Гефсиманский Сад

И я решил встать над собой и веком, Лобзаньем лживым осквернив уста, Пожертвовать Иисусом-человеком, Спасая этим Господа-Христа. Скорей, скорей, ночь шла уже на убыль И в этой окровавленной ночи Поцеловал учителя я в губы, Чтобы его узнали палачи (с) М. Квливидзе, пер. Е. Евтушенко

ГОЛГОФА

Снова вставало солнце над скорбящей сухой землей каменистой Иудеи. Оно не закатилось навсегда, когда бога распяли среди разбойников, не затмилось небо и не окрасилось кровью из-под его израненных ног. Вставало, как прежде круглое, большое и ярко-оранжевое, золотило песчинки, да мелкие камешки и прочий сор. Кипарисы тянулись к нему и их зеленые тонкие веточки мелко дрожали на ветру. Уже давно сняли с креста тело Иисуса из Назарета, за кошмарную эту ночь высохла земля, а царя человеческого, рожденного от сынов царя Давида, сначала сбросили, как забитую собаку, потом же отдали его ученикам и те захоронили его по-своему. Но еще остались следы на песке, слезы и поцелуи деревянного подножия, жалобный хрип «осанна! осанна!», вторящий Христову «свершилось!» Бог-отец оставил его, водрузил людскими руками на крест, а иудовы руки вознесли Иисуса на небеса, в вечное царствие его.

