Предельная скорость

      Сумерки медленно поглощали город, окутывая его особой атмосферой. Воздух, ещё недавно наполненный дневной суетой, остыл и стал тягучим, обволакивая улицы в сыроватую прохладу. Один за другим магазины и кафе гасили свои огни, опускали жалюзи и запирали двери, отступая перед наступлением ночи. Их царство заканчивалось, уступая место иному миру. Лишь ярко горящие неоновые вывески продолжали свое немое, навязчивое бормотание, окрашивая асфальт в ядовито-розовые, синие и зелёные отблески.       Постепенно стихли последние звуки дня: приглушенный смех из последнего трамвая, скрип двери углового магазина, чьи-то торопливые шаги. Теперь единственным навязчивым саундтреком ночи оставалось отдаленное ворчание моторов.       Окна в многоэтажках один за другим слепли, уступая тьме. Почти все люди, те, кто жил по солнцу, уже отдались во власть снов, задернув шторы и отгородившись от внешнего мира.       Но с наступлением этой тишины начал просыпаться другой город, словно теневое альтер-эго дневной жизни. Из подворотен, погребков и неприметных дверей выползала на свет его ночная плоть и кровь. Слышался сдержанный смех из подпольного бара, где только что зажгли свет; у пирса заводил мотор чей-то катер; тени от клубного дыма сливались с очертаниями фигур на пустынной площади. Для них, этих ночных существ, только-только пробил полдень. Их время, полное тайн, страстей и пороков, было в самом разгаре.       Глубокой ночью, на дальнюю промзону, будто железными под действием магнита, стягивались колонны автомобилей и мотоциклов. Они съезжались со всех концов спящего города, покидая освещенные проспекты и уезжая в царство заброшенных складов и бесконечных петель запасных дорог. Это был молчаливый ритуал, понятный лишь посвященным.       Здесь, на окраине, где уличные фонари давно сдались в борьбе с темнотой, царил иной агрессивный и вычурный свет. Свет фар и неоновая подсветка днищ, лившаяся на асфальт ядовитыми лужами. Наряды и машин, и людей сверкали вызывающей экстравагантностью. Это не просто тюнинг, а самое настоящее искусство ночной жизни: рёв выхлопных систем, замененных на звериный рык; обивка салонов, от которой слепило глаза; аэрография, рассказывающая безумные истории. Здесь ценилась не стоимость, а уникальность и смелость, порой переходящая в безрассудство.       В воздухе, густом от запаха жженой резины, бензина и прохлады ночи, висело незримое электричество. Было ещё достаточно времени до начала гонки, но адреналин уже щекотал нервы, заставляя сердца биться в такт оборотам двигателей. Это было место силы, полигон страсти, где стирались будничные идентичности. Банковский клерк на заниженном японском спорте, студентка на раскаченном старом мустанге, мастер с завода на безупречном немецком седане… Здесь все были королями и бунтарями.       Впереди предстоял главный ритуал ночи, сакральный акт — уличные гонки. Не спорт, а чистая, концентрированная жизнь. Момент, когда время сжимается в пружину, мир сужается до полосы асфальта, очерченной светом фар, а на кону стоит всё: слава, деньги, машины, а порой и нечто большее. Здесь всегда бушевали эмоции, азарт, отчаяние, триумф и ярость. Это был их театр, война и самая искренняя любовь. И вот-вот должен был подняться занавес.       Среди ночных жителей царило почти осязаемое напряжение. Оно висело в воздухе, смешанном с запахом раскаленного асфальта, бензина и дорогого парфюма. Ожидание щекотало нервы, заставляя сердца сжиматься в предвкушении. Взгляды, полные азарта и жажды зрелищ, то и дело скользили к часам. Стрелки неумолимо приближались к роковой отметке. Сегодня в полночь предстоял не просто заезд, главный аттракцион ночи, самый любимый и безрассудно опасный вид гонок: «Охота».       Правила были дьявольски просты и жестоки. Из числа жаждущих острых ощущений случайным образом выбиралась одна «Дичь», которая становилась живой мишенью с единственной целью бежать. Водитель должен был исчезнуть в лабиринте спящих городских улиц, используя всё своё мастерство и хладнокровие.       Против него выходила стая «Охотников» на отточенных, мощных машинах, чей рык звучал как звериный голод. Их задача была ясна и беспощадна: настигнуть, догнать, остановить любым способом и прижать жертву к обочине, лишив её всякой возможности двигаться. А затем, словно трофей, привезти пойманного водителя к финишу. Побеждал и получал весь куш тот Охотник, чьи фары первыми ослепят «Дичь» и чей бампер первым поставит победную точку в этом безумном преследовании.       Именно этот формат был кульминацией вечера, самым зрелищным и кровожадным действом. Он низводил технологичный спорт до древних, почти животных инстинктов. Это была не просто гонка на скорость, а самая настоящая охота в её чистом виде, перенесенная с лесных троп на бетонные джунгли, где роль пуль исполняли литры горючего и стальные кузова, а добычей становился не зверь, а человек.       Но трепет рождался не только от предвкушения «Охоты». В воздухе витал шепот, словно волна, что прокатывалась по толпе, стоило появиться одной из машин. Все оборачивались и узнавали этот низкий, идеально выверенный звук мотора. Сегодня на гонки вновь явился он. Сам Хван Хёнджин.       Его появление было не просто приездом гонщика. Это было явление силы, живой легенды. Он давно перестал быть просто человеком, а стал мифом, эталоном, на который равнялись и который безнадежно боялись. Его имя пересказывали вполголоса, делясь историями о нечеловеческой реакции, дерзких обгонах на слепых поворотах и холодной, почти машинной расчетливости. Он выхватывал победу за победой с пугающей легкостью, словно шахматист, играющий против детей.       Но даже в самом совершенном мифе есть своя трещина. На его счету было одно-единственное невыносимое поражение. И будь его воля, он бы давно стер его из истории, вернув себе иллюзию безупречности. Он жаждал реванша с той же силой, с какой дышал. Хёнджин мысленно проигрывал тот заезд снова и снова, оттачивая каждый маневр и ища слабое место в броне того, кто оказался сильнее.       Но тщетно. Гонщик, бросивший ему вызов и оставивший позади, бесследно исчез несколько месяцев назад. Словно призрак, растворившийся в утреннем тумане. И эта пропажа главного соперника выводила Хёнджина из себя больше, чем любое поражение. Его победы на этих гонках стали пустыми и бессмысленными. Он давно перестал приезжать ради триумфа, денег или дешевой славы.       