Мой милый секретарь

Утро не имело права быть таким светлым. Солнечные лучи пробивались сквозь неплотно задернутые шторы, падая на пол и чемодан у двери. Просыпаться было пыткой. Будильник звенел настойчиво, будто высмеивал состояние Юнги. Голова гудела, глаза отказывались открываться, тело казалось налитым свинцом. Юнги долго лежал, неподвижно уткнувшись в подушку, и думал, что проще было бы не вставать вовсе. Ночь не принесла ему сна, только обрывки мыслей. Снова и снова возвращался разговор с Хосоком. Грубый, откровенный, но до боли правдивый. Юнги зажмурился, будто хотел вытеснить из памяти эти пошлые слова, но они возвращались упрямо, в разных интонациях, с разным смехом, и всякий раз в голове вставал не абстрактный образ, а слишком конкретный. Тэхён со своей наивной улыбкой, с привычной пачкой бумаг в руках, с теми самыми губами, которые Юнги теперь не мог перестать представлять. Он резко перевернулся на спину и уставился в потолок. Сердце билось неровно, а мысли кружились, как назойливые мухи. — Я не имею права. Он повторял себе это снова и снова. И вчера в такси, и дома, и сейчас, в это слишком яркое утро. Он – директор, он несет ответственность за компанию, за людей, за самого Тэхёна в конце концов. Все, что у него есть – это работа, на ней он и женат. И шаг в сторону будет означать только разрушение. Но сердце все равно упорно делало вид, что не слышит этих доводов. Он сел на кровати, тяжело вдохнул. Комната была тихой, но в этой тишине звенело эхо ночного бара: смех Хосока, хрипловатый голос Чонгука, звон бокалов. И снова тот самый вопрос, слишком наглый, слишком прямой: «сколько раз ты дрочил на своего секретаря?» Юнги сжал кулаки. Лицо вспыхнуло жаром от раздражения, от смущения, от того, что ответ на этот вопрос существовал. И он был правдой, в которой Юнги боялся признаться. Он не должен. Он не имеет права. Тэхён слишком чистый, а Юнги… Мысли медленно разрывали его на части, пока он поднимался на ноги и шел к чемодану у двери. Все было готово к поездке: документы, костюм, билеты. Все, кроме него самого. Телефон завибрировал на тумбочке. Юнги почти не хотел смотреть, но привычка победила. И именно это стало ударом под дых. Секретарь Ким Тэхён: Саджан-ним, хорошего полета! ✈️🍫 Надеюсь, что не сильно устанете! 💙 Простые слова. Пара смайликов, будто поставленных наугад. Но Юнги чувствовал, как внутри что-то предательски дрогнуло. Теплая, невинная, искренняя улыбка возникла перед глазами так ясно, словно Тэхён стоял прямо здесь. Юнги даже позволил себе секундное тепло на лице. Секундную улыбку. Секундное «а что, если…», но тут же все оборвал. Стер с губ даже намек на выражение чувств, снова вернув холодный взгляд: не сметь додумывать. Это просто забота. Просто секретарь вежливо написал начальнику. Ни больше, ни меньше. Пальцы набрали ответ:

Мин Юнги:

Спасибо. Будь на месте к моему возвращению.