ТАЙНАЯ ВЕЧЕРЯ

Ясный полумесяц, похожий на серебристый серп освещал крышу дома, в котором Христос причащал своих учеников. Ветер ласкал травы, сорняки, да оливы, финиковые деревья, лиловые цветы лаванды и горькую душистую полынь. Воздух пах благодатью, пах жизнью и счастьем, а в тишине и шуршании трав слышался голос Иисуса Назарея, чище, чем звон серебряных монет под старым колотым камнем. – Где же Иуда? -– шепотом спросил Христос у Иоанна Зеведеева. Тот покрутил свои первые витые усы, пожал крепкими юными плечами и пригубил вина, которое учитель назвал кровью своей: «Почем мне знать? Он бродит вокруг, как шакал. Приходит и уходит, гремя ларцом с твоими динариями. Люди отдают их, веря в божьи чудеса, а он держит тот обеими руками, да никого не подпускает. Услышишь монеты звенят – это идет Иуда из Кариота.» Любого спроси из учеников, да все ответят, что Иуда корыстен, что он нелюдим и взгляд у него, как у Сатаны. Лицом же был он похож на Христа: роста хорошего и волосы черные его вились по плечам. Но поставь их рядом, не зная, кто есть кто – сразу узнаешь божьего сына. Взгляд его ясен, полон любви и веры, глаза Иуды бегают суетливо, а как остановятся, так будто в душу смотрят и пытаются съесть ее изнутри. Христос красив, как вестник, а лик Иуды обманчив, как у дьявола, могуч и горделив, и не идет ему смирение, в которое он себя кутает. Видно, что лжец и видно, что вор этот курчавый иудей. А Иисус всё его подле себя держит, да хочет дать ему отведать плоти и крови. – Фома, тебе ли известно где мой Иуда? – и только слова эти слетели с его губ, как скрипнула дверь и услышали все на тайной вечере звон динариев друг о друга – это пришел Иуда. Иуда из Кариота. Он поставил денежный ящик у порога, потом выпрямился и не приветствуя никого сел у самого дальнего края стола. Фома подал пустой кубок и сказал ему просто: «все тебя ждали». Иуда посмотрел исподлобья, весь дрожа, будто от холода и схватил этот пустой кубок, будто в нем уже, что-то было. – Ты желаешь скорее причаститься? Я налью вина, пусть оно станет для тебя кровью моей, – Христос встретился взглядом с Иудой, в глазах, которого мелькали слезы. Но стоило ему сморгнуть их, как исчезли те. Исчезли и его озноб, и вся горечь иудовой жизни. Всё осталось в том времени, когда Иуда держал свой пустой кубок и слушал слова Иисуса из Назарета. Учитель их, как и одиннадцать раз до этого, наполнил кубок вином и отломил Искариоту ломоть квасного хлеба – плотного и кислого даже на запах. Иуда не ел, лишь взял тот из его пальцев и положил перед собой. Ветер приносил с полей красные лепестки и маковые семена, месяц серпом продолжал нависать над Иерусалимом. Учитель омывал каждому ноги, омыл он их и Иуде. Иисус молчал, а ученики его говорили о том, кто ближе всех станет в его небесном царстве. Говорил Пётр Симонов, говорили Матфей и Фома, пришло время сказать и самому младшему – Иоанну. – Я верю Бог мой, что придет на эту грешную землю покой благодаря тебе! И цветы расцветут, и животины взвоют, и люди возрадуются, обретя свой рай. Я буду с тобой, господи, держать твою руку и не отдам её нечестивцам. – Так, а кто же нечестивцы, Иоанн? Неужто ты прозвал так мирных людей, которые ткут себе одежду и детям своим, да жнут жатву с засохших полей, – насмешливо бросил Иуда, играя с кусочком квасного хлеба, – а блудницы, как наша Мария, а книжники, фарисеи, греки-язычники – все они нечестивцы по-твоему? И рая не заслужили, и руки Христа держать не достойны? А как же им раскаяться перед богом? – Ты сам нечестив, Иуда, вот и спрашиваешь меня о дряни. – Иоанн, ты твердишь о любви и благе... – говорил Иисус Назарей. – Ты должно быть ослышался, учитель? – перебил его Искариот. – Иоанн говорит, что твой Иуда отцеубийца и прелюбодей. И нет ему места на небе рядом с тобой. Сдохнет, как пёс в одиночестве, непочитаемый сыновьями. Знали ли Вы, мои дорогие братья, что был у меня сын? Его мать моя выкинула из себя, съедаемая горем. – Несмешные шутки у тебя, Иуда Тяжкий это грех – кровосмешение. – Сморщив свои темные кустистые брови, сказал Матфей. – Лучше слушать от мудрого порицанье, чем слушать от человека песню глупца - Соломоновы слова, мой брат, кому, если не тебе знать их смысл? Идолопоклонство – тоже тяжкий грех, однако в нищей зеленой Галилее вы делите хлеб с язычниками-греками. А теперь учитель делит плоть свою с Иудой и омывает тому ноги! Ха-ха-ха, конечно, я шучу, это – шутки всё, конечно, это – шутки! Кто вообще знает кто есть мой отец, а кто мать? – Иуда смеялся заливисто и так по-доброму, будто не злился и не обвинял братьев своих во время таинства Евхаристии. Он продолжал говорить, что это только шутки, а дьявольские его черные глаза метались между Христом и братьями его, которые смотрели, то с жалостью, то с отвращением, то с порицанием. Откуда же им было знать, что Иуда впервые не лгал им, что сердце его черное и хрупкое, как уголек – тронь и развалится Иуда весь, а вместе с ним вся любовь его и все грехи, что он несет в себе, хлынут, как прибой и брызгами, наконец, разобьются о камни. Иоанн молчал, подавлял в себе грех гнева и обиженно поджимал тонкие бледные губы. Иуда злой человек – говорили про него, а Иисус, то ли не слышал этого, то ли не верил. Иуда любил Иисуса больше, чем кого-либо, больше, чем жизнь свою и больше, чем его бога-отца. Иисус встал с колен, оправил свой хитон и посмотрев всего мгновение на Иуду, отвернулся и сказал, не глядя тому в глаза: «что делаешь, делай скорее». И было хотел учитель покинуть их, отправиться раньше других на гору Елеонскую в сад, где проводил свои молитвы, так кинулся к нему Пётр, упал в ноги и говорил: « Господь мой, господь, я с тобою готов и на казнь и в темницу идти, господь мой» – твердил ему Пётр Симонов, лобызая Христовы лодыжки: «и на небо...» – еле слышно добавил он, настолько тихо, что в воздухе затвердела и разбилась ночная мгла. Иисус Назарей поднял его за руки, вернул поцелуи Петру, уместив их в две его бородатые щеки и промолвил нежно и грустно, как умел : « Говорю тебе, Пётр, не пропоет петух сегодня, как ты трижды отречешься, что не знаешь меня».

