Чужое лицо

— Почему ты так и не вернулся за мной? Юэ Цинъюань не знает. Он не знает даже, кто это. Он смотрит в злые, темные глаза, на родинку у виска, на свои руки, сжатые на ножнах, и не может ответить. Перед ним ребенок. Брошенный, маленький, голодный ребенок, похожий на его брата, с уставшими взрослыми глазами, по подбородок в остывшей крови. Он слышит тяжелое дыхание и как взрывается чужой сигнальный огонь. Как кричат в отдалении ученики. Как Система механически гудит над ухом напоминанием, угрозой. И все, что в нем есть, — желание прижать этого ребенка к груди и закрыть от всего мира. Согреть и не дать погаснуть огню остывшего прошлого, холодного трупа. — Что ж ты молчишь? — спрашивает мальчик. — Я жду. Я прождал столько лет — готов подождать еще немного. Юэ Цинъюань открывает рот и закрывает снова. От боли немеет язык, и сердце слишком большое, давящее в груди. Он не знает. Брат не рассказывал ни о чем подобном. Может, в этой поганой книжке и не было ничего о них, о злодеях. А Система только и ждет неверного слова, чтобы стянуть с него шкуру, засунуть в цикличный кошмар до тех пор, пока он не забудет свое имя. Юэ Цинъюаню хочется, чтобы была причина. Чтобы было что-то важное, чтобы не пришлось принимать, что он бросил этого ребенка одного, в крови и холоде. Чтобы человек с лицом его брата не смотрел на него так. Но он не может врать, не этим глазам, и не знает правды. Не смеет оправдаться. Только открывает и закрывает рот, как рыба, выброшенная на берег. — Прости, — говорит он не своим голосом, тише, чем шуршит на ветру трава, и едва не давится комом. — Прости да прости, — передразнивает мальчик. — Только и знаешь, что твердить одно и то же. От твоих извинений мне никакого проку. Он так похож на брата, что это больно. Юэ Цинъюань глотает себя, все невысказанные слова и непроступившие слезы. Бьет мысленно по рукам, тянущимся навстречу — обнять, спрятать под ребрами, затолкать, где еще слышно, как бьется полумертвое сердце, как оно говорит обо всем, о чем Юэ Цинъюань не может. Глотает и выдавливает улыбку, пытаясь убедить сначала себя, потом ребенка с лицом брата и госпожу Чан, что Цинцзину не помешает новый ученик. Конечно не помешает: Юэ Цинъюаню придется позаботиться об этом. А мальчик-то талантлив и пока еще мальчик, не совсем юноша, не совсем опоздал. Он глотает «пожалуйста» и лезущий из груди жалостливо высокий тон, делает из этого проект, предложение, взаимовыгодное соглашение, потому что он — дипломат, первый ученик Цюндин, когда-то наследник семейного бизнеса. Юэ Цинъюань сам не мальчишка, чтобы теряться, чтобы за него просили и решали; у него давно нет этого права. Госпожа Чан ему обязана своим местом мастера зала Цинцзин, расположением Лорда Пика. И да, шишу ей благоволит — лучше кандидата не сыскать. Юэ Цинъюань и подумать не может, чтобы просить кого-то с Цюндин. Кому, как не его воспитаннику, знать, что с воспитанниками первого пика договариваться себе дороже? Они ведь и учителю донесут. А ему никак нельзя. Не сразу. Не сейчас. Учитель будет пуще ругаться, что узнал об этом от постороннего, что Юэ Цинъюань провернул подобное за его спиной, что молчал так долго. Но всяко лучше, чем сейчас, когда он не заработал обратно свой титул. А потерять титул — равно потерять любую ценность в глазах шиди, собственноручно пригласить вытравить из школы. Юэ Цинъюань уже готовит оправдание, нужные слухи, правильную правду. Этот ребенок спас жизнь ему, номинально наследнику Цанцюн, и сохранил репутацию, промолчав, что тот позволил себе попасть в беду; он убил У Янцзы, за чью голову назначена награда. Он достоин того, чтобы его спасали. Чтобы с этим оправданием его мог спасти Юэ Цинъюань из личных побуждений. Хуже Линси ничего не будет из того, на что способен учитель, если Юэ Цинъюань успеет доказать свою ценность. Хуже Системы — тем более. Он не уверен, что осталось, что терять. Но Система