Холодно. Сухо. Без лишнего. Еще какое-то время он смотрел на экран, словно надеялся, что появится новое уведомление, но телефон остался молчаливым. Тишина снова воцарилась в комнате. Юнги сунул устройство в карман, взял чемодан и остановился на пороге. Глубоко вдохнул, будто входил не в утро, а в очередную битву. Сегодня снова предстояло быть холодным директором, а то, что внутри него все еще билось запрещенное чувство, он намеревался спрятать так же глубоко, как прятал всегда. Дни во Франции текли стремительно и однообразно. Париж, каким бы прекрасным его не считали туристы, для Юнги всегда оставался в первую очередь городом переговоров, контрактов и бесконечных встреч. Дни начинались с звонков и совещаний, продолжались официальными приемами, заканчивались ужинами, на которых он должен был улыбаться и кивать, даже если сил уже не оставалось. Эти дни были заполнены людьми: партнерами, инвесторами, коллегами. В гостинице его ждали папки с документами, новые отчеты, корректировки расписания. У него не было времени на тишину, не было времени даже на себя. И это, пожалуй, было единственным спасением. В рабочем шуме, в рутине, в этой бесконечной суете ему удавалось отодвигать на задний план мысли о секретаре. Он ловил себя на том, что почти не вспоминает Тэхёна. Почти. Иногда, проходя мимо витрин с шоколадом, Юнги невольно задерживал взгляд. Иногда, на обеде с французскими партнерами, его забавляли неуместные ассоциации: в одном из гостей он вдруг увидел ту же улыбку, ту же мягкость во взгляде, и тут же раздраженно отвел глаза. По вечерам, когда он возвращался в номер и снимал галстук, оставался один на один с собой, его накрывало. В пустой комнате, среди белых простыней и запаха дешевого гостиничного кондиционера, он думал, что в Сеуле его ждет не только компания и дела, но и чей-то искренний, почти детский взгляд. Но стоило звонку на завтраке или новой папке документов оказаться в руках, эти мысли снова прятались глубоко. Туда, где их никто не видел. Юнги работал. Работал так, будто от этого зависело все его существование. И в эти дни он действительно напоминал того самого «женатого на работе» человека, каким всегда себя считал. Холодного, собранного, сосредоточенного. Возвращение в Сеул случилось ранним утром. Самолет мягко приземлился, и город встретил его влажным, серым небом. В аэропорту все было привычно: багаж, водители, короткие кивки. Юнги снова оказался в своей стихии. Когда машина остановилась у здания компании, он вышел и посмотрел на стеклянный фасад. Все выглядело так же, как всегда, и все же сердце внутри сделало лишний удар. Здесь его ждали отчеты, проекты, коллеги и он. Шаги по кафельному полу отозвались эхом. Сотрудники, заметив директора, выпрямились, улыбнулись натянуто, приветливо. Юнги ответил ровным кивком и уверенно направился к лифту. Вся поездка, все контракты и переговоры, вся эта европейская рутина – все вокруг показалось далеким, ненастоящим. Настоящее начиналось здесь, в стенах офиса. И в этом настоящем он снова должен был смотреть в те самые глаза, которые разрушали его холодное спокойствие. Лифт поднялся на верхний этаж с привычным металлическим звоном. Юнги стоял внутри, глядя в собственное отражение в зеркальной стенке кабины. Черный костюм, идеально завязанный галстук, спокойные глаза. Снаружи он выглядел так же, как всегда, -- неприступный директор, о котором говорят с уважением и осторожностью. Но внутри что-то било в ребра слишком сильно. Двери открылись, и коридор встретил его знакомой тишиной: строгие стены, приглушенный свет, ровный звук его собственных шагов по полированному полу. Секунда, другая – и за стеклянной перегородкой показалась та фигура, которую он, как ни старался, не мог вычеркнуть из головы. Тэхён сидел за своим рабочим столом, склонившись над бумагами. Его волосы чуть падали на лоб, пальцы привычно