ГЕФСИМАНСКИЙ САД

В саду трещали сверчки, летали мотыльки и мошки вокруг пышных зеленых кустов. Иисус сел для молитвы, и ученики его возлегли рядом с ним, расстелив на землю накидки. Над головами тоскливо посвистывал ветер в кронах оливковых деревьев, приветствуя сына божьего в Гефсимании. И было в этом свисте, что-то неизбежное. Воздух дрожал, как руки Иуды за столом, а самого Искариота нигде не было видно. Он не пошел с Иисусом для молитвы. Иуда оставил ларец с пожертвованием, оставил свой гиматий и маленький кусочек квасного хлеба на столе, оставил даже свою обувь и куда-то ушел, как только закрылась дверь. Иисус сложил свои смуглые руки в молитве, обращаясь к богу-отцу, пока ученики смотрели на него, будто раскаявшись. А Иуда, курчавый Иуда из Кариота, из желтой и сухой Иудеи, шел предавать Иисуса на смерть. Длинные тени разделили лицо Иуды надвое, они ложились на землю, будто масляные кляксы и застывали. Застывал и Иуда после каждого своего шага. – Прикажи мне остаться на месте, прикажи развернуться назад. Я искал его всю свою страшную жизнь и нашел! Твой Иуда нашел бога и теперь ты велишь отдать его тебе, отдать на небо, – в ночи слышалось, как плачет Иуда и руки его дрожат, – я нашел его, я полюбил его больше жизни , как ты любишь его! Так почему я не могу остановиться, почему ты велишь мне идти ? – подкашивались ноги Иуды, но он продолжал брести и плакать. В ночи среди трещания сверчков и шелеста оливковых ветвей билось сердце Иуды Искариота и рвалось наружу, раздробив его грудину. Господь не ответил Иуде, ни в этот раз, ни через час, ни через два, пока он умолял заставить его развернуться назад. Бог дал Иуде душу грешную, сердце черное, как уголь, а Христу он дал тайну, дал красоту и трепет, но не завидовал Иуда. Потому что любил. – Повели мне умереть сейчас, Боже мой, повели упасть замертво и стать едой лисицам и шакалам. Я больше не могу идти. – Иуда рухнул на колени, рыдал и рвал на себе кудрявые волосы. Глаза его черные застыли и уставились в землю. – Я останусь здесь, пусть живет мой Иисус Назарей, умрет только Иуда, грешный и курчавый Иуда, которому он даровал свои чудеса. Вместе с другими учениками Искариот исцелял больных и раненых, воскрешал мертвецов и кормил досыта бедолаг. А теперь совершенно один, на голой земле, испещренной мелкими трещинами, он желал умереть, нежели двигаться вперед. Однако спустя время он встал, отряхнул свой багровый хитон и двинулся к римлянам, чтобы обречь Иисуса на смерть. Потому что любил.

***

Гефсиманский сад уже горел огнем, озаряемый факелами и сталью. Его тишина ушла вместе с воинами, коие разыскивали Иисуса Назарея, поднимая ворохи пыли. Ветер принес на темное небо густые серые тучи, закрывшие полумесяц, похожий на серебристый серп, трепетно шуршала листва на оливковых деревьях. Гефсимания готова была пасть перед римлянами в доспехах, Иисус же напротив – неподвижно стоял среди учеников, которые безоружные бросались на воинов-язычников. Иуда был среди римлян и держал факел. Он смотрел на Фому, который вырывал голыми руками меч, смотрел на серьезного Матфея и смотрел на молодого Иоанна, чьи глаза были полны замешательства и страха. Иуда смотрел на Иисуса и в его груди расцветало горе, которое он был не в силах сдержать. – Кого я поцелую, тот и есть. Возьмите его! – Искариот стер последнюю свою слезу, которая вышла и застыла в одном из его дьявольских черных глаз. Он придвинулся к учителю среди прочих, преодолев расстояние между ними за несколько шагов. Иуда сжал зубы и скрипнул ими: – Радуйся, Равви! – он взял лицо Иисуса в руки, взглянув на него так близко, как мать смотрит в лицо своего младенца, знакомясь с тем, что породилось из её тела. Иуда поцеловал Христа в губы, и вместе с тем поцелуем он умер в первый раз.