Ему был нужен только Он. Тот, кто посмел его победить. Тот, чей силуэт в зеркале заднего вида стал его навязчивой идеей. Непобедимый чемпион, которого он отчаянно жаждал превзойти. Хёнджин приходил сюда каждую ночь в надежде, что призрак вернется. Он жаждал снова увидеть в ночи те самые единственные фары, которые он признавал равными своим. Чтобы наконец доказать и ему, и себе, что та победа была лишь случайностью и удачей.       Желание найти заклятого соперника Хёнджина не знало границ. Он превратился в охотника за призраком. Сначала Хван исколесил все подпольные гонки города, от самых престижных до тех, что собирались на задворках, в пыльных индустриальных зонах. Он являлся без предупреждения, заглушал мотор и выходил из машины, его холодный, пронзительный взгляд скользил по толпе, выискивая один-единственный силуэт и знакомый профиль. Но находишь лишь напрасные ожидания.       Тогда его поиски перекинулись на дневные улицы, в нормальный, законный мир, который он давно презирал. Хёнджин медленно патрулировал на своем низком, рычащем автомобиле главные авеню и узкие переулки, его взгляд, привыкший к ночной мгле, теперь вглядывался в поток машин при солнечном свете. Он рыскал в каждом популярном месте, где был хотя бы призрачный шанс уловить след.       Хёнджин расспрашивал своих немногочисленных знакомых, а порой и просто людей из ночной тусовки, хватая их за рукав и в упор бросая один и тот же навязчивый вопрос. Его речь, обычно скупая и резкая, теперь звучала как заевшая пластинка: «Ты его видел? Парня с волосами цвета сакуры? За рулем ярко-синего монстра?»       Все прекрасно понимали о ком речь. История их противостояния стала частью местного фольклора. Но в ответ Хёнджин видел лишь пожатие плеч и пустые взгляды. Мир, казалось, сговорился против него. Ему перепадало лишь шепотом произнесенное имя, которое обжигало сильнее любого оскорбления.       Феликс.       Всего лишь имя. Красивое, звучное, неуловимое, как и его владелец. Имени не хватало адреса, истории и раскрытия. Оно висело в воздухе, дразнящее и бессмысленное, единственная зацепка, которая вела в никуда. Для Хёнджина это имя стало наваждением, проклятием и единственной целью. Он поклялся найти Феликса, даже если для этого придется перерыть весь город до последнего камня.       Сегодня Хван приехал практически без надежды, движимый лишь старой привычкой и потребностью заглушить внутреннюю тоску. «Охота» была его любимым видом гонок и идеальным способом снять напряжение. Гнаться за жертвами, заставлять метаться в панике, видеть в их зеркалах заднего вида собственный приближающийся силуэт… Это было приятно и заставляло его чувствовать себя хищником, который всегда достигает своей цели. Здесь он хотя бы на время мог забыть о той единственной добыче, что ускользнула.       Он прислонился к холодному капоту своего автомобиля, встроившись в шумную компанию давних приятелей. Пока толпа гудела в ожидании жеребьёвки на роль Дичи, он старался казаться расслабленным, но его пальцы нервно барабанили по лакированному покрытию.       — Опять ты? — фыркнул Минхо, один из его близких друзей, скептически оглядывая безупречный кузов машины Хёнджина. — Собрался снова выхватить весь куш и оставить нас с носом? Уже скучно становится.       Хёнджин лишь коротко усмехнулся, не глядя на него:       — Я сюда приезжаю за адреналином, а не за деньгами. Ты же знаешь.       — Ага, знаю я, зачем ты каждую ночь, как по расписанию, приходишь на самом деле… — Минхо коварно прищурился, его голос стал игривым. — Или за кем.       Он многозначительно поиграл бровями, давя на больное. Хёнджин помрачнел. Вся напускная легкость мгновенно испарилась. Он отвёл взгляд в сторону, за пределы круга света от фар.       — Не начинай, а? Итак тошно… — его голос внезапно стал низким и усталым, полным искреннего отвращения к самому себе. — Я вчера, как последний псих, на ровном месте докопался до какого-то случайного чувака с похожей на ту… прической. Пять кварталов преследовал его, пока не вжарил по тормозам и не понял, что это вообще не он. Какой-то испуганный бухгалтер. До сих пор чувствую себя полным дебилом.       Хёнджин с силой провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть и этот провал, и своё навязчивое безумие.       Минхо фыркнул, а затем его сдержанный смех перерос в настоящий хохот, от которого пришлось схватиться за бок. Он смахнул выступившую слезу, всё ещё покачивая головой.       — Ох, чувак, ты не перестаёшь удивлять, честное слово! — выдохнул Минхо, едва переводя дух. — Я просто в шоке. Бедный мужик, представляю, как он там обосрался, когда сзади к нему прилип этот... — Минхо широко взмахнул рукой в сторону безупречного автомобиля Хёнджина, — этот стальной кошмар на колесах. Наверное, всю жизнь вспоминать будет, как его чуть не убили за стрижку.       Он снова захихикал, но заметив, что Хёнджин не смеётся, а лишь мрачнее тучи взирает на свои ботинки, немного поутих.       — Ладно, ладно, не кисни. Сейчас погоняем, и станет легче, верно? — Минхо хлопнул его по плечу, пытаясь вывести из мрачного ступора. — Смотри, там уже ведущий вышел.       Хёнджин лениво скользнул взглядом в центр импровизированного круга, где появился человек с микрофоном. Его приветственная речь пролетела мимо ушей, превратившись в монотонный гул. Хван ждал лишь скорого начала гонки. Он уже мысленно был за рулем и чувствовал холодный кайф от погони, который должен был заглушить всё остальное.       — Ну чтож, сегодняшняя Дичь… — голос ведущего прорвался сквозь мысли, и толпа замерла в ожидании. Он сделал многозначительную паузу, выжимая из момента весь сок. — Номер сто сорок три! Владелец, прошу в центр. Давайте полюбуемся на нашу жертву!       Наступила тишина, нарушаемая лишь треском динамиков. Толпа расступилась, пропуская вперёд того, кто должен был стать мишенью.       И тогда сердце Хёнджина не просто ёкнуло, а совершило резкий и болезненный кувырок в груди, отхватив удар адреналина такой силы, что у него перехватило дыхание.       Из толпы вышел он.       Нежно-розовые, почти сияющие в неоновом свете длинные волосы. Хрупкая, но подтянутая фигура, готовая к броску. И тот самый холодный, отстранённый взгляд, который Хёнджин видел в единственную ночь своего поражения.       Всё вокруг исчезло, словно похоронилось под рёвом крови в висках.       Это был он.       Феликс.       