I’m scared

Имел ли я право быть здесь? Нет. Никто не дал мне такого права. Я — существо, выкованное из ночного дыма и древних запретов, и всё же сейчас  я стою над её телом, сжимаю в ладонях её окровавленное лицо так, как прикладывают печать к последнему письму, как будто удержание может вернуть её дыхание. Кровь тёкла по кончику её подбородка, холодная и жгучая одновременно, и в ней отражался мой мир — тот самый мир, который потерял цвета в тот самый миг, когда она перестала смотреть на меня живыми глазами. Я называл её ведьмочкой не из насмешки — это было признание. Она околдовывала меня своей обыденной добротой, смехом, который казался мне чудом, и взглядом, где я видел не демона, а нечто почти человеческое — достойное любви и утешения. Она пришла в дверь нашего агентства, и свет её души промчался по мрачным углам моего существования, как вода по иссохшей земле. Я узнавал это — чувствовал, как хрупкие нити привязанности натягиваются между нами — и, предавая себя, лгал ей, лгал так часто и так легко, что слова превратились в оболочки без смысла: «Не бойся. Я с тобой». И когда небеса отняли её, когда яд прошёлся по её венам и забрал тепло, я был не там. Я не видел, как её тело свело судорогой, не слышал её последний вздох. Я узнал об этом позже, увидел её уже мёртвой, и только тогда узнал весь ужас собственной бессильности — бессильности существа, которому запрещено идти против предначертанного. Я — демон, но даже мне не дано разорвать цепи смерти. Я повиновался приказу, отступил, позволил им сделать с ней то, что угодно, — и за это меня хватало на тысячи согнутых спин и тысячи шипящих клятв, но не на оправдание. Когда я поднял её, её тело было легче, чем я ожидал — но в этой лёгкости было не облегчение, а обманчивое пустое эхо всего, что мы не успели сказать. Её кожа была холодна, как фарфор, и я помню, как пальцы мои натыкались на тонкие кости её запястья, как будто искали опору для вопроса, ответа. Темные волосы рассыпались по мокрой земле, смешались с дождём и пеплом, и мне показалось, что в тех локонах затерялись все наши разговоры, все обещания. Я сжал её так, будто мог бы втиснуть время обратно в её грудь, как стеклянную шкатулку, запечатать ту мелодию жизни, которая однажды изменила мою вечность. Я видел его — Сомнуса. Моя руку дрогнула, когда я хотел отомстить, хотел положить конец тому, кто отнял её. И в тот миг, когда металл моего гнева коснулся его, я увидел её за его спиной. Она стояла с глазами, полными боли и молчания, с руками, что безуспешно тянулись к его предплечьям, и в губах её было простое, безмолвное «нет». Это «нет» было, как приговор и как благословение одновременно — оно остановило меня, будто кто-то вытащил держатель моего сердца и положил его передо мной, чтобы я видел, что без неё я — пустой сосуд. Я упал на колени и плакал не по ней только — я плакал по себе, по той части, которая была человеком благодаря ей и умерла вместе с её последним взглядом. Семьдесят два голоса в моей голове, тот хоровод шёпотов, приказов, соблазнов, что сопровождал меня через века, вдруг стихли. Они замолкли не от страха, а от удивления, даже тьма, которой я привык управлять, с подчёркнутой вежливостью сделала шаг назад. Тишина растянулась, как полотно, и с каждой её ниткой я чувствовал, как уходит часть моей сущности. Я, что привык ссориться с судьбами и заключать сделки на краю вечности, ощутил беспомощность, более разрушительную, чем любое проклятие.  Я желал смерти себе — не потому что она избавила бы мир от демона, а потому что без неё жить казалось предательством её памяти. Я представил, как исчезаю, как стираюсь из зеркал и летописей, как не остаётся никого, кто вспомнил бы её улыбку. Но внутри, где ещё теплится то, что когда-то могло называться совестью, возник её голос — не словами, а воспоминанием: она хотела, чтобы я жил.  — Кладите цветы, — будто бы шептала она мне из мест, где нет уже боли. И это одно, простое желание стало светом, который заставил меня оттолкнуться от края.  