Видишь?..

Под закрытыми веками снова взрывается руна Аркейна. Весь мир с оглушительным грохотом сжимается до точки, и он распахивает глаза. Вокруг — ни космоса, ни магии, ни пленённых душ. И не взрыв это вовсе — раскат грома. В нос ударяет запах озона, густой зелени и влажной пыли — обжигает ноздри, возвращает в реальность. Слух улавливает шум дождя и шёпот листвы. Сон. Это был всего лишь сон. Вот только это не просто сон — а воспоминание, столь болезненное и страшное, что в подлинность его верится с трудом. Молния ударяет где-то совсем рядом. Воздух трещит статическим электричеством — как будто великан шагает по земле, ломая сухие ветви. Никогда прежде он не боялся грозы. Но это был другой, прежний Виктор. Он не может с уверенностью утверждать, что тот человек ещё жив. Этому, нынешнему Виктору раскаты грома и ослепительные вспышки света неизменно напоминают об одном. Возвращают в прошлое, заставляют проживать тот момент вновь и вновь. Вновь и вновь просыпаться в холодном поту, задаваясь вопросом: а где она, реальность? Он протягивает руку и вслепую стискивает ладонь Джейса в своей. Тёплая. Шершавая. Настоящая. Джейс часто так делает: пытается успокоить Виктора самым естественным и понятным для себя способом — прикосновениями. Берёт его ладонь в свои. Просит прикрыть глаза и сделать глубокий вдох. Позволяет ощутить тепло и приятное давление. Видишь, я настоящий. Прижимает ладонь Виктора к своему сердцу. Даёт почувствовать пульс — ровный, уверенный, быть может, лишь немного более торопливый, чем должно. Ведь в глубине души он тоже боится. Тоже не понимает. Видишь, я жив. Укладывает его ладонь к себе на щёку. Пальцы инстинктивно зарываются в густую бороду — на поверку та оказалась мягче, чем представляется на вид. Подносит к губам, целует костяшки. Видишь, я рядом. А потом подводит ладонь Виктора к его собственной груди. Там тоже бьётся сердце — и Виктор всякий раз вздрагивает от осознания, как в первый. Видишь, ты жив. Почему-то во всей картине их новой жизни именно эта деталь кажется ему самой удивительной и невозможной. Не то, что Джейс жив. Не то, что держит его за руку. Не то, что простил его. А то, что собственное сердце всё ещё бьётся. Само его существование нарушает все мыслимые и немыслимые законы природы. Он — ошибка, он — аномалия. Его просто не должно было быть. Джейс рядом мгновенно просыпается, ощутив прикосновение. Переплетает их пальцы. Теперь он спит очень чутко. Быть может, после всего пережитого их сон до конца жизни останется болезненно хрупким. — Снова? Виктор кивает. Большего Джейсу и не нужно. Он садится в постели. Осторожно ведёт пальцами выше. По тыльной стороне ладони, вдоль запястья, предплечья. Очерчивает подушечками причудливые перламутровые шрамы, паутиной опутывающие всё тело Виктора. Он, кажется, любуется ими. Виктору не понять, почему. Уродливое напоминание о том, что он больше не человек. Джейс уверяет, что это не так. Что он способен чувствовать. Бояться, тосковать, стыдиться. Сопереживать. Любить. Что это самые человечные вещи на свете. Но пытливый ум учёного не может принять это за аксиому и продолжает отчаянно пытаться найти ответ на вопрос «как?». Как это возможно? Он лишился человеческого тела давным-давно. А Аркейн восстановил его, как искусные пилтоверские мастера восстановили стол Совета, соединив осколки жидким золотом. Вот только от Виктора не должно было остаться даже осколков. Нечего было соединять. Джейс говорит, что магия подарила им второй шанс, и его больше не волнуют ни «как», ни «почему» — ведь его главный ответ на все вопросы теперь рядом с ним. Но как он может быть столь в этом