грозится, что ребенок должен попасть на Цинцзин, иначе… Юэ Цинъюань не готов на не «иначе». Юэ Цинъюань безбожно слаб. — Дашисюн! — Юэ Цинъюань замирает. Поворачивается, как в замедленной съемке, и выдыхает только тогда, когда видит Лю Цингэ. — Юэ-шисюн, поздравляю. Он хлопает Юэ Цинъюаня по плечу. Ах да, первое место. Юэ Цинъюань, правда, может думать только о том, что в нескольких метрах от них его палатка, а в палатке — мальчик, которого никто не должен увидеть. Даже если с Лю Цингэ проще, ведь это не цюндинский цыпленок, который читает мысли по складке между бровей и поджатым плечам, он все равно настойчив и не всегда предсказуем. Юэ Цинъюань не чувствует себя в безопасности. — Спасибо. Лю-шиди тоже превосходно показал себя, — выдавливает он, чтобы быть вежливым. Слова плохо собираются во рту, с тех пор как он едва собрал себя в пещерах. — Этот шисюн… немного занят, у Лю-шиди что-то срочное? — Шисюн обещал поединок, — конечно, это спарринг. Он отвлечет Лю Цингэ, и Юэ Цинъюань никогда не любил расстраивать шиди, этот кусочек разрушительной искренности, попавший в его паутину. Но тогда палатка останется без присмотра, а его брат- ребенок один. — Неужели Лю-шиди полон сил даже после собрания и готов сразиться прямо сейчас? — только после Юэ Цинъюань понимает, как плохо это звучит. Это оскорбление, претензия, что Лю Цингэ не выложился на полную. Но, наверное, он не увидит намека, которого не было. Юэ Цинъюань добавляет на всякий случай: — К сожалению, этот шисюн не так удивителен, — и еще немного: — Я устал. Слишком честно. Переборщил. Он сглатывает вязкую слюну и подтягивает винтики в улыбке. Лю Цингэ все равно косится. Что-то в нем есть такое, что позволяет ему почти всегда видеть, когда Юэ Цинъюань лжет, что-то, что всегда дает сбежать. Смотрит, не догоняя, не говоря. …Ребенок ждет его в палатке, на циновке, кутая острые плечи в ханьфу с чужого плеча. Он отбрасывает его сразу же, как замечает Юэ Цинъюаня, и вскакивает на ноги. — Сяо Цзю… — выдыхает он сам собой; так, должно быть, зовут этого ребенка. Это так очевидно, так глупо и знакомо. Только Юэ Цинъюань никогда не звал так своего брата. — Нагулялся со своими шиди? — шипит сяо Цзю, взяв его за отвороты, а сам мелко трясется, только за них и держась. — Всем похвастался, какой ты хороший? Может, и мне расскажешь, какой ты герой и что я, как всегда, все неправильно понял? Юэ Цинъюань медленно кладет руки поверх его. Они холодные, маленькие. Он хочет быть птицей-матерью, чтобы мочь накормить взъерошенного птенца из своего клюва, потому что сяо Цзю катастрофически бледен и худ. Вместо этого Юэ Цинъюань помогает ему полулечь на циновку и садится на землю подле, положив руки на колени. Он снова на уроке у учителя Вана, и голова пуста, как чистый лист, даже если он зубрил учебники всю ночь, и на губы наползает глупая, нервная улыбка, которая делает лишь хуже. — Позволь Ци-гэ обработать раны? — спрашивает Юэ Цинъюань и читает по глазам, как сражаются в сяо Цзю чувства и доводы. Конечно, выгода побеждает. Брат всегда был таким. Сяо Цзю дергается, зажимается и шипит, как уличный кот, впивается обломанными ногтями в ладони, когда мазь прижигает раны. Юэ Цинъюань разжимает кулаки, подменяет его руки своими, ждет. Один, два, три… Система всплывает предупреждением. Юэ Цинъюань не сопротивлялся бы сяо Цзю так долго, даже ради его блага, и он отступает. Собирает лекарства и остатки бинтов в цянькунь, чтобы занять себя чем-нибудь и не смотреть на сяо Цзю, не смотреть на своего брата, не вспоминать ни о чем. Сяо Цзю слишком умен. Конечно, он замечает. Это превращается в очередной односторонний спор, но Юэ Цинъюань не чувствует гордости и превосходства оттого, что не отвечает на провокацию, как учили. Потому что это не он — он трясет прутья клетки внутри и срывает голос, а Система молчит, потягивая уголки губ и глаз до улыбки. «Нельзя,» — говорит она, и никогда «можно».