже когда его поступки говорили громче чем слова – после самых изнурительных дней он сам подходил ближе, сворачивался на их диване, мягко стукался головой о его спину, когда они встречались на кухне, иногда даже приносил домой еду на вынос из их любимых заведений. И всё же, его взгляд был где-то далеко. Подсознательно, его мозг снова и снова перескакивал с одной задачи на другую, и то как он… смотрел– он глядел на мир, как в в те разы, когда Хисока впервые с ним сталкивался. Как в те первые годы, когда они просто случайно встречались. Немного чаще, чем положено незнакомцам. Теперь в его глазах снова были лишь это безжизненное спокойствие и гнетущее чувство утраты. И всепоглощающая пустота. Хисока проклял его рабочее состояние. Когда много лет назад тьма приподняла перед ним покровы – не только перестала отталкивать, но и, иногда, принимала – он думал, что ему больше не придётся бороться. А теперь она снова замкнулась в себе. Внутри не было никаких признаков жизни. Единственное хорошее, – Лу спал как младенец. Кошмары больше не тревожили его покой. Снов вообще не было, Хисока полагал. Но, учитывая все остальные перемены, это не было похоже на улучшение. Прежде всего, потому что он меньше говорил, больше прикасался, к счастью, всё ещё высказывал свои желания, но никогда – свои тревоги. И это действительно напрягало, казалось, тело Иллуми теперь отделилось и его сигналы не доходили до штаб-квартиры. Это было во всем что он делал. В первый раз, когда Хисока заметил, они вышли из душа – глаза Иллуми – болезненно красные, раздражение пробиралось от зрачков и до самых век. В тот день он, как всегда, помог ему вымыть голову, и расстроенный собственной невнимательностью, он нашел в себе беспокойство. Вопрос был поставлен просто – Иллуми не сказал о шампуне в глазах. Ответ был проще – он только моргнул потеряно, и казалось, кровь ударила даже в ресницы. Не понимая, он просто стоял и смотрел в никуда, после, смахнул пар с запотевшего зеркала и опустил расфокусированный взгляд на мутное подобие себя. «А… вижу,» — но замешательство ещё читалось под опухшими веками . «Не заметил, шампунь.» «Знаю, что шампунь», — Хисока нахмурился, — «но ты должен был почувствовать». Он подошёл ближе. «Дорогой, ты же знаешь, я не против смотреть как ты– но это…, если ты хочешь, чтобы я позаботился о тебе, не нужно стесняться говорить мне…» «Мой болевой порог гораздо выше. Нет причин для беспокойства — это ерунда». «Просто потому что выше, это не значит, что ты должен это терпеть», — попытался он. И они замолчали: Хисока смотрел на то, что, как ему казалось, было Иллуми, а Иллуми - словно сквозь него, уже не там, рассеянный, измученный. Они стояли. Через некоторое время он вздохнул, затем помог своему беспомощному любимому расчесаться и высушить волосы, как всегда в последнее время, принес им обоим пижамы, и, наконец снова поймав взгляд Иллуми среди горки полотенец, спросил лишь «В следующий раз, скажи мне, м?» И когда в ответ раздалось еще одно бессвязное «м», утонувшее где-то глубоко в его плече, его собственный уставший мозг немного успокоился, и минуты спустя, он уже перемещал их обоих в постель. Однако, когда наступил следующий раз, он почувствовал, что должен спросить снова. Затем снова. Потому что Иллуми не замечал, потому что не было причин беспокоиться. И именно это, напротив, беспокоило его. Сильно. И не в лучшем из смыслов, видеть его таким было физически больно. Опустошенный, словно впавший в зимнюю спячку разум – основные функции – к минимуму, чтобы не тратить энергию до лучших времён. Все, что он мог сделать, это наблюдать и предлагать помощь в случае необходимости. Это его как-то задевало, но приходило сознание – так было лучше для них. Должно было быть, да? Он помнил их ссоры из-за рабочего времени и то, как они обозначали личные границы, расставляя приоритеты. Это научило их и тому, и другому. Хисока знал: если его дорогой что-то решил, особенно если это касалось работы, он не передумает и, более того, не потерпит его вмешательства. Именно поэтому он так ценил Иллуми, и всё же ему было тяжело. Но он усвоил урок и сдерживал свои порывы, когда того требовали обстоятельства. Вот почему теперь он