Мир сузился до одной точки… До одного человека. Хёнджин даже не заметил, как выпрямился во весь рост, его пальцы сжались в кулаки, а в глазах вспыхнул не просто азарт охотника, а чистая ярость и ненасытный голод.       Охота только что стала реальной.       Инстинкт ударил в виски бешеной волной. Мышцы на спине Хёнджина напряглись, он уже сделал порывистый шаг вперёд, чтобы врезаться в толпу и схватить этого розоволосого призрака за воротник и прижать к земле здесь и сейчас, чтобы наконец-то получить ответы.       Но Минхо вцепился в его предплечье железной хваткой, резко одёргивая назад.       — Ты чего, спятил?! — прошипел друг прямо в ухо. — Успокойся, черт возьми! Зачем он тебе сейчас нужен? Ты его на гонке поймаешь. Легально. Он же Дичь, а ты — Охотник. Всё по правилам.       Хёнджин даже не обернулся. Его всё существо было приковано к одной точке. Он не отвечал, дыхание стало тягучим и тяжёлым, как у загнанного быка. Он был полностью поглощён, сожжён изнутри ненавистью и жадным желанием, которое видело только одного человека в этом море лиц.       И тогда Феликс медленно, с театральной небрежностью, повернул голову. Его холодный взгляд скользнул по толпе, пока не врезался в пылающие темнотой глаза Хёнджина.       Время остановилось.       И этот взгляд… он не был испуганным или удивлённым. В нём читалось спокойное, почти скучающее ожидание. А потом уголки его губ поползли вверх, складываясь в ядовитую, вызывающую улыбку, полную немого торжества и насмешки. Он явно знал о той гамме чувств, которую вызывал у соперника.       А затем Феликс подмигнул, Одно быстрое, издевательское движение века… И этого стало достаточно. Кровь Хёнджина, и так кипевшая от гнева, буквально взорвалась в жилах. Этот жест был хуже любой пощечины. Это было неприкрытое глумление и вызов, брошенный с ледяной уверенностью. Дичь только что дала понять, кто здесь на самом деле управляет погоней.       Толпа, послушная невидимому сигналу, начала расходиться, образуя пространство для будущей битвы металла и воли. И в этот момент Феликс, не удостоив больше Хёнджина ни единым взглядом, легким, почти невесомым движением прыгнул в свой автомобиль.       И Хёнджин… Хёнджин аж простонал. Звук вырвался из его груди непроизвольно, сдавленный и хриплый, полный такой жгучей кислотной зависти, что аж перехватило дыхание.       Машина Феликса была не просто новой… Она была шедевром, воплощением мечты и агрессии. Глубокая, почти черная ультрамариновая краска сияла под неоновым светом, как расплавленный сапфир, каждый изгиб кузова кричал о мощи и скорости. Это был не спорткар, а заявление. Дерзкое, роскошное, дышащее неистовой страстью к скорости. Рядом с этим монстром его собственный, всегда безупречный автомобиль вдруг показался Хёнджину устаревшим орудием.       Правила «Охоты» давали «Дичи» фору в несколько минут, время, чтобы оторваться и раствориться в лабиринте городских развилок. Многие жертвы пытались затаиться на заброшенных трассах или промзонах, надеясь, что их не найдут. И был в этом свой расчёт: если спустя час после старта ни один Охотник не появлялся на финише с победой, или если сама Дичь приезжала первой, то крышесносный выигрыш в многократном размере автоматически перечислялся на её счет.       Но Хёнджин уже не думал о деньгах. Он молнией рванул к своей машине и прыгнул в салон, захлопнув дверь с таким грохотом, что задрожала стойка. Рычание мотора слилось с рёвом его крови в висках. Он поставил свой автомобиль впритык с синим монстром Феликса, заняв место, которое по праву принадлежало победителю прошлых гонок, прямо у стартовой черты, чтобы вжать педаль в пол в ту же секунду, когда истечёт время форы.       Он не сводил глаз с задних фонарей заветной машины, словно гипнотизируя их и пытаясь мысленно пригвоздить к асфальту. Погоня началась ещё до старта. И на кону была уже не просто победа, буквально всё.       И вот прозвучал тот самый, долгожданный, пронзительный сигнал, разрезающий ночную тишину. Машина Феликса отозвалась на него не просто рыком, а низким животным рёвом, от которого задрожал асфальт под колёсами. Шины на мгновение взвыли, пробуксовывая и цепляясь за дорогу, а затем он сорвался с места, как стрела. Клубки едкого дыма и пыли взметнулись из-под колёс, оседая на капоте машины Хёнджина мелкими, ядовитыми гранулами.       Хван даже не обратил на это внимание. Он лишь с диким, почти безумным оскалом впился взглядом в таймер на центральной консоли. Цифры начали свой обратный отсчет.       Весь мир для него сузился до этого экрана. Хёнджин не видел толпу, не слышал рёв других моторов, готовящихся к погоне. Он сидел в своей машине, сжав руль так, что кожа перчаток трещала по швам. Каждая секунда была мукой и физическим жжением в крови. Он дышал в такт мигающим цифрам, а его собственное сердцебиение гнало отсчет быстрее, чем электроника. Но каждая пройденная секунда приближала тот момент, когда он сорвётся с места, и тогда ничто не спасёт его добычу.       3…       Пальцы впились в руль с невероятной силой. Вся ярость и ненависть сжались в тугую пружину.       2…       Глаза сузились, превратившись в щелочки. В них погасло безумие, уступив место ледяной, безжалостной концентрации. Дыхание стало ровным и глубоким, как у снайпера перед выстрелом.       1…       Тишина. Абсолютная и натянутая как струна. И затем…       Раздался оглушительный рык. Это был не просто рев мотора, а катарсис, словно взрывная волна, которая затмила все звуки ночи, когда-либо услышанные на этих гонках. Казалось будто сама земля содрогнулась под этим криком стали и свирепой воли.       Но этот оглушительный грохот стал для Хёнджина сигналом к абсолютному спокойствию. Все негативные эмоции мгновенно испарились. Разум стал кристально чистым и холодным, как лезвие бритвы. Он превратился в идеального хищника, у которого нет чувств, а есть только расчет, инстинкт и одна цель.       Он сорвался с места с пугающей, почти неестественной плавностью. Машина стала продолжением его воли. Во время охоты был необходим чистый и незамутненный разум. Любая ошибка или вспышка гнева, и добыча ускользнет. А он не мог позволить ей этого сделать. Ни за что.       Спорткар Хёнджина, послушный малейшему движению рук, рассекал ночную дорогу с нереальной, почти запредельной скоростью. Фары вырывали из темноты куски асфальта, отбойники и одинокие знаки, которые тут же исчезали позади, сметаемые этим стальным ураганом.       