уверен? Откуда ему знать, что всё это — не иллюзия, созданная магией в астральном пространстве, тогда как в реальности от них остались лишь тени? Джейс возражает, что доверяет своим органам чувств. Виктор своим больше не доверяет. Он даже не уверен, что они у него по-прежнему есть. Джейс ведёт рукой дальше. Прижимается своим лбом к его, успокаивая. Дыхания смешиваются. Дышат. Они оба дышат. На плечи ложатся тяжёлые ладони и мягко давят. — Можно?.. Виктор снова кивает и прикрывает глаза. Сдаётся. Позволяет Джейсу медленно увлечь себя на подушки. Чувствует прикосновение сухих губ к скуле. К уголку рта. К шее. Между ключиц. Джейс, кажется, решил отыскать губами каждую из его родинок. — Знаешь, — шёпот щекочет кожу едва уловимым шелестом, — я и раньше думал, что они похожи на созвездия. Но теперь… — Джейс нежно обводит подушечкой пальца цветные всполохи промеж рёбер — призрачное напоминание о титановых болтах, что когда-то были в этом месте, — теперь это настоящие галактики, Вик. Ты — целая Вселенная. Моя Вселенная остаётся невысказанным, но отчётливо звучит между строк. С каждым касанием тело оживает. Как будто холодный металл снова превращается в тёплую плоть. В движениях Джейса нет ни напористости, ни страсти — он лишь помогает Виктору вспомнить, каково это — когда у тебя есть тело. Заново почувствовать каждую клеточку. Губы почти невесомо касаются выпирающей тазовой косточки. Нежной внутренней стороны бедра. Виктор резко втягивает воздух. — Ты чувствуешь, — не вопрос, а утверждение. В голосе Джейса чудится улыбка. В эту секунду Виктор не сомневается, что у него и впрямь есть сердце — слишком сильно то колотится о рёбра, стучит где-то в висках. — Иди сюда, — выдыхает Виктор так тихо, что слова едва различимы за шумом дождя. Но Джейс слышит. Накрывает его собой, осторожно целует. Джейс так старается своими прикосновениями вернуть Виктора в реальность и даже не подозревает, как сильно они порой заставляют его усомниться в ней. Усомниться, что в реальности может быть так: Джейс его простил, Джейс его любит, Джейс его хочет. Чем не прекрасная ловушка, созданная Аркейном для его души, навечно заключённой внутри руны. Тело предательски дрожит. К моменту, как их поглотила и выплюнула таинственная сила, он не был ни с кем… сколько? Семь лет? Десять? С тех самых пор, как встретил Джейса, и молчаливо отдал ему свое сердце, не ожидая взамен ничего. Новое — новое ли? — тело заново учится принимать прикосновения. Заново учится любить. Тонкие пальцы зарываются в отросшие волосы Джейса, притягивают ближе. Пускай это сон, иллюзия, ловушка ума — сейчас Виктору всё равно. Быть может, это его наказание за содеянное: раз за разом обнаруживать себя в объятиях любви всей своей жизни и раз за разом просыпаться от этого сладкого сна, понимая, что это никогда не было правдой. Его искупление, его персональный рай и самый страшный кошмар. Джейс целует крепче, глубже. Его дыхание тоже сбивается. Привычным жестом он берёт ладонь Виктора в свою и прикладывает к груди. Виктор чувствует под пальцами крепкие мышцы, чуть влажную кожу и гулкие удары сердца. — Видишь? Я настоящий. Виктор только мягко улыбается. Пусть так. Даже если это иллюзия — он устал бороться. Джейс переплетает их пальцы. Склоняется и шепчет прямо в губы: — И моя любовь к тебе — настоящая. Виктор целует первым. Мягко раскрывает губы, пропуская чужой язык. Ему нужно его ощутить. Живое напоминание, что его лицо — больше не бездушная маска. Что он способен говорить, целовать, тихонько стонать и шептать глупые нежности. Джейс по-прежнему держит его за руку. Тянет её вниз — пальцы касаются