Я поклялся, что принесу ей цветы. Я бы заключил тысячи договоров с низшими душами, склонил клятвами самые тёмные кошмары, лишь бы одна белая роза оказалась на её могиле. Я вижу себя скованным в цепях и всё равно несущим на руках этот цветок. Я вижу свой взгляд, устремлённый на памятник, где её имя будет вырезано кривыми буквами, но сверху его будет покрывать один нежный лепесток. Это унижение и спасение одновременно — унижение, потому что я, демон, становлюсь посмешищем ради памяти о смертной; спасение, потому что через эту простую привычку воздать честь я ещё сохраняю крошечную нить человечности. Дождь не переставал лить. Он бил по моему лицу так, как будто и небо само плачет над ней. Мокрые капли смешивались с кровью и пеплом, с моими слезами, их вкус на губах был горьким и знакомым — горечь сожаления и пепел упущенных возможностей. Природа, казалось, оплакивала её вместе со мной: листья дрожали, как пальцы, и ветер нёс её имя, теряя его на своём пути в никуда. Я положил её на землю снова, осторожно, как кладут книгу, которую никто не должен разрушить. Я прикрыл глаза рукой и шепнул то, что не мог сказать при жизни:  — Я был слаб. Я был трус. Я предал. Прости. — Эти слова — не исцеляющие заклинания, не обещания реванша. Это признание, которое, быть может, станет искрой для того, чтобы я не растерялся окончательно. Я не смогу вернуть её дыхание. Я не смогу вернуть её смех. Но я могу хранить это пепелище памяти. Я смогу каждую ночь приходить и класть по одному цветку, даже если придётся выторговать их у самых низменных существ. Возможно, это жалкая плата. Возможно, это капля в океане моей вины. Но уже сейчас, прижав её холодную руку к своей щеке, я почувствовал, что оставить её в небытии было бы хуже любой пытки. Пусть мой путь станет крестом — пусть он будет длинным, тяжелым и полным шрамов. Пусть мои голоса не возвращаются никогда, пусть их тишина будет напоминанием о том, что было важнее силы — человечность, которую она пробудила во мне. Я — демон по природе и выбору окружения, но в этот голос ночи, когда дождь смывает следы и земля принимает её тело, я обещаю: пока я дышу хоть в одной из моих вечностей, пока в моей груди бьётся хоть одна дрожащая искра, я не забуду её. Я принесу ей цветы. Я буду стоять у её могилы и говорить с ней. И если можно вернуть лишь одно мгновение — её смех, её взгляд — то я отдам за него тысячу вечностей. И оттого, я — израненный и снаружи, и внутри — побрел в сторону развалин нашего агентства. Земля под ногами была усыпана трупами ангелов и демонов; крылья слипались с грязью, рога ломались о щебень, и этот ужасный ковер из тел шел подо мной, как осыпающаяся тропа. Я шёл, как корабль, что, обойдя камни и мелководья, ищет свет маяка; и маяком для меня была мастерская — наше маленькое приютное пламя, где она сидела бы на кожаном диване, где она смеялась бы, щурилась бы, где её пальцы гладили бы ткань и называли бы мою нелепую работу по имени. Мне казалось, что она ждёт. Мне хотелось верить в это так сильно, что я мог чувствовать её запах — смесь мыла и цитруса, тёплых нитей и парфюма, — даже когда над головой висела только сажа и ливень. Сзади послышался шорох. Я не обернулся  сразу. Он подошёл тихо, почти так же, как всегда приходил, когда все уже разошлись — Микаэль. Его глаза были впавшими, окружённые тёмными синяками, ссадины исцарапали лицо, и в них читалось только одно слово: «прости». Он сказал это беззвучно, губами, и голос его утонул в громе дождя. Я отмахнулся от него. Я прихрамывал, и мне было не до извинений; мне не нужны были эти пустые, а может быть и не пустые «прости». Как я могу простить чужое «прости», если не простил себя? Как мне сказать «я прощаю» тому, кто отнял у меня её? Эти слова были не для меня — они были для неё, но её уже не было, и потому они звучали так же бессмысленно, как эхо в пустой комнате. Я пнул окровавленный камень. Тупая боль в ноге не смогла сравниться с той, что грызла меня изнутри. Лаковые туфли, которые когда-то блистели, теперь были исцарапаны и испачканы, я усмехнулся — истерический, глухой смешок вырывался из самой трещины сердца. Мне вдруг стало страшно: я подумал, что Одри оставила меня. Но тут же понял — это не она, похоже, мы её сломали. Мы — наше агентство, мы — начальство, мы — я сам — играли с ней, примеряя на ней наши прихоти, а затем бросили куклу в урну под названием гроб. Осознание этого было как холодный нож: она не ушла — её вынесли, её положили, её похоронили наши же руки. Дрожащими пальцами, не взирая на боль, я стал разгребать руины. Пепел опалял кожу, а дождь делал из бумаги кашу, но среди этой грязи, среди катышей копоти и схваченной крови, я нашёл их — мои эскизы. Тонкие листы, в смазанных линиях которых жило всё, что я хотел ей показать: платья с запахом