КАЗНЬ

Прошли сутки с тех пор, как увели Иисуса на пытки к первосвященнику Каиафе. Иуда не спал и не ел. Тот Иуда, у которого нет отца и матери, глаза сатаньи, да сердце черное, как уголь. И сердце это крошится и грудь, в которой оно живет, идет трещинами, как земля в саду на Елеонской горе. Иуда из Кариота предал Иисуса за серебро, за тридцать монет, которые были ценою раба в вечном и золотом Риме. Посмеялся Анна над Иудою, кинул монеты в него и прогнал, сказав, что ничего более иудей не получит. А Иуде даже сребреники были не нужны, он спрятал их за старым колотым камнем, не держал их в руках, не пересчитывал. Иуда любил Христа больше жизни, так как же он мог предать его в угоду сребролюбию? Иуда обречен быть проклятым и порицаемым, а Иисус рожден быть богом на небе и не земле. Поцеловав Христа в Гефсимании среди олив, он принес себя в жертву, одним поцелуем неся ему спасение, как богу, а не как человеку. Так почему же больно Иуде? Почему же черное его сердце ноет, а не крошится в груди, почему душа его тоскует и скорбит, почему же не стало смысла, когда солнце встало и озарило желтые камни Иерусалима? Иуда откопал мешок с тридцатью серебряными монетами, и дыра под старым камнем выглядела, как могила. Про Иуду говорили, что он злой человек, что он корыстен и непонятно как прибился к Христу. Что он душу съедал сырой, как дьявол, что бог не любил Иуду и породил его в мир, чтобы тот страдал. Монеты белели в руках, а яма властвовала над Иудой, как смерть. В далеке разбегаясь, блеяли голодные козы, собаки рычали, а под камень заползал маленький черный скорпион. Красное солнце нагревало песок. Иуда подставил под его лучи свое лицо, чтобы согреть его, однако весь Иуда уже был в холодной власти смерти над ним. – Закатилось солнце, так-так, – прошептал Иуда, – не стало. Иуда злой человек – говорили про него, теперь называют его предателем. Так пусть зовут и дальше, пусть кличут сколько угодно их куцым душам. Искариот взял монеты в свои сухие смуглые руки и, повалив камень, встал и побрел на трясущихся ногах. А солнце грело бока блеющим козам и пекло собакам лающие морды. Как обычно, вечное и красное горело над песками желтой Иудеи.