гладкой, горячей, пульсирующей плоти. Улыбается в поцелуй. — И это тоже настоящее. Виктор отрывается от его губ и смешливо фыркает. Смотрит в потемневшие глаза. Обводит кончиками пальцев шрамы на лбу Джейса — такие же, как у него на теле. Переливы масляной плёнки на глади воды. Видимо, что-то меняется в его лице под грузом накатившей с новой силой вины, потому что Джейс мягко отводит его руку, нежно тычется носом в висок. — Эй. Это всего лишь шрамы. Знаешь, сколько у меня шрамов? Десятки. А эти — самые красивые. Виктор пытается улыбнуться — но только дёргает уголком губ. Горло сдавливает болезненным спазмом. — А ещё… — Джейс снова чертит губами дорожку от его шеи к груди, — они напоминают… — от груди к животу, — что всё это и впрямь случилось… — от живота и ниже, — а теперь осталось в прошлом. Виктор прикрывает рот рукой, пытаясь сдержать рвущийся наружу несуразный звук — то ли смех, то ли стон, то ли всхлип. Эмоций и физических ощущений так много, что он едва может с ними совладать. Делает ли это его человеком? В первые дни здесь Виктор порой замирал в ужасе, переставая чувствовать собственное тело. Словно душа вдруг покидала его, а оболочка оставалась стоять рядом — что тот фарфоровый болванчик. Холодное, неподвижное, чужое. — Джейс, — сдавленно сипел Виктор в такие моменты, — я не чувствую тела. И тогда Джейс садился напротив, внимательно, обеспокоенно смотрел ему в глаза. — Чувствуешь свою правую ногу? Виктор отрицательно мотал головой. Джейс бережно опускал тяжёлую, тёплую ладонь на его правое колено. — Я… Я чувствую твою руку, но… — Тсс, — Джейс прикладывал палец к его губам, мягко останавливая. — Значит, чувствуешь. Сейчас Джейс проделывает то же самое. Руками, губами, языком. Касается тела Виктора повсюду, даже в тех местах, в которых сам Виктор постеснялся бы. Даёт ощутить каждую клеточку кожи. Прикосновения губ Джейса там воспринять особенно сложно. Виктор помнит, что слияние с хекс-ядром оставило его гладким, как кукла. Спустя год снова чувствовать органы, которых лишился — это больше, чем сознание способно вместить. Раньше было проще. Раньше была боль, которая каждый день служила напоминанием о том, что он всё ещё жив. Восстановленное тело не болит и оттого кажется подделкой. Поэтому, когда Джейс оказывается внутри, неизбежную боль Виктор воспринимает как подарок. Как благословение. Под веками горит, пощипывает — ещё одно ощущение, которое он отмечает на мысленной карте собственного тела. Джейс замечает слёзы в уголках его глаз, замирает. — Я сделал тебе больно? — Нет… То есть да, немного, но… — Виктор смаргиват горячие слёзы. Те стекают по вискам и путаются в волосах. Миллиметр за миллиметром капли гладят нежную кожу — Виктор чувствует каждый, и нет ощущения слаще. — Всё хорошо, Джейс. Правда. Просто продолжай. Виктор прячет лицо в изгибе его шеи, прижимаясь всем телом. Слёзы всё так же катятся из глаз, но он не пытается их остановить. Они такие горячие, такие солёные, такие восхитительно человеческие, что он упивается ими. А потом остаётся тишина, нарушаемая лишь шумным дыханием в унисон. Краем сознания Виктор отмечает, что и дождь, и гроза закончились. Джейс нежно гладит его по щеке и в тусклом предрассветном мареве Виктор различает глубокий, чудовищный шрам на запястье в том месте, где под кожей некогда сиял кристалл. Не может удержаться и касается губами, как если бы этот простой жест мог навсегда стереть уродливый рубец и всю ту боль, что он собой символизирует. Джейс мягко улыбается в ответ. — Видишь? Я никуда не исчез. Сейчас ты ляжешь спать, отдохнёшь, а когда снова откроешь глаза — я по-прежнему буду рядом. Виктор ему верит.