моря, корсеты, что обнимали бы её как обещание, юбки, в которых она могла бы закружиться и смеяться. На бумаге всё ещё были пометки от моих карандашей, пятна чернил и маленькие пометы — «сделать легче», «добавить кружева», «для Одри». Бумага была мокрая от дождя и пахла её волосами — я мог ошибаться, но мне так казалось. Я упал на колени и прижал эти листы к себе. Бумага впитала мою слюну и мои слёзы; я разорвал их в руке, но не смог не думать о каждом штрихе как о последнем подарке, который я мог ей сделать. И я начал шить прямо там, в завалах. Не было стола, не было машин — только я и мои руки, и обрывки ткани. Я вытянул из-под груды один рулон — раньше он стоял в витрине: чёрный сатин, тонкий как ночь; под ним лежал слой тончайшего шифона, белого, как траурная свеча. Я вспомнил, как она в последний раз прикоснулась к шифону, смеялась и говорила, что ткань похожа на облако. Теперь это облако должно было стать её покровом. Я вытащил из кармана старую иглу, которой когда-то подшивал манжеты, натянул нитку — та была толща, пропитанная воском, чтобы не рвалась. Я положил эскиз рядом и начал. Каждый стежок был признанием. Игла входила в ткань, выходила, таила в себе мою немоту. Я шила, и это было хуже, чем клятва мести: это было покаянием, а покаяние — занятие труднее всякого гнева. Порой я утыкал иглу сильнее, чем нужно, и кровь из пальца мазала белый шифон; я не отбирал её — она стала частью платья, как память стала частью меня. Я шёл швом по краю юбки, и каждый сантиметр — это был сантиметр, возвращённый из небытия: я вшивал в подгиб кусочек её улыбки, завязку, которую она любила держать между пальцами; я нашивал карман, где раньше хранила заметки и сухую ромашку. Микаэль нашёл лампу. Она была старая, латунная, с трещиной в стекле; внутри поблескивало масло, и когда он зажёг фитиль, огонёк засосал тьму и выплюнул тёплый, взъерошенный свет. Он держал лампу дрожащими руками, поднимая её так, чтобы пламя не касалось ткани — его чёрные ногти покачивались, глаза светились от стыда и страха одновременно. Этот маленький круг света стал нашим миром; в нём виднелись нитки, игла, контур шитья. Микаэль стоял неподвижно, как сторож, и в руках его лампа была не просто светильником — это была свеча у могилы, знак признания. Кассиэль сел рядом на обломок колонны и помогал мне чистить ткань. У него были перчатки, или, по крайней мере, он пытался не пачкать ладони в крови. Он брал мягкую щёточку и выметал с шифона пепел, осторожно, будто оттирая воспоминание. Его движения были методичны; он не говорил, но его присутствие было как ровный метроном — без него я, возможно, сошёл бы с ума. Временами он опускал лицо и шептал молитву или скорбную считалочку — я не понимал слов, но чувствовал, как они успокаивают ткань, как будто это возможно. Фелония рыскала по завалам в поисках украшений Одри. Её пальцы лезли в щели и щели, отрывали куски мебели, поднимали и вновь опускали грубые каменные обломки. Она копалась в крошках и осколках и наконец нашла — тонкую цепочку с кулоном в виде маленького листа, матовая серебристая заколка с перламутром, одна серьёзная серьга без пары. Когда я увидел кулон, внутри него лежал ватный фрагмент — какая-то фотография, маленькое изображение, едва различимое. Фелония поднес украшения к свету лампы; она плакала тихо, но молча, и её глаза блестели, как нажжённый металл. Рафаил нашёл разбитую скрипку. Она была растрескавшейся, с вырванной декой и покорёженным грифом; струны висели, как забытые судьбы. Он сел на обломке пола и попытался провести смычком по одной натянутой струне. Звук вырвался тонкий, как скрежет стекла, и тут же затух. Рафаил не сдавался: он подстроил ладонь, прижал смычок по-особенному — и вдруг, из того поблекшего корпуса, вырвалась мелодия, кряхтя и кашляя, но всё равно — мелодия. Она не была музыкой в общепринятом смысле; это была речь, обращённая к нам, к платью, к её имени. Струна визжала, и я услышал в ней то, что называлось прошлой жизнью — вкрапление смеха, слово «одри», как бы между нот. Мы шили всю ночь. Пламя лампы плясало, дождь бился в щели крыши и приносил запах сырой земли. Я шил, а остальные делали своё: кто-то подавал иголки, кто-то чистил края, кто-то искал мелочи. Мы не могли вернуть её, но могли обнять память. Каждая петля стежка была крошечным обещанием: не забыть, хранить, не дать ей уйти в прах без имени. Платье вышло странным — белый слой