двигались по клавиатуре, и все в этом образе было до смешного обычным. Но именно это «обычное» всегда выбивало Юнги из колеи. Он мог часами наблюдать за этим молчаливым трудолюбием, за этой сосредоточенностью, за каждым мельчайшим движением, и каждый раз ловил себя на мысли, что смотрит слишком долго. Как будто почувствовав его присутствие, Тэхён поднял голову. Сначала просто машинально, но потом глаза распахнулись шире, и лицо озарилось улыбкой. Настоящей, теплой, не сдержанной, такой, какой не умеют дарить люди, привыкшие играть роли. — Добро пожаловать обратно, саджан-ним, — прозвучало так искренне, что Юнги на мгновение сбился с шага. Улыбка Тэхёна была простой, но в ней заключалось то, чего Юнги боялся больше всего: неподдельная радость. Радость от его возвращения. Юнги подошел ближе, задержав взгляд на лице секретаря дольше, чем позволительно. Слишком красивый. Слишком светлый. И потому – недосягаемый. — Как прошла поездка? — спросил Тэхён, вставая из-за стола. Его голос звучал мягко, с оттенком заботы, и будто специально бил по тем местам, которые Юнги тщательно охранял. Мин выпрямился, натянул на себя холодную маску, которую готовил всю дорогу домой. Лицо стало непроницаемым, голос ровным: — Как всегда. Много встреч, мало сна. Секретарь слегка кивнул, но улыбка не исчезла. Наоборот. Стала мягче и теплее. — Я подготовил все отчеты за время вашего отсутствия. И еще… — он замялся на секунду, затем тихо добавил. — Я рад, что вы вернулись. Эти слова врезались глубже, чем должны были. Юнги почувствовал, как в груди предательски сжалось, и поэтому ответил холоднее, чем планировал: — Хорошо. Приступим к работе. И только когда Тэхён отвернулся, снова склонившись над бумагами, Юнги позволил себе украдкой вдохнуть глубже, будто пытался сбить внутреннее напряжение. Все снова началось. Все снова стало слишком опасным. В воздухе офиса стояла тишина, та самая особенная, которая появляется только в середине рабочего дня, когда все настолько погружаются в дела, что перестают шуметь и разговаривать. Шорох бумаг, тихий стук клавиш, редкий звон телефона – все это складывалось в фоновую мелодию, от которой Юнги обычно чувствовал уверенность и спокойствие. Это был его мир, его крепость. Здесь все было под контролем. Он сидел за своим массивным столом, листая документы. Бумага шуршала под пальцами, чернила тянулись аккуратными строками, но он почти не видел текста. Его взгляд снова и снова непроизвольно скользил к стеклянной перегородке, за которой сидел секретарь. Тот был сосредоточен, склонившись над стопкой бумаг, брови сведены в серьезной концентрации. Казалось бы, ничего необычного, но Юнги ловил себя на том, что смотрит слишком долго. Слишком внимательно. И когда дверь кабинета приоткрылась, и Тэхён вошел, прижимая к груди аккуратную папку, сердце Юнги предательски дрогнуло. — Саджан-ним, — мягко сказал он, — я собрал все документы. Тут сводки по контрактам, расписания встреч и несколько отчетов от отдела маркетинга. Он подошел ближе, поставил папку на стол, и улыбнулся. Не формально, не так, как это делают коллеги, а по-настоящему – искренне, широко, от всей души. Эта улыбка ударила сильнее, чем любой упрек или обвинение. Простой жест, но в нем было то, от чего внутри что-то сжалось. Слишком тепло. Слишком близко. Слишком опасно. Юнги опустил взгляд на бумаги, стараясь спрятаться за внешним спокойствием. Но сердце било тревогу, мысли метались. Он ощущал, как теряет контроль над собой, что в любой момент может сорваться, сказать что-то лишнее, сделать шаг, о котором пожалеет. Его спасением всегда была холодность. Дистанция. Но рядом с этим мальчишкой она рушилась, как карточный домик. — В отчете ошибки, — вырвалось резким, чужим голосом. Слова прозвучали как удар. Тэхён моргнул, не сразу поняв смысл услышанного. В его взгляде появилась растерянность, будто