***

По повелению Пилата Иисуса из Назарета вывели из дворца и поставили перед ним для суда. Иисус стоял окровавленный, с синими ногами и в терновом венце, который вонзался ему в лоб, как насмешка над ним и ранил. Как лавр, который пророс в нем, украсив его чело, словно царя человеческого. Иуда был там. Стоял у колонны и пил его глазами, прижатый солдатом. Иуда шептал: «осанна, осанна» – спаси же! «Он невинен, он бог мой» – думал Иуда , – « разве могут быть такими глупыми люди – не видеть, что Иисус лучший человек на земле? Что больше он, чем человек и будет править всеми ими? Не могут, точно не все! Он невинен, он бог мой ...Осанна, осанна – спаси его, спаси и сохрани!» Пилат поднял вверх круглый свой нежно-розовый подбородок, выбритый и помазанный маслом. Он смотрел на Христа, на того раненного и доброго, на того, кого Иуда любил больше своей жизни и больше его бога-отца. Пилат был ал, как римская знать, Иисус же – бледен и избит. – Итак, ты царь? – его тонкие мягкие губы поползли вниз. – Ты говоришь, что Я Царь. Я на то и родился и на то пришел в мир, чтобы свидетельствовать об истине; всякий, кто от истины, слушает Моего голоса. – Иисус хрипел и кашлял, хватаясь за свою грудину. Однако слова были верны ему. Иуда облегченно вздохнул, он должен был отдать Христа на небо, но видят же мудрые добрые люди Иудеи, что он невинен! Что Иисус царь им! Сейчас его и отпустят... – Что есть истина? – Пилат усмехнулся, потер свой розовый гладкий подбородок и вышел к народу. - Я не нахожу никакой вины в этом человеке, что вы привели ко мне. Иуда закрыл глаза, возрадовался и сердце его, что прежде крошилось, задышало и расцвело. Свершилось! Иисус невинен, сейчас его отпустят, отпустят к Иуде, к жизни! Толпа взревела, зарычала и завыла нечеловеческими голосами. – Убей! Убей! Казни! – они тянули кулаки в воздух и хватали его, – Отдай на смерть! Распни его, распни! Виновен! Люди были черны, подобно шторму. Они рвали глотки и толкали друг друга. – Распни! Убей его, убей! Иуда схватился за голову и кричал им: « Безумцы! Вы все безумцы! Он бог, он царь ваш и будет править вами!» Но толпа выла и стенала, толпа злилась и ликовала: « Убей его! Убей! На казнь!» Пилат слышал их. И Помолчав, с мгновение, повелел принести ему воды. «Осанна» Он омыл нарядные свои кисти в рубиновых перстнях, потер друг о друга короткие нежные пальцы, пухлые и розовые, как его подбородок. Пилат поднял руки из чаши, и вода стекла под его одежды по локтям. Он снова обратился к народу, который требовал казни: – Неповинен я в крови праведника этого! Смотрите вы. Народ у дворцовых стен был свиреп, так он зло ликовал и просил крови. Иуда стоял и не мог поверить, что Иисуса Назарея схватили солдаты под руки и вели к холму, похожему на череп. В народе тот так и называли – «лобное место». Иуда усмотрел, как мелькнули кожаные туфли Пилата прежде, чем скрыться. Искариот остался один, а Христос шёл среди улицы и нёс крест, увенчанный колючим венцом, на синих своих маленьких ногах. Народ кричал: «Распять его! Распять!» Мелькали желтые каменные плиты, над головами иудеев горело красное солнце. Иисуса вели на казнь солдаты, за ними шли люди со звериными мордами и твердили о смерти. *** Иисуса пригвоздили к его деревянному кресту. Вбивали сначала одну руку, потом вторую… затем обождали, чтобы вытереть кровь со старого молота. Иисус посмотрел направо и улыбнулся своей нежной грустной улыбкой: «Истинно говорю тебе, ныне будешь со мной в раю» и отпустил грехи Дисмасу-разбойнику, пока снова тупой ржавый гвоздь не вошел в христову мягкую синюю ногу. Тогда он вскрикнул и с креста раздалось над Голгофой: «Боже мой, боже мой, почему ты оставил меня?» «Как же так?» – думалось Иуде. – « Сын оставлен отцом, бог оставлен богом.» Иуда из Кариота считал о том, что это он на вершине горы распят и истекает кровью. Он ведь тоже отвергнут отцом своим и покинут создателем, оставлен скитаться по земле, потеряв веру во что-либо. Это Иуда, а не его Иисус Назарей заслуживает казни, это Иуда должен быть предан! У подножия креста плакали женщины. Возможно одна из тех была их Магдалиной или была матерью Христа. Все реже слышались вопли «Убей», теперь воздух пах солью от чужих слез. И сердце Иуды черное, как уголь, подлое и злое перестало биться. «Подлое! Подлое! – думалось Иуде, – ты должен был отдать его на небо! Так что же ты плачешь, что же скорбишь? Подлое, злое сердце … Почему же так больно Иуде, почему же он продолжает петь осанну сыну Давидову. «Осанна! Осанна!» – жалобно хрипел Иуда. – Отче! В руки твои предаю я дух мой! – провозгласил Иисус и поник головою. Свершилось! Вместе со смертью Христа Иуда умер во второй раз.