под чёрным, и вшитые нитки золотого шитья, где-то пряталась красная нить. Оно было не только трауром, оно было историей — нашей вины и нашей любви, сшитой из обрывков и сожалений. Когда я поднёс готовое платье к лампе, оно плавно ловил свет и казался одновременно и святыней, и обвинением. Я положил его аккуратно на её ещё тёплую грудь — или, по крайней мере, туда, где я помнил её. Рафаил сыграл ещё раз — уже не разбитой скрипкой, а голосом, чище и страшнее. Фелония положила кулон в его ладонь, а Кассиэль закрыл глаза и шёпотом произнёс слово, которое могло быть благословением или проклятием, я не знаю. Я шил похоронное платье для неё прямо среди руин, и в каждом стежке я отдавал ей часть своего бесконечного срока. Я, демон, шью платье ангела. И пока я шью — пока мы держим лампу, чистим ткань, ищем украшения и мучительно извлекаем звук из разбитой скрипки — я чувствую, что ещё можно что-то исправить. Не вернуть, нет. Но хотя бы оставить след. Пусть этот шов будет тем, что останется от нас — доказательством того, что даже за тысячи лет, даже в душе, где жили семьдесят два голоса, нашлось место для одного маленького человеческого «люблю». Я омывал её тело дрожащими руками, как будто прикосновение к холодной коже могло обжечь сильнее любого огня ада. Вода в медном тазу быстро темнела от крови и пепла, но я снова и снова макал тряпицу, осторожно проводил ею по её лицу, по шее, по хрупким плечам. Каждый жест был не заботой — мольбой: будто если смыть грязь и кровь, я смогу вернуть ей дыхание. Я вытирал её пальцы, маленькие и тонкие, которые когда-то ловко перебирали страницы книг, которые цеплялись за край моего рукава, когда ей было страшно. Теперь они лежали неподвижно, и я боялся согнуть хоть один, чтобы не сломать. Я переодевал её в платье, которое сшил в руинах. Ткань мягко ложилась на её тело, шуршала о кожу, как шелест травы под ветром. Я поправлял складки, расправлял рукава, завязывал тесёмки — медленно, словно каждый узел был последним узлом в моей душе. Белый шифон светился на её груди, чёрный сатин обнимал её так, как я больше никогда не смогу. Я заправлял за ухо пряди её волос, расчёсывал их пальцами, пока они не засияли, как раньше, когда она смеялась и не позволяла мне к ним прикасаться. Я одевал её и вспоминал — как она бегала по мастерской и хохотала над моими чертежами, как морщила нос, когда я называл её «ведьмочкой», как прижимала к щеке мои ткани, будто это были драгоценности, и говорила: «Неужели это для меня?» Гроб стоял усыпанный живыми розами без единого шипа. Их аромат заполнял комнату, смешиваясь с запахом воска и мокрой земли. Я опустил её тело в гроб так осторожно, словно боялся, что она проснётся от лишнего движения. Платье сияло среди белых и алых лепестков, будто сама природа прятала её в объятиях. Я наклонился и поцеловал её лицо — холодное, но всё ещё прекрасное. Слёзы мои падали на её губы, и я чувствовал себя предателем, потому что эти слёзы должны были быть раньше, должны были быть там, когда она жила. Я сел рядом и взял её за руку. Она была ледяной, но я сжимал её, будто мог согреть. Я молил, шептал, умолял — «вернись», «прошу», «я отдам всё». Я повторял эти слова снова и снова, пока голос мой не стал хриплым, пока пальцы не свело судорогой. Я говорил небесам: заберите мою силу, мои бессмертные века, мои голоса, мою саму суть — только дайте ей вдохнуть. Я готов был продать себя в рабство, заключить вечную сделку, стать ничем — лишь бы она открыла глаза. Тысячу раз я умирал в мыслях, тысячу раз отдавал себя в руки тем, кто выше и ниже меня, и тысячу раз понимал: никто не слушает. Микаэль положил руку мне на плечо, Фелония молча передала гвоздь. Кассиэль держал крышку, Рафаил выпрямил тело. Я собрал волю в кулак — не для себя, для неё. Сухие удары молотка отдавались в моём сердце, каждый стук был как похоронный звон по моей душе. Доски сходились, закрывая её лицо, и с каждым ударом я чувствовал, как часть меня навсегда остаётся там, под крышкой, среди роз, среди шёлка, среди тишины. И всё же я стоял рядом. Я позволил им заколотить гроб вместе со мной. Потому что если бы я остался сидеть рядом, сжимая её руку, я никогда бы не отпустил. А она, моя ведьмочка, хотела бы, чтобы я отпустил, даже если я сам разрушен. Но, о боги, если бы была хоть искра возможности… хоть одна сделка… хоть одно «да» в ответ на мою мольбу… я отдал бы всё. Всё, кроме её самой.