он не различил значение звуков. — Ошибки? Но… — он замялся, сжимая пальцами край пиджака. — Я несколько раз проверял все... Юнги поднял взгляд. И в этот миг он видел перед собой не подчиненного, не сотрудника, а мальчишку с открытыми глазами, слишком доверчивого, слишком чистого. И именно это пугало сильнее всего. — Проверяй еще, — произнес он, намеренно холодно, почти отрезая каждое слово. — У меня нет времени разбираться в твоих неточностях. Тэхён опустил глаза. Его плечи слегка поникли, губы дрогнули. — Понял, Господин Мин, — тихо произнес парень, и, прижав папку к груди, вышел, мягко прикрыв за собой дверь. Тишина вернулась, но теперь она была вязкой, тяжелой, гнетущей. Юнги остался сидеть, уставившись в свои бумаги, которых не видел. И в груди бушевала только одна мысль. Мысль о том, что он лгал. Там не было ошибок. Юнги просто напугался, и теперь ранил того, кого хотел оберегать. Через стекло кабинета он видел, как секретарь вернулся к своему столу. Тэхён сел аккуратно, прижал папку к себе, словно в надежде найти в ней спасение, и открыл. Пальцы сразу же начали перелистывать страницы, взгляд метался по строкам. Сначала в нем была уверенность. Он быстро просматривал цифры, строки, делал заметки карандашом на полях. Юнги почти слышал этот скрежет графита по бумаге. Но минута за минутой уверенность таяла. Взгляд Тэхёна становился все напряженнее. Он просматривал документ за документом, потом возвращался назад, снова и снова перечитывал одно и то же место, словно пытаясь отыскать в строчках скрытый подвох. И Юнги видел. Видел, как плечи мальчишки понемногу опускаются, как губы сжимаются, как брови сводятся все ближе, а потом то, чего он боялся сильнее всего. Тэхён откинулся на спинку кресла, прижал ладонь к лицу, будто хотел стереть усталость, и тихо, незаметно для остальных, провел пальцами под глазами. Но даже с расстояния Юнги видел блеск влаги на ресницах. Тэхён плакал. Не вслух, не бурно, но по-детски обидчиво, горько, с той самой искренностью, которая всегда жила в нем. Юнги знал, что Ким искал ошибки не ради отчета, а ради себя. Ему было важно оправдать доверие, важно доказать, что он не подводит. А Юнги только что сделал так, чтобы Тэхён чувствовал себя никчемным. Часы тянулись мучительно медленно. За окном сгущались сумерки, офис постепенно пустел: сотрудники прощались, выключали компьютеры, оставляли коридоры в тишине. Но Тэхён не вставал. Он все сидел, окруженный бумагами, карандашами, заметками, и продолжал искать несуществующие ошибки с тем же упрямством, с каким ребенок ищет спрятанный взрослым подарок. Время застряло. Удары настенных часов звучали громче, чем дыхание. Юнги не выдержал, откинулся в кресле, закрыл глаза ладонью. Внутри все бурлило: злость на самого себя, бессилие, ненависть, отчаяние. Он чувствовал себя чудовищем. Тэхён не заслуживал ни одной из этих слез. И все же именно он их вызвал. К девяти часам вечера офис погрузился в тишину. Все сотрудники давно ушли, коридоры опустели, даже свет в большинстве кабинетов был выключен. Здание стало похоже на огромный, безжизненный аквариум, где еще теплилась жизнь только в двух местах – в кабинете директора и за столом секретаря. Юнги сидел в кресле, с застывшим в руках документом, который так и не прочел. В глазах плыло от усталости, в голове гудели обрывки мыслей, но стоило ему поднять взгляд – все снова сжималось внутри. Тэхён все еще сидел за своим столом. Бумаги лежали перед ним хаотично, карандаши и ручки разбросаны, на листах – десятки заметок, подчеркнутых слов, маленьких пометок на полях. И все равно он не находил того, чего не существовало. Щеки секретаря порозовели, глаза покраснели от напряжения. Он то и дело моргал, сдерживая слезы, и с какой-то трогательной упертостью продолжал перелистывать документы. Иногда он поднимал взгляд в пустоту, будто задавал себе