Его глаза с лихорадочной интенсивностью выискивали любые зацепки, но асфальт был чист и безмолвен. Ни намёка на свежий занос или шероховатости от резкого торможения. Казалось, что тёмно-синий монстр Феликса не просто скрылся из виду, а буквально растворился в холодном ночном воздухе, словно призрак, которого и не было вовсе.       Уголок рта Хёнджина дёрнулся в едва заметной, почти что уважительной усмешке. По телу пробежала не злость, а азартная дрожь.       «Что ж»,— промелькнуло в его ледяном, сфокусированном сознании. — «Я и не думал, что будет легко».       Вместо разочарования его наполнила холодная, хищная радость. Пустая дорога была не тупиком, а первым ходом в их партии. Феликс бросал ему вызов. Игра началась по-настоящему. Теперь всё решали не только скорость, но и предугадывание намерений противника. Охота перешла на новый, куда более интересный уровень.       Внезапно, на самом пределе периферийного зрения, мелькнуло едва заметное движение, похожее на тень, скользнувшую меж деревьев. Инстинкт, отточенный сотнями гонок, среагировал быстрее сознания. Взгляд Хёнджина метнулся в сторону, выхватывая почти скрытый поворот, похожий на узкую грунтовую лазейку, которую он проскочил бы на полной скорости.       Без малейшей доли сомнения он ударил по тормозам, заставив резину взвыть протестом, и тут же рванул задним ходом с ювелирной точностью. Асфальт сменился грунтовкой, и его спорткар низко присел на подвеске, словно крадущийся зверь.       Словно по зову древнего инстинкта, он повернул на эту тропу. Путь впереди был не просто дорогой, а коварной змеей, извивающейся в абсолютной темноте. Узкая колея, едва позволяющая разъехаться со встречным автомобилем, не освещалась ни единым фонарем. Вокруг не было никаких знаков, лишь черные силуэты деревьев-великанов по бокам, ветви которых смыкались в свод, поглощающий свет фар.       Воздух в салоне наполнился густым запахом влажной земли, хвои и риска. Каждый поворот был потенциальной ловушкой, но Хёнджин не сбавлял ход. Эта опасность была единственным верным следом. Такую дорогу мог выбрать только тот, кто был абсолютно уверен в себе.       Хван гнал сквозь темноту, не щадя ни себя, ни машину. Подвеска с сухим скрежетом цепляла кочки, но он лишь сильнее вжимался в кресло, мчась вперёд, сквозь эту слепую извилистую преграду. Казалось, этот адский путь будет длиться вечно, оставаясь пустым и безжизненным.       Но вдруг, там, впереди, в густой пелене ночи, мелькнуло едва уловимое мигание. Словно светлячок в кромешной тьме. Всего на долю секунды. Стоп-сигнал? Отблеск на металле? Неважно.       Его нога, будто сама по себе, с силой вжала педаль газа в пол. Двигатель взревел от ярости, и машина рванула вперед, подлетая на кочках.       И вот, спустя пару секунд, выныривая из темноты, начали проступать первые очертания. Сначала просто сгусток тени, затем узнаваемый силуэт и ядовито-синий отблеск под слабым светом луны.       Машина Феликса.       Она была так близко, что он уже мог различать форму спойлера и видеть легкий дымок из выхлопной трубы. Сердце Хёнджина ударило один раз, тяжело и глухо, как молот по наковальне.       — Нашёл.       Феликс заметил преследование мгновенно. Появились два коротких, насмешливых всплеска стоп-сигналов, но это было не торможение, а ядовитый салют. Приветствие и дразнилка одновременно, словно он говорил: «Ну наконец-то, я уже заждался!»       В следующее же мгновение его спорткар взвыл и рванул вперед с такой стремительностью, что у Хёнджина перехватило дыхание. Казалось, до этого Феликс просто позволял себя догнать.       Но Охотник был уже слишком близко. Адреналин выжег все лишние мысли, оставив только скорость и рефлексы. Он был на хвосте, вгрызаясь в сияющий задний бампер взглядом. Каждый нерв и мускул был напряжен до предела.       И он начал сокращать разрыв. Метр за метром, сантиметр за сантиметром. Хван чувствовал каждую кочку и изгиб дороги через руль, предугадывая траекторию беглеца. Они слились в смертельном танце погони.       Дорога сузилась до старой, полуразрушенной дамбы, уходящей в море. По бокам лишь низкие ограждения и черная бездна. Волны с глухим рокотом бились о бетонные опоры внизу.       Феликс рванул вперёд, его синий силуэт метнулся по центру узкой трассы. Хёнджин прижался к нему вплотную, его фары заливали салон машины впереди ослепительным светом. Он видел в зеркале заднего вида глаза Феликса, горящие азартом.       Внезапно Феликс резко дернул руль влево, его машина вильнула, освобождая полосу. Хёнджин почти инстинктивно рванул вперёд, чтобы занять пространство. И в этот миг понял свою ошибку.       Это была ловушка.       Прямо перед ним, перекрывая путь, лежала огромная отвалившаяся плита бетона, скрытая до последнего момента тенью и рельефом дороги. Объехать было невозможно. Справа — ограждение и обрыв. Слева — Феликс, занявший позицию.       Оставались доли секунды. Решение пришло само из самых глубин инстинкта. Вместо торможения Хёнджин ударил по газу, под углом чиркая бампером о бетонный выступ, и рванул вперёд, в узкий, казалось бы, невозможный зазор между препятствием и машиной Феликса.       Раздался треск стекла и противный скрежет металла. Зеркало заднего вида отлетело, но он проскочил. Теперь они мчались бок о бок, два стальных хищника, сцепившихся в смертельном танго на краю пропасти.       Мозг Хёнджина, отточенный годами гонок, превратился в сверхскоростной компьютер. Он анализировал всё: малейший намёк на смещение веса машины Феликса, звук его мотора, каждый сантиметр асфальта впереди. Он искал слабое место, предсказывал манёвр.       Первой мыслью было прижать машину к ограждению. Постепенно сокращать дистанцию, смещаясь вправо, вынуждая либо сбавить скорость, либо рискнуть и чиркнуть о барьер, но Феликс явно готов к агрессии и может контратаковать.       Был вариант обогнать и резко перестроиться перед ним, вынудив экстренно затормозить. Но на такой скорости это смертельно опасно.       Последняя идея казалось самой успешной. Нужно было дождаться момента, когда дорога сузится ещё сильнее, и аккуратно поддать в бок, чтобы Феликс задел колесом обочину и сорвался в занос. Точно, как хищник, ломающий жертве ногу.       Внезапно впереди показался крутой поворот. Идеально. Хёнджин притворно сместился влево, будто готовясь к обгону. Феликс инстинктивно рванул вправо, защищая позицию. И попался.       В тот же миг Хван резко вернулся в свою полосу и ударил по тормозам, его задние колёса пошли в лёгкий снос. Он наконец-то оказался в мёртвой зоне Феликса.       