терпеливо ждал, показывая Иллуми на каждом шагу, что он к его услугам. Однако его невнимательность и рассеянность, все же, не мешали Хисоке вторгаться в его тёмный маленький мир. Он звал это “одолжениями”, Иллуми – “проблемой” но, теперь даже не пытался препятствовать. И Хисока решил: не можешь победить – подыграй; И вот так, вместо того, чтобы попытаться вернуть сознание супругу, он начал делать все, чтобы избавиться от того, что от него осталось. Потому что если Иллуми был без сознания – он отдыхал, а именно это и было целью. Продолжая добровольно помогать с контрактами, он начал пускать в ход свои маленькие невинные трюки: весь кофе в их доме теперь был без кофеина; будильники Иллуми внезапно сбивались, а телефон перемещался в другую комнату, пока он спал. На их кровати появлялось тяжёлое одеяло, шкаф был реорганизован так, что домашняя одежда всегда лежала в первом ряду, и теперь случайно оказывалась в руках Иллуми каждый раз, когда он двигался на автопилоте. Хисока вспомнил, как Иллуми однажды сказал ему, что ему нравится холодная обстановка — она обостряет реакции. Очень в стиле семьи, решил он, и теперь был готов использовать это: все термостаты в доме были установлены на максимум, одежда, которую он приносил, была самой пушистой из найденного, и каждый раз, когда Хисоке удавалось пересечься с ним душе, он переключал ледяную воду до почти обжигающей, и когда комната погружалась в тяжелые облака, Иллуми таял в его руках, пытаясь из последних сил побороть надвигающуюся волну сна. И в моменты этой слабости, этой унизительной уязвимости, которую он даже не скрывал, Хисока наконец узнавал его, своего Иллуми, без всяких стен и стекл; Маленького, смертельно уставшего и его. И этот Иллуми тоже его узнал. Перед тем, как погрузиться в глубокий сон, он вдруг словно просыпался, в его глазах мелькало это знакомое нечто, и оно улыбалось ему – искренне, измотанно, но наконец улыбалось. Так, после месяцев, проведенных с собственным сознанием на грани, Хисока тоже обретал способность спокойно спать. Никаких кошмаров. Совсем без снов, с облегчением отметил он. И на этот раз это было хорошим предзнаменованием. ~~~~~~~~~~~ «Теряешь хватку», — подумал он про себя, продолжая напевать, но так и не произнес. Они стояли так, на красном кафеле, в окружении горячего пара, – плейлист закончился, оставив в комнате лишь журчание труб, которое вместе с их дыханием отдавалось в его ушах баюкающим гулом. Текущая вода больше не была тёмной, теперь прозрачная и пузырящаяся, она легко стекала в слив, не застревая в лесном мусоре. Продолжая гладить чёрные пряди, он почувствовал, как голова наклоняется к прикосновению – горячая вода делала своё дело. Продолжая напевать свою тихую мелодию, не переставая даже после того, как музыка остановилась, он потянулся за желтым флаконом, смешавшимся с другими бесчисленными товарами на их полке, – за новым. По его голосу скользнула едва заметная улыбка, и он невольно вспомнил вытянутое лицо продавца, с тщетно скрытым недоумением разглядывавшего ряд товаров на конвейерной ленте. Три Бутылки Виски,       Шпинат, Крысиный яд и кофейные капсулы, Всё разнообразие лубриканта, выставленное на прилавок в тот день — он занимался ежемесячным пополнением запасов; Немного молока, Этот нелепый, пустой диетический йогурт который почему-то так нравился Иллуми; Хлопья «Strawberry-Unicorn Rings» для обоих. Пять литров каждого: отбеливатель и бензин, вместе с новой зажигалкой – он постоянно их терял, И круглый желтенький флакон; Разноцветные пузырьки и улыбающиеся цветы окружали мультяшного льва, который так мило скалился на Хисоку, сверкая огромными зубами. Глаза излучали чистейшую, до боли в зубах, радость. И Хисока с удовольствием отразил выражение в сторону кассира, вкладывая аккуратно сложенные купюры в дрожащую ладонь – кровь всё ещё не запеклась под ногтями. Теперь, лежа в его руке, лев все еще улыбался ему, а маленькие ромашки в его гриве все еще обещали «Вдвое больше пузырей» и «Никаких слез». И, к величайшему удовлетворению, пена и правда троилась между его пальцами, пока он с удовольствием проводил ими по влажным волосам. Голова снова загудела в одобрении, и Хисока промурлыкал что-то