беззвучный вопрос: «Где же я ошибся?», и тут же снова склонялся над страницами. Эта картина была мучительнее всего. Юнги чувствовал, как внутри его растягивает невидимой струной. Ему хотелось встать, подойти, сказать правду, что ошибок нет. Что Тэхён сделал все идеально. Что это Юнги ошибся. Но ноги не двигались, словно он был прикован к креслу цепями собственного страха. Часы на стене пробили десять, потом одиннадцать. Минутная стрелка отсекала время с холодной точностью, а Тэхён все продолжал. Юнги заметил, как тот в очередной раз провел тыльной стороной ладони по глазам. Быстро, неловко, как ребенок, не желающий, чтобы его слезы заметили взрослые. В сердце директора кольнуло так остро, что он едва не вскрикнул. Он пытался отвлечься: посмотрел в окно, на огни города, на дождь, что моросил по стеклу. Но взгляд все равно возвращался туда – за стеклянную перегородку, где мальчишка с упрямым выражением лица продолжал сражаться с невидимым врагом. Тяжесть вины становилась невыносимой. Юнги наклонился вперед, сжал ладони в замок. В голове крутились мысли только о том, чтобы подойти, остановить, сказать. Но каждый раз к горлу подступал страх. Не только страх раскрыться, но и страх быть слишком поздним. Вдруг он уже успел сделать то, что нельзя простить? К полуночи свет в офисе казался особенно ярким, режущим глаза. Тэхён сидел, уронив голову на ладонь, усталость буквально писалась на его лице, но он все равно что-то подчеркивал, делал заметки, перелистывал бумаги. Выглядело это не как работа, а как наказание. Юнги долго сидел, слушая, как в тишине тикали часы. Стрелка пересекала очередную отметку, будто подталкивая его вперед. Он пытался убедить себя, что еще немного, и Тэхён сам сдастся, закроет папку и уйдет, но этого не происходило. В конце концов он резко встал. Кресло скрипнуло по полу, звук отозвался громко, слишком громко в этой ночной тишине. Юнги сжал кулаки, словно настраиваясь выйти на сцену, и только после этого решительно открыл дверь кабинета. Тэхён вздрогнул, поднял голову, и в его глазах все еще отражалась усталость и та детская обида, что Юнги так боялся увидеть. Бумаги раскиданы вокруг, пальцы сжимали карандаш, и вид у него был такой, будто он еще мгновение назад всерьез думал, что найдет ту самую несуществующую ошибку. — Господин Мин...? — тихо позвал он, виновато, будто его поймали на чем-то непозволительном. Юнги задержал дыхание. Ему хотелось сказать: «Хватит. Ты сделал все идеально. Это я был неправ». Но слова застряли в горле, и наружу вышли совсем другие – строгие, сдержанные, выверенные. — Уже поздно. Иди домой, — голос его звучал ровно, будто он дает обычное распоряжение. — Завтра днем встреча с партнерами. Ты должен там присутствовать. Тэхён моргнул, чуть удивленный тем, что речь идет вовсе не об отчете. — А… документы? — Оставь. С этим разберусь сам, — резко сказал Юнги, хотя знал, что внутри звучит совсем другая просьба: «Оставь это, ты сделал все правильно, перестань мучить себя». Мальчишка колебался. Плечи все еще были напряжены, взгляд опущен. Но привычка слушаться руководителя взяла верх. — Хорошо. Он аккуратно начал собирать бумаги, складывать их обратно в папку. Движения были медленными, уставшими. Юнги наблюдал, стиснув зубы, чтобы не сорвалось лишнее слово. Слишком опасно. Когда Тэхён наконец поднялся, он заметил на своем столе небольшой бумажный пакет. Даже не сразу понял, что это. Юнги поставил его, пока тот собирал документы, не акцентируя внимания. — Возьми это, — коротко бросил директор, и тон не оставлял пространства для вопросов. В пакете – французский платок, купленный почти случайно, и шоколад, который Юнги прятал в ящике с момента возвращения. Маленький, нелепый способ сказать «прости» и «береги себя», но сказать вслух он не мог. — Что это? — Неважно. — Юнги повернулся, уже направляясь обратно к себе. — Отдохни. И