Теперь всё решали секунды. Он ждал, пока Феликс начнёт входить в поворот, сконцентрировавшись на траектории. И в этот момент, когда жертва начала поворачивать, Хёнджин рванул вперёд. Он не пошёл на классический обгон, а вместо этого резко вывернул руль, подставив свой бок под заднее колесо Феликса.       Раздался оглушительный скрежет металла, и искры брызнули во тьму. Машину Феликса резко бросило в сторону, он на мгновение потерял контроль. Этой доли секунды хватило.       Хёнджин, будто читая дорогу как открытую книгу, тут же выровнялся и резко перегородил путь. Он затормозил, вынуждая Феликса либо врезаться в него, либо свернуть.       Феликс выбрал второе. Машину занесло, он боролся с заносом, и шины визжали по бетону. Охотник же холодно наблюдал в зеркало, уже зная исход. Его расчёт оказался верен. Он вылетел из машины, не заглушив мотор. Ночь взорвалась рёвом мотора Феликса, борющегося с заносом, и визгом шин.       Хёнджин даже не бежал, а буквально набросился, стремительно и беззвучно, как тень, догнавшая хозяина. Феликс только что выровнял машину, и его пальцы в белых перчатках судорожно впились в руль, когда дверь со стороны пассажира оглушительно распахнулась от мощного удара ногой.       — Ну что, котёнок, попался? — дьявольская, торжествующая улыбна расползлась по лицу Хвана.       Феликс плавно, почти неестественно спокойно повернулся, его холодный взгляд скользнул по фигуре Хёнджина, оценивающе, будто изучая нового интересного противника, а не собственную неудачу.       — А ты подкачал свои навыки, — только и успел произнести он насмешливым ровным тоном, прежде чем Хёнджин, словно разъярённый зверь, уже вломился в салон.       Его крепкая рука вцепилась в кожаный воротник куртки Феликса и рванула на себя с грубой силой. Тот попытался сопротивляться, извиваясь с кошачьей гибкостью, но Хёнджин был сильнее и массивнее. Он буквально выдернул Феликса из кресла, прижал к своей груди, чувствуя, как тощее, но упругое тело бьётся в его железной хватке, и вытащил из машины.       И тут ему в нос ударил сладкий, головокружительный аромат из смеси дорогого парфюма с нотками табака и чего-то ванильного. Запах, который он так долго искал в ночах. Хёнджин на мгновение ослабил хватку, непроизвольно вдыхая его, и это стало роковой ошибкой.       Феликс, почувствовав малейшую слабину, выскользнул из захвата с неестественной ловкостью и рванул прочь вдоль дамбы. Но Хёнджин опомнился мгновенно. Два мощных шага, и он настиг беглеца, грубо прижав его поясницей к раскалённому капоту своей машины.       — Куда собрался? — низкий рык прозвучал прямо у самого уха Феликса.       — А ты везде такой быстрый? — юноша приподнял бровь. — Ни уехать, ни сбежать на своих двоих.       Но Хёнджин даже не удостоил ответом этот ехидный подкол. Он залип. Наконец-то, впервые так близко, без зеркал и погони, он мог рассмотреть своего призрачного соперника. И, чёрт возьми…       Он был прекрасен. Опасно вызывающе прекрасен. Большие, яркие глаза, смотрящие с насмешкой. Пухлые, чуть приоткрытые губы, словно приглашающие к греху. И веснушки, рассыпавшиеся по переносице и скулам, придававшие этой дерзкой физиономии черты милой, почти детской невинности. Контраст сводил с ума.       Внутри Хёнджина закипела ярость, слепая и разрушительная. Этот… этот сопляк был лучше во всём: в гонках, в дорогой машине, во внешности. Казалось, сама вселенная издевалась над ним, создав такое идеальное, раздражающее существо.       Он продолжал с хирургической, болезненной точностью вглядываться в каждую черту этого лица, сглатывая плотный, колючий ком в горле. Хватка на запястьях Феликса стала ещё железнее.       И в этот момент Феликс, словно читая его самые потаённые мысли, медленно, с вызовом провёл кончиком языка по своим манящим губам. А затем его шепот прозвучал тихо, но предельно чётко, как выстрел в тишине:       — Твой стояк упирается в моё бедро, гонщик.       Воздух вырвался из лёгких Хёнджина, словно от удара. Он сам только сейчас осознал предательское напряжение внизу живота и непроизвольную реакцию тела на близость, борьбу и эту дьявольскую смесь ненависти и восхищения. Он почувствовал, как горит лицо под насмешливым взглядом Феликса. Победа вдруг приобрела совершенно иной вкус.       — Это проблема? — ядовито вырвалось у Хёнджина хриплым голосом.       Вместо того чтобы отстраниться, он намеренно сильнее толкнулся пахом в бедро Феликса, чувствуя, как пульс бешено стучит в висках от адреналина и нарастающего возбуждения.       — Или, может, это именно то, чего ты добивался все эти месяцы? — Хван прошипел ему в прямо ухо, не ослабляя хватки. — Сначала обыграть, а потом довести до такого состояния?       — Интересно… Винишь меня, Хёнджин? — Феликс медленно выдохнул его имя, словно пробуя на вкус каждый слог. — Нехорошо перекладывать ответственность на другого. Я не при делах. Твоя реакция — твои проблемы.       — Дааа? — Хёнджин издал низкий, горловой звук, полный ненависти и презрения. Он прижался ещё сильнее, чувствуя, как тело под ним вздрагивает. — Обыграл меня в ту ночь, накидал двусмысленных намёков и исчез, как гребаная галлюцинация. Ты явно желал привлечь моё внимание. И… — он провёл кончиком носа по влажной от пота шее, глубоко вдыхая этот сводящий с ума аромат, — …у тебя это вышло слишком прекрасно…       Его руки, наконец, отпустили запястья и скользнули под тонкую ткань куртки, обхватывая узкую талию.       — Ненавижу, ублюдок… — прошипел Хёнджин, впиваясь зубами в место соединения шеи и плеча, оставляя красный след.       Феликс резко вдохнул, но не оттолкнул его. Вместо этого его тихий, насмешливый смех прозвучал прямо у уха.       — И этой своей ненавистью ты прямо сейчас трёшься о мою ногу? Неубедительно как-то, — он выдохнул с преувеличенной жалостью, но его собственное дыхание сбилось, когда Хван в ответ сделал ещё один толчок бедрами, впиваясь зубами в чужую шею.       Гонщик тут же оторвался от нежной кожи. Его глаза, тёмные и почти полностью перекрытые зрачками, впились в Феликса с животной жаждой.       — А трахнуть тебя посреди гоночной трассы, прямо на капоте моей машины, пока зрители ждут финиша, — голос стал низким, хриплым и не оставляющим пространства для сомнений, — будет убедительнее?       Хёнджин не ждал ответа. Его рука резко опустилась на пряжку ремня Феликса, звякнув металлом в напряжённой тишине ночи.       — Давай, докажи, что я неправ. Попытайся остановить.       Феликс, довольно улыбнувшись, поместил свои руки на чужие плечи.       — И не подумаю, — выдохнул он, и его слова растворились в яростном, жгучем поцелуе.       Но это была не нежность, а отчаянное нападение. Голодный захват, в котором смешалась вся накопившаяся ярость, обида, месяцы безумных поисков и погони. В этот момент Хёнджину окончательно снесло все тормоза. Разум отключился, оставив только инстинкты.       С низким рыком он подхватил Феликса под бёдра, с лёгкостью поднял и усадил на капот автомобиля. Хван тут же перенял инициативу, вклиниваясь между его ног и цепляясь руками за каждый сантиметр тела.       Их поцелуй был битвой за господство, воздух и право дышать друг другом. Где-то вдалеке всё ещё маячили огни старта, ждала толпа и висел в воздухе неразделённый выигрыш. Но всё это перестало существовать. Мир сузился до горячего капота, вкуса чужих губ и предательского стука их сердец, выбивающих один безумный ритм.       — Почему ты пропадал так долго? — его слова были обжигающе искренними, голос сорвался на хриплый, почти плачущий шёпот, полный неподдельной боли. — Зачем меня было мучать?       Хёнджин не отрывался от его губ, целуя с отчаянной жесткостью, словно пытаясь высосать ответ прямо из его дыхания. Его руки, грубые и требовательные, забирались под тонкий топ, исследуя гладкую, горячую кожу на спине, рёбра и каждый позвонок. Пальцы впивались в тело, оставляя на память красные следы, смешивая боль с невыносимым наслаждением.       — Я… я обыскал весь город, — он говорил в промежутках между прерывистыми поцелуями, в его голосе звучала исповедь, которую он не мог держать в себе. — Я преследовал не тех людей… Я сходил с ума… Каждую ночь…       Он оторвался, чтобы посмотреть ему в глаза, его собственный взгляд был мокрым от ярости, отчаяния и невыносимого желания.       — Скажи, что это того стоило. Скажи, что ты тоже… что ты тоже не мог забыть.       — Прости, дорогой, были дела, — только и ответил Феликс, начиная расстегивать чужую куртку.       — Сука! — душевная боль, вырвавшаяся наружу, тут же сменилась новой, ещё более мощной волной ярости.       Хёнджин грубо оттянул голову Феликса за розовые волосы, обнажая шею, и впился в неё губами. Он оставлял самую красную и заметную отметину, словно показывая свою территорию, заявляя права на того, кто месяцами мучил его своим отсутствием.       С резким бешеным движением он скинул на асфальт сначала свою куртку, а потом сдернул чужую, отбросив прочь. Хёнджин толкнул Феликса спиной на капот, и металл прогнулся под весом. Одной рукой он грубо задрал топ, обнажая упругий, бледный живот, с проступающий ребрами, а другой яростно боролся с пряжкой ремня.       И затем его рот обрушился на оголённую кожу. Это не были просто поцелуи, а наказание, месть и животный голод. Он кусал, сосал, выцеловывал каждый сантиметр и мускул, оставляя на нем тёмные, багровые следы своей одержимости.       Наконец, бляшка ремня поддалась и расстегнулась. Хёнджин одним резким движением стянул с Феликса брюки и бельё, сбрасывая их на асфальт. Перед ним открылся прекрасный, вызывающий вид.       Прекрасный юноша лежал на капоте его машины, в одном лишь задранном чёрном топе, обнажённый ниже пояса. Его розовые волосы растрепались о металл, а во взгляде, полном вызова и насмешки, читалось неподдельное торжество. И предательское доказательство его собственного возбуждения — упругий, стоящий член, подрагивавший на прохладном воздухе.       Хёнджин не удержался. Он крепко, почти до боли, обхватил рукой его горячую плоть, вызвав у Феликса сдавленный, хриплый стон. Большим пальцем почти нежно, с мучительной медлительностью, он размазал выступившую каплю предэякулята по головке, надавливая на чувствительную уретру, словно дразня и обещая большее.       Феликс приподнялся на локтях. Его глаза, блестящие от азарта и чего-то ещё, хитро сверкнули в свете далёких огней.       — Отсосёшь мне? — голос прозвучал наигранно сладко, в нём слышалась дерзкая насмешка. Он выгнул бровь, бросая прямой вызов. — Давай, малыш, покажи свою ненависть…       Не успел Феликс договорить свою колкость, как его слова захлебнулись в низком, сдавленном стоне. Горячий рот Хёнджина моментально, с почти животной жадностью, поглотил его член до самого основания.       От неожиданности и интенсивности ощущений Феликс рухнул спиной на капот, его пальцы судорожно вцепились в металл. Волна давления была настолько мощной и внезапной, что выбила из него всю спесь, оставив только долгожданную реакцию.       Хёнджин действовал не с покорностью, а с яростной, профессиональной старательностью. В каждом движении его языка и глубоком погружении чувствовалась та же одержимость, что и в гонке. Стремление доминировать, довести до края и выжать максимум. Его взгляд, тяжёлый и тёмный, не отрывался от лица Феликса, ловя каждую гримасу наслаждения и судорогу, пробегающую по обнажённому телу. Он изучал его, как карту, запоминая любую реакцию, чтобы использовать против него же.       Одной рукой он крепко держал Феликса за бедро, прижимая его к капоту и не давая ни малейшей возможности отстраниться. Это был не просто минет, а заявление и продолжение погони, но уже на других условиях.       Загнав член прямо себе в горло до самого корня, Хёнджин наконец отстранился, чтобы отдышаться. Его губы блестели, грудь тяжело вздымалась. Свободной рукой он продолжал работать по его возбуждённой плоти, собирая слюну и влагу, смазывая его так, чтобы каждое движение было идеально скользким и почти болезненно-острым.       И затем Хёнджин снова вернулся к своему занятию, но теперь один из его пальцев, мокрый и настойчивый, начал массировать напряжённое колечко мышц. Он проник внутрь медленно и уверенно, но ощутил, что стенки были слишком податливыми и готовыми.       Хёнджин замер. Он отстранился от члена, оставив его пульсирующим на холодном воздухе, и повис прямо над лицом Феликса. Его рука резко сжала горло юноши, но не для удушья, а чтобы видеть его глаза и не дать возможности отвернуться.       — Сукин сын, — его голос был хриплым от гнева и возбуждения. — Ты подготовился заранее или спал с кем-то до гонки?       Его палец внутри ускорил движения, становясь грубее, требуя ответа и заставляя Феликса почти биться в его хватке.       — Развлекался в душе, — почти жалобно, сдавленно простонал в ответ юноша, его глаза затуманились от смеси боли и наслаждения. — Думал… о тебе.       