непонятное и сладкое в ответ, методично скользя ладонью вверх и вниз снова, и снова, и снова. Когда он был уверен, что все следы дневной вылазки вместе с потоком удалились, он почувствовал, что голова вот-вот упадет ему на плечо. Пришло время ополоскиваться и выходить, прежде чем они оба лягут там же, посапывая. Он в последний раз пригладил волосы под струей и тихо поцеловал их над черной макушкой, глухо вдохнув «Я достану нам полотенца~» в самую глубину ее беспорядка. И вышел, слегка вздрагивая под сравнительно свежим воздухом ванной. Когда он вернулся, Иллуми все еще стоял в облаке пара за стеклянной дверью. Легкая улыбка снова тронула его губы, он положил полотенце на табуретку неподалеку и позволил свой любви насладиться теплом еще немного. На самом деле столько, сколько ему хотелось. Иллуми наконец не спешил закончить побыстрее, и это не могло не радовать. Хисока же, спустя дни решил уделить время обычной рутине. В последнее время, на неё редко находилось время и силы. Жаль, ведь зима в Йорк Нью не шла его коже на пользу. Более того, даже постоянное ношение нэн создавало проблемы – резина и резинка по своей природе не совсем дышащие материалы. Кожа требовала ухода, и он начал с привычных масел и увлажняющего крема, знакомый порядок движений, которые он мог повторить во сне. Сначала – волосы, затем – лицо, руки, плечи. Отвратительно измождённые глаза слабо улыбались ему в запотевшем зеркале. Ничтожно, думал он покрывая обмороженную губу ещё одним слоем пантенола. Некоторое время спустя его слух уловил звук включающейся воды и последовавший за этим вздох удовлетворения, когда чистое полотенце развернулось тихо с этим чистым хрустом, который они оба находили успокаивающим. Он не обернулся, но смахнул пар с зеркала. В отражении его взгляд – не без удовольствия – скользнул по черной пустоте за спиной. Мгновение спустя другая – бледная, хотя и поцелованная горячей водой рука скользнула мимо забрав из его рук коробочку магнолиевого масла. Вскоре вторая провела им по лопатке, затем выше, к шее, пальцы рисовали бессвязные линии, но всё же двигались по знакомому маршруту. Сладкий цветочный аромат дразнил разум, пробуждая приятные воспоминания. Холодный крем быстро нагревался между горящей спиной и необычно теплыми руками возлюбленного. Теперь сам тая под аккуратными движениями, он чувствовал, как усталость висит тяжестью в глазах, тянет веки вниз толкая голову назад, навстречу прикосновению. Чтобы побороть одолевающую сонливость, он вернул внимание зеркалу и попытался снова заглянуть в знакомую тьму. И она подняла взгляд, и Хисока игриво улыбнулся ей в ответ, как всегда… Пока в тумане он не заметил, что что-то не так. «Не может быть», – мелькнуло в его голове, и он медленно, осторожно обернулся, наполовину, пока не поймал глаза – снова красные. Или– Не отрываясь ни на секунду, он почти скромно поднес ладонь к лицу Иллуми, другой высвобождая из его хватки выскальзывающую коробочку, и уже через несколько мгновений вторая рука обвила покрасневшую щеку. О, как бы ему хотелось знать, что делать, когда это произойдет. Но теперь ему оставалось только то, он что он мог лучше всего — импровизировать. Большими пальцами он провел по вискам, устремляя взгляд в пустоту. Но, должно быть, в его нем читалось узнавание, это безумное узнавание так переполнявшее его сейчас, потому что тьма дрогнула в его руках, и на долю секунды он мог поклясться - он видел, как в ней дрогнул страх. Испуг, первобытный, неуловимый, если бы Хисока не был мастером своего дела. Зрачки дрогнули, и стена снова выросла, враждебная и, как он знал, предназначенная для всего мира. Но он не отвел глаз. Словно по сигналу, пустота посчитала отступление самым безопасным выходом, потому что Иллуми неуклюже попытался высвободить лицо из его хватки, но крепкие ладони удержали его на месте — резкое движение вывело Хисоку из транса. Он смотрел в пустоту. Пустота посмотрела на него. И он прижал его к себе. Так близко, как он только мог себе представить, прижимая тело, его тело к собственному с силой, ломающей кости и нежностью, доступной лишь солнцу. И впервые за всю жизнь его разум, казалось, лишился плана, мыслей, слов– Он просто держал его в этой оглушительной тишине, ошеломленный, настолько тихий, и где-то глубоко-глубоко внутри он почувствовал… ….