завтра можешь прийти к обеду сразу на встречу. У тебя был тяжелый день. И с этими словами он захлопнул дверь кабинета, оставив Тэхёна стоять в коридоре с пакетом в руках и чуть растерянным выражением лица. Внутри же Юнги чувствовал, как сердце колотится слишком громко, слишком больно. Офис окончательно погрузился в тишину. Где-то вдали дежурный охранник лениво щелкал выключателями, гася свет в коридорах, но кабинет директора все еще оставался залитым холодным белым светом. Юнги сидел за столом, не двигаясь. Перед ним лежала стопка бумаг, которые он так и не видел. Мысли возвращались к одной картине – покрасневшие глаза Тэхёна, детская обида в его взгляде и тихое «Саджан-ним...?» с таким робким оттенком надежды. Юнги сжал кулаки. Пальцы побелели от напряжения. — Придурок, — пробормотал он себе под нос. — Мудак. Эти слова раз за разом повторялись в его голове. Он чувствовал себя чудовищем, каким-то безжалостным истуканом, который собственными руками ломает то немногое, что для нег действительно важно. Он потянулся к телефону. Секунду смотрел на экран, борясь с собой. Звонить было непривычно: он ненавидел звонки, ненавидел чужое присутствие в своей жизни, но сейчас он не выдержал. Его пальцы сами нашли нужное имя. Гудки тянулись долго. Казалось, он передумает, сбросит. Но вдруг на том конце раздался взволнованный, немного сонный голос: — Юнги? Ты вообще знаешь, сколько сейчас времени? Юнги зажмурился. Горло сжалось. — Я мудак, — сказал он хрипло. — Чего? — Хосок явно приподнялся, смех в голосе смешался с тревогой. — Ты выпил? — Нет, — отрезал Юнги. — Я мудак. И придурок. Самый настоящий. Пауза, а потом – тихий смешок, в котором слышалось облегчение. — Ну, наконец-то признал, — Хосок протянул. — Я всегда это знал. Но расскажи-ка, что на этот раз? Юнги откинулся на спинку кресла и закрыл глаза ладонью. — Я… сорвался. На Тэхёна. — голос дрогнул, и это только злило его сильнее. — Наорал за то, чего он не делал. Он сидел, искал ошибки до полуночи, а их там нет. Ничего нет. А я сидел и смотрел, как он убивается из-за меня. На другом конце послышался вздох. — Юнги… — Я идиот, — перебил он. — Зачем я вообще… зачем? Я хотел оттолкнуть его, а получилось… Черт, я не знаю. — он сжал телефон так, что костяшки побелели. — Хосок, я не имею права. Он… он слишком чистый для меня. В ответ раздался тихий, но твердый голос: — Знаешь, что я тебе скажу? Ты не мудак. Ты просто трус. Юнги резко замолчал. — Ты боишься. Боишься признать, что тебе кто-то нужен, что ты можешь привязаться. А пока ты бежишь от этого – страдает вы оба. — Замолчи, — выдохнул Юнги, но без злости. Скорее, как просьба. — Нет, — отрезал Хосок. — Ты сам позвонил, теперь слушай. В трубке повисла тишина. Юнги сидел, уткнувшись лбом в ладонь, и чувствовал, как горло сжимается сильнее. — Ты ведь сам понимаешь, что врал, — продолжал Хосок, голос его был спокойным, но уверенным. — Никаких ошибок не было. Ты просто перепугался собственных чувств. Юнги уставился в стену, будто пытался прожечь ее взглядом. — Ты не понимаешь, — сказал он устало. — Это не просто «чувства». Это… это неправильно. — Неправильно? — Хосок фыркнул. — Чувства никогда не бывают неправильными. Они либо есть, либо нет. Ты сам себе враг, Юнги. В груди Юнги закипало раздражение. Но не на друга, а на себя. — А если он слишком чистый для всего этого дерьма? Если я только испорчу его? — Господи, да ты как всегда драматизируешь, — вздохнул Хосок, но в голосе прозвучала мягкость. — Он взрослый мальчик, не делай из него фарфоровую куклу. Ты даже не дал ему выбора, понял? Ты все решил за него. Юнги закрыл глаза и сжал телефон крепче. — Я не могу. — Можешь, — отрезал Хосок. — Просто не хочешь. Потому что тогда придется признать, что ты не один. Слова повисли в тишине. Юнги чувствовал, как в груди разрастается нечто странное: смесь боли и