ПОВЕШЕНИЕ

– Да что вы мне сказали если бы знали кого отдали на казнь? Он невинен, – говорил Иуда Искариот, – он бог ваш и будет править всеми земными тварями. Царству его не будет конца – Ты, видно, слаб умом, – ответил ему Каифа и потянулся к палке для битья. уходи. Уходи, пока не забили тебя до смерти, как вчерашнего галилеянина. Кем он был тебе? – Я любил его, – ответил ему Иуда и закрыл кудрявую голову руками, – как бога, как царя моего. – И впрямь слабоумный, ты же предал его, Иуда предатель – Иуда предатель, – вторил ему старый седой Анна, в нарядных одеждах, как у жениха. – Вы говорите, будто все Вы знаете! Это вы глупцы и глаза ваши застилает пепел! И сердце Иуды чёрное и хрупкое заныло и заскорбило. – Он невинен, я соврал вам! Подлый Иуда предатель – злой человек! – Иуда упал перед Анной и поцеловал его сухие руки, испещренные морщинами, как земля на Елеонской горе, что полнилась трещинами. Тебе дали денег, предатель, – Анна говорил с Иудой, как с чем-то низменным, разминая кисти рук. – Возьми себе кувшин вина, либо пойди и купи рабыню. Тридцати монет тебе хватит на рабыню, а про Иисуса Галилеянина забудь. Он мертв и похоронен. И не бог он, раз умер. Боги бессмертны, Иуда Предатель. – Я слышал Иуда из Кариота мудрый человек – теперь же вижу, что это шутка, – Каифа усмехнулся и снова потянулся к палкам, чтобы выгнать его. Иуда забрал деньги и бросился прочь под мерзкое гоготание Каиафы. В храме выл ветер и приносил сор, да песок. Там преломлялись лучи вдоль его белых стен, у которых сидел Иуда Предатель. Он держал серебряники, пересчитывал их и сбивался, начиная считать заново. Искариот не молился и больше не думал об Иисусе, который ушел от него. Иуда уже давно не ел и не чувствовал голода. Он снова сбился и начал считать заново, потом рассердился, нахмурил чёрные брови и бросил монеты на пол храма. Затем вышел из него. Монеты продолжали катиться и звенеть по камням, пока Иуда уходил. Звон отдавался веселым эхом и провожал Иуду. Сломленного, пустого и сутулого Иуду из Кариота. « Слышишь монеты звенят – это идет курчавый иудей, который несет ларец за Христом. Глаза его сатаньи лижут сердце и съедают душу сырой, теперь он Иуда Предатель, а не Иисусов казначей.» – говорили голоса из ниоткуда. – Мертв он, мёртв уже Иуда Искариот...мёртв и похоронен вместе с Христом , вместе с богом его, – говорил Иуда и рот его ныл от жажды и ворохов пыли. – Кто убил Иуду Предателя ? – спрашивал ветер. – Он сам, – ответил Иуда и сделал еще шаг на нетвердых ногах. Прозрачный и безобразный он шел к одному старому дереву на горе, которое облюбовал. – Настанет день, когда Иисус спустится с неба, поцелует Иуду в ответ и мир обретет покой и спасение. Иисус возвратится в дом к своей безутешной матери и сотворит очередное чудо...Его восславят навечно, как бога и как земного царя, как спасителя. Он вернется на землю и станет благодарить Иуду из Кариота, курчавого иудея, который считал пожертвования добрых людей. « Он был невинен» – снова подумал Искариот, – «его предали смерти». Кипарисы дрожали и склонялись на ветру ближе к земле. Голубая блестящая нектарница села на ветку, клюнула паука и защебетала. За ней защебетали и другие птицы. Под их пение Иуда Искариот смастерил петлю, залез в нее и удавился. Так он умер в третий раз, повиснув, как тряпичная кукла, над Иерусалимом. Прошло время, когда предателя раздутого и гниющего нашли под палящим солнцем. Его бросили в канаву, куда сваливали всех беспризорников и привалили рыхлой землей, чтобы не хоронить. Это было на третий день после распятия Христа, однако никто не воскрес и не совершил чудо. А солнце горело над Иерусалимом, круглое и красное. Оно пекло морды собакам и накаляло камни скорбящей Иудеи. Незыблемо.