трепет? Трепет захватывающий дух. Он не знал, что делать, но почувствовал, что готов стать беспомощным. Он всегда понимал, что так и будет, если это когда-нибудь случится. И прямо сейчас они были там. Поэтому он закрыл глаза – не было смысла смотреть – и прижал голову Иллуми к своему плечу, где мокрый лоб беззвучно стукнулся в него. Слепые передвигаются на ощупь. Это делают и охотники за ощущениями. Ему не нужно смотреть, чтобы прислонить щёку к черной макушке и вплести ладонь обратно в густоту прядей, — зрение не нужно в темноте. И там, где он стоял – пустота чернела в бесконечность. Пространство, лишённое света. Холодное, огромное, пустое. И Хисока сделал шаг. Внутри он снова почувствовал трепет. Справа. Направление в котором оно пряталось. Каждый дюйм в пустоте, каждый шаг, приближал их, только протяни руку. Ближе. Ближе. Протяни руку- Дотянись сейчас. И он дотянулся. И в безвоздушном пространстве, утекающем сквозь пальцы, он вдруг ощутил это здесь, внутри него, повсюду. Он никогда не был один с пустотой. Пахло ромашкой. Так было всегда. Как будто он знал. И с улыбкой он вложил руку в жёлтую лапку льва и позволил ему вести их. В смертоносном мраке он чувствовал, как она жжет его ладонь, и на кончиках пальцев он держал огонь. Он чувствовал, как лев скалится ему, чувствовал, как вокруг них кружатся пузыри, большие и блестящие, как они сталкиваются с его лицом – и он улыбался каждый раз, когда они лопались над ними, разбиваясь мириадами капель и падая на их макушки, и холодеющей кожей он чувствовал, как горячие капли чистого света текут по его плечу. Они двигались вместе, рука об руку, быстро скользя сквозь плотный туман пустоты, и Хисока слышал, как маленькие ромашки смеются вокруг них, и, закрыв глаза, он смеялся вместе с ними. Когда он проснулся, прохладный воздух ванной уже поднял крошечные волоски на его онемевшей руке. Пять-... десять минут назад? Влажный лоб на плече, казалось, не менял своего положения, неподвижно лежа под затекшей щекой. Их волосы всё ещё мокрые, вокруг них всё ещё пахнет магнолией. Единственным признаком прошедшего времени был туман, больше не прилипающий к зеркалу и стекающий по его поверхности мелкими каплями. И в отражении он теперь ясно видел их: два жалких человека, держащихся друг за друга, глупые, отвратительно уставшие и теплые. Такие теплые. Только сейчас он почувствовал, как рука Иллуми скользнула ниже по его спине. Он не заметил её появления, но всегда был рад ей, куда бы она ни легла. Он улыбнулся, чувствуя дрожь, пробежавшую по спине, и зарылся губами в черноту любимого лба. Пришло время сдвинуться в другое, более комфортное место. Позже тем же вечером, в привычной темноте их спальни, улыбка все еще играла в уголках его глаз. И что-то щелкнуло. Что-то изменилось в тот момент, когда Иллуми поднял на него взгляд, там, в ванной, лицо здорóво бледное, глаза – большие и ясные, как никогда за долгое время. Он смотрел на него, и его губы тронула тень улыбки — нечитаемая, захватывающая дух, его единственная donna. И прежде чем Хисока успел оторвать губы от его виска, Иллуми уже легко поцеловал его, коснувшись носа, неуклюже, но так искренне. Может быть даже немного нежно, и Хисока знал - не было ничего кроме нежности, когда он ответил. Когда рука Иллуми поднялась выше по его спине, он почувствовал, как улыбка снова дрогнула на его губах. И в его глазах он увидел отражение – скалящегося желтого льва с ужасно большими круглыми зубами. Он почувствовал, как пузырьки всплывают и лопаются в его груди, и смеющиеся ромашки вокруг обещают «Никаких слез!». Никогда теперь он им не поверит. Лежа в беспорядке на их кровати, он знал: что бы он ни встретил в той темноте сегодня – никогда прежде оно не осмеливалось покинуть свой мрачный угол. Но, подержав это в руках, он решил: сколько бы ещё упавших подушек, украденных контрактов, разбитых кофейных чашек и детских шампуней ни потребовалось, он сделает всё, чтобы однажды оно позволило ему обнять себя. С широко открытыми глазами. «Хисока?» "Да, любовь моя.'' «Возьмешь мою работу в пустыне Горедау?»