Хёнджин, максимально довольный услышанным, издал низкий, гортанный звук, похожий на нечто среднее между рыком и смешком. Он притянул лицо Феликса к себе и подарил ему неожиданно нежный, почти ласковый поцелуй.       — Ты гребаный демон, — прошептал прямо в покусанные губы голосом, дрожащим от смеси облегчения и невыносимого желания.       Вся мимолетная нежность тут же испарилась, заменившись не дающим покоя желанием. Хёнджин торопливо, почти судорожно, приступил к собственным штанам, отстёгивая пряжку и приспуская их, чтобы наконец освободить свой налитый и болезненно тугой член. Предварительно смазав слюной, он грубо приставил головку к растянутому колечку мышц.       — Наконец-то, — хрипло выдохнул, и одним резким толчком вошёл внутрь, заставив их обоих издать глухой, сдавленный стон, где один был от боли-наслаждения, а другой от обжигающей, долгожданной тесноты.       Мир сузился до этого соединения тел и хриплого дыхания, смешивающегося в такт яростным движениям на разгоряченном металле капота.       Хёнджин пытался быть нежнее, но головокружительная близость с объектом его месячной лихорадки, навязчивой идеи, ненависти и болезненного влечения, сводила все благие намерения на нет.       Его толчки выходили не плавными, а рваными, отрывистыми и безжалостными. Каждое движение было попыткой проникнуть глубже, заставить Феликса почувствовать его так же остро, как он сам чувствовал каждый его вздох и стон. Это была не ласка, а утверждение власти, поглощение, попытка физически втереться в саму плоть того, кто месяцами не выходил из головы. Хёнджин буквально вбивался в чужое тело, не стесняясь громко утробно стонать, издавая низкие хриплые звуки, в которых читалась вся накопленная ярость и животная радость обладания.       Его взгляд не отрывался от лица Феликса. Он прожигал его, выискивая малейшую тень боли, мимолетную искру наслаждения и любое изменение в выражении. Хван ловил каждый вздох, каждый вздрагивание ресниц, каждый изгиб губ. Это было так же важно, как и физическое соединение. Он жаждал запечатлеть в памяти каждый миг чужой капитуляции.       Феликс лежал, полностью отдавшись ощущениям, широко раскинув ноги в немом приглашении. Его лоб и виски были мокрыми от пота, и розовые волосы прилипали к коже. Глаза были плотно закрыты, словно от невыносимой интенсивности блаженства, но по легкой судороге, пробегавшей по телу, и по тому, как пальцы искали опору на гладком, капоте, цепляясь за малейшую неровность, было ясно, что контроль над ситуацией безвозвратно утерян. Феликс тонул в ощущениях, и единственной точкой опоры в этом водовороте чувств был Хёнджин.       Внезапно Хван совершил один последний, сокрушительно глубокий толчок, в котором сконцентрировалась вся ярость, тоска и незавершённые мысли этих месяцев, а затем резко вышел. Тишину ночи разрезал протестующий хрип Феликса, рождённый от пустоты внутри и внезапной потери того наполнения, что на мгновение стало смыслом всего его существа. Его пальцы судорожно впились в остывший металл капота, оставляя на нём едва заметные царапины, будто пытаясь удержать ускользающую реальность.       Но Хёнджин уже не видел и не слышал ничего, кроме всепоглощающего желания продолжить это безумие на своих условиях. С почти звериной грацией он сбросил с себя окончательно надоевшие брюки. Сильные руки, привыкшие к жёсткому управлению рулём, подхватили Феликса. Тот казался удивительно лёгким и хрупким, его тело бессознательно обвилось вокруг Хёнджина в поисках опоры и тепла. Хван распахнул дверь спорткара. Внутри пахло кожей, бензином и их общим возбуждением. Пассажирское кресло было задвинуто далеко назад, превратившись в подобие тесного, интимного убежища.       Хёнджин опустился на сиденье, и, не отпуская Феликса, усадил его сверху на себя, направляя его влажное готовое тело на свой пульсирующий член.       — Пора и меня обкатать, малыш, — прошептал он, и его голос прозвучал как обещание и угроза одновременно, а горячий язык медленно провёл по раковине уха Феликса, заставив того содрогнуться от предвкушения.       И затем он позволил ему опуститься вниз, сантиметр за сантиметром, пока тот не принял его полностью. Тихий прерывистый стон вырвался из груди Феликса, смешавшись с тяжёлым дыханием Хёнджина. Стекло машины запотело от повышенной температуры их тел, скрывая от внешнего мира эту сцену страсти, где боль и наслаждение сплелись воедино в тесном салоне, ставшем ареной для их личной, безжалостной гонки.       Феликс словно обретал утраченную власть, превращаясь из жертвы в равноправного участника этого безумного танца. Его руки, тонкие, но с цепкими пальцами, закинулись на широкие плечи Хёнджина, найдя в них опору, и он начал двигаться. Сначала плавно, почти невыносимо медленно, позволяя каждому сантиметру кожи прочувствовать мучительное скольжение и растягивая момент до предела, а затем внезапно срываясь в хаотичный, безжалостный ритм, под которым слышался едва уловимый хруст кожаного сиденья и их собственные прерывистые вздохи. Эти движения, непредсказуемые и властные, стали самой изощренной пыткой для Хёнджина, который привык всё контролировать. Теперь он мог лишь впиваться пальцами в тело Феликса, ощущая под своими ладонями упругость мягких ягодиц, то раздвигая их, то шлепая по нежной коже, заставляя её розоветь, то снова лаская дрожащие мускулы, пытаясь хоть как-то направлять этот безумный танец.       Его губы, не в силах оставаться на месте, скользили по вспотевшей шее Феликса, выискивая те места, где пульс бился чаще всего и ощущая солоноватый вкус его кожи, смешанный со сладковатым привкусом его парфюма. Затем перебирались к мочке уха, чтобы облизать её, почувствовать, как тот вздрагивает, и, наконец, нападали на полуоткрытый рот, поглощая собой все стоны, сдавленные возгласы и короткие, прерывистые выдохи, превращая их в общий, горячий коктейль из дыхания и слюны. В этом тесном пространстве салона, запотевшем от их страсти, не осталось ничего, кроме двух соперников, нашедших в ярости и ненависти невероятно изощренную форму близости, где каждое прикосновение было одновременно и наслаждением, и вызовом, и капитуляцией.       – Взгляни на меня, — вырвалось у Хёнджина хриплым, сдавленным стоном, больше похожим на мольбу. В этих словах была вся его уязвимость и отчаянная потребность быть увиденным и признанным в этом безумии.       И Феликс, словно подчиняясь какой-то высшей силе, медленно открыл глаза. Длинные влажные ресницы взметнулись вверх, открывая затуманенный наслаждением, но невероятно острый взгляд. Он направил его прямо в глаза Хёнджина, и тому показалось, будто он заглянул в целую вселенную, такую бурлящую, хаотичную и невероятно прекрасную. В этих глазах читалось всё: и вызов, и принятие, и та же животная жажда, что пожирала его самого.       В тот же миг ощущения вспыхнули с новой невыносимой остротой. Феликс, не отрывая взгляда, продолжал быстро и властно насаживаться на его член, каждый раз поглощая его до самого основания, и из груди вырывались низкие, тягучие стоны, которые звучали как самая откровенная исповедь.       — Хочу кончить прямо в тебя… — прошипел Хёнджин, дрожащим от напряжения голосом.       — М? — выдохнул Феликс, и в его глазах мелькнуло искреннее недоумение. Казалось, он совершенно не понял услышанное, будто слова потеряли смысл в огне охватившего их обоих безумия.       И тогда Хёнджин перестал ждать. Он перехватил инициативу, крепко вцепившись руками в бёдра, и начал самостоятельно вбиваться в тело, меняя угол и находя то самое, заветное место с хирургической точностью. Каждый его толчок был мощным, безжалостным, попадая прямо по простате и заставляя Феликса вздрагивать от удовольствия. Одной рукой он опустился на свой собственный, твёрдый член, начав двигать ею в такт яростным толчкам Хёнджина. И это зрелище из его потерянного взгляда, сведённых от наслаждения бровей и быстрой руки на самом себе, стали последней каплей.       Хван снова припал к его губам в немом порыве, и этот поцелуй был уже не борьбой, а глубочайшим, почти мистическим соединением, в котором смешались солёный вкус пота, сладость слюны и горьковатый привкус их общей страсти. Его бёдра, повинуясь последнему животному инстинкту, заработали в новом, финальном ритме. Короткие, но невероятно глубокие толчки, достигающие самой сокровенной глубины, как будто Хёнджин желал проникать не просто в тело, а в саму душу этого человека и оставить в ней неизгладимый след.       И в этот миг Феликс, не в силах более сдерживаться, издал протяжный, срывающийся стон, в котором растворились все его маски, насмешки и защита. Тело вздрогнуло, и он излился на живот Хёнджина горячими, пульсирующими волнами, а из глаз брызнули непроизвольные слёзы, смешиваясь с потом на висках. Внутренние мускулы, вне его воли, судорожно сжались вокруг члена Хёнджина, и это ритмичное пульсирование, отзывающиеся на его собственную кульминацию, довело его до финала.       Хван с низким, утробным рыком, в котором читалось и торжество, и облегчение, и какая-то почти звериная нежность, достиг пика. Он вогнал себя в Феликса до предела, заливая его внутри горячим семенем. Его собственное тело затряслось в последних судорогах наслаждения, на мгновение полностью парализовав волю и мысли. Хёнджин рухнул на спинку сидения, завалив на себя Феликса и чувствуя, как тот мелко дрожит. Их сердца, бешено колотившиеся каждый в своём ритме, теперь, казалось, искали возможность биться в унисон.       В наступившей тишине было слышно только их тяжёлое, выравнивающееся дыхание да тихий ветер. Воздух в салоне стал густым и насыщенным запахом кожи, пота, секса и разряженного электричества, оставшегося после бури.       Хёнджин не двигался, прижимая Феликса и чувствуя над собой каждое его случайное подрагивание и вздох. Его пальцы, ещё несколько секунд назад впивавшиеся в бёдра с жестокой силой, теперь лежали на них почти бесцельно, лишь кончики касались влажной кожи, будто проверяя реальность происходящего.       Он почувствовал, как под его грудью медленно утихает бешеный ритм чужого сердца. И тогда, не поднимая головы, уткнувшись лицом в пространство между шеей и плечом Феликса, он прошептал хрипло и почти неслышно:       — Больше не исчезай.       В этих трёх словах не было ни приказа, ни угрозы. Только усталая, обнажённая до самого нутра просьба, сорвавшаяся с губ помимо его воли.       Феликс медленно повернул голову, его взгляд скользнул по светящимся цифрам на приборной панели, отсвечивающим в потускневших глазах. Уголки его губ дрогнули, и слабая улыбка тронула измождённые черты лица.       — Чтобы ты снова мог проигрывать мне? — прошептал он, и в его голосе, хриплом от недавнего напряжения, вновь зазвучали знакомые нотки лёгкой, почти беззлобной насмешки. Но на этот раз в ней не было прежнего вызова, а лишь усталая и почти невесомая игривость, словно эхо недавней бури.       Хёнджин положил ладонь на чужую щеку, встречаясь взглядами. В его тёмных, обычно таких жёстких и азартных глазах, читалась неприкрытая, почти детская искренность.       — Если каждый мой провал будет таким… — он сделал паузу, его пальцы на другой руке непроизвольно сжали кожу на боку Феликса. — То я готов проигрывать тебе целую вечность.       Эти слова, тихие и лишённые всякого пафоса, повисли в спёртом воздухе салона, наполненном запахом их тел. Они звучали не как поражение, а как величайшая капитуляция, но не перед гонщиком, а перед человеком, сумевшим обернуть его навязчивую идею во что-то иное и большее. Это было признание, вырванное самой страстью, и в нём заключалась вся та правда, которую Хёнджин был более не в силах скрывать.       Феликс лениво потянулся, его спина приятно заныла от непривычной позы, и ядовитая ухмылка вновь тронула раскрасневшиеся губы.       — Целую вечность? — фыркнул он, смотря куда-то в потолок салона. — С твоей-то техникой? Боюсь, моя бедная поясница не выдержит и пары столетий такой… эксплуатации.       Прежде чем язвительная усмешка успела окончательно оформиться на его лице, Хёнджин, не говоря ни слова, притянул его к себе. Его поцелуй не был ни яростным, как прежде, ни нежным. Он был… окончательным. Твердым и безоговорочным. Поцелуем, который не спорит, а просто заявляет: «Тише. Помолчи. Ты теперь мой. И это — надолго».       Когда он наконец отстранился, Феликс на секунду замер, его насмешливый взгляд слегка подрастерял свою остроту. Он просто смотрел на Хёнджина и его серьёзное, внезапно умиротворенное лицо.       — Заткнёшься теперь? — наконец выдохнул Хван, и в уголке его рта дрогнула едва заметная улыбка.       Феликс медленно кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Кажется, впервые за эту безумную ночь он действительно остался безоружен. И в этой тишине, под мерцающими огнями приборной панели, они наконец-то нашли своё перемирие.