облегчения. Хосок всегда говорил прямо, без прикрас, и это било по самому больному месту. Но в то же время будто выдергивало из темноты. — Ты мудак, — хрипло выдохнул Юнги. — Знаю, — рассмеялся Хосок, и звонкий, легкий смех прорезал гул ночного офиса. — Но зато честный. Юнги впервые за этот день позволил себе улыбнуться. Едва заметно, уголком губ, но это было уже хоть что-то. — Я не знаю, что делать, — признался он после паузы. Голос звучал тише. — Для начала? Перестань быть с ним холодным. Он не твой враг, Юнги. Он твой шанс. Секунду Юнги сидел молча, уставившись на отражение своего лица в темном стекле окна. Усталое, серьезное, слишком закрытое. Но где-то внутри появилась мысль: шанс. — Спасибо, — коротко сказал он, и в этот раз голос не дрогнул. — Вот, другое дело, — отозвался Хосок, и по тону было слышно, что он улыбается. — А теперь марш спать. Ты же завтра снова будешь строить из себя ледяного директора, да? — Конечно, — усмехнулся Юнги. — Кто-то же должен. — Только не забудь, что лед тает, если к нему прикоснуться, — сказал Хосок на прощание и связь оборвалась. Юнги еще долго сидел, глядя на темный экран телефона. В груди все еще горела боль, но в ней впервые появилась щелка света – едва ощутимая, как дыхание после долгого бега.

///

Утро началось непривычно поздно. Тэхён обычно вставал задолго до будильника, но сегодня его тело будто предало его: веки были тяжелыми, а подушка казалась слишком мягкой, словно притягивала обратно. Когда он наконец приподнялся, то почувствовал, как кожа вокруг глаз неприятно натянута. Отражение в зеркале подтвердило: красные, чуть припухшие веки, следы усталости, которых не скрыть. Он провел ладонью по лицу и вздохнул. Так и выглядит человек, который до ночи ищет то, чего не существует. В голове все еще звенел голос директора: строгий, ровный, почти резкий. Юнги никогда не повышал голос без причины, и именно это делало вчерашний выпад таким болезненным. Тэхён понимал, что он, наверное, и правда что-то сделал не так, иначе зачем бы Юнги был так холоден? Но как бы Ким не старался, ошибки он так и не нашел. Он посмотрел на аккуратно сложенный бумажный пакет, оставленный на его столе вчера. Платок и шоколад. Маленький подарок, который только больше запутал. Словно в этих вещах было скрыто «прости», но так и не озвучено. Тэхён осторожно коснулся ткани платка – гладкой, прохладной, будто несущей на себе чужое дыхание. И все равно сердце сжалось. Сегодня днем должна была состояться встреча с партнерами. Директор сказал, что его присутствие обязательно. Значит, придется снова собраться, снова надеть маску беззаботного секретаря, каким он привык быть в глазах своих коллег. Но внутри все дрожало. Он встал, прошел на кухню за чашкой зеленого чая, но даже знакомый травяной вкус не помог прогнать мысли. В голове вертелись вопросы: что он сделал не так? Чем разозлил? Почему подарок в итоге выглядел как утешение? Подарок… Квартира прошлой ночью встретила Тэхёна гулкой тишиной. Обычно он сразу включал музыку или телевизор, чтобы заглушить одиночество, но в этот раз не хотелось. Ботинки остались брошенными у двери, пальто расположилось рядом с вешалкой на полу. Он прошел прямиком в спальню, поставил пакет, который все это время держал в руках, на кровать. Минуту он просто смотрел на него. Белая бумага с аккуратной складкой казалась почти символичной – слишком правильной, слишком безупречной, словно отражала самого Юнги. Тэхён опустился на постель, не переодеваясь, и медленно развернул пакет. Внутри лежала плитка шоколада в темной обертке и аккуратно сложенный платок. На секунду сердце сжалось до чего-то щемящего: знакомый жест – шоколад, но сегодня рядом был и новый подарок. Что-то дороже, изысканнее, слишком личное. Он взял шоколад, разорвал обертку и отломил кусочек. Сладость растаяла на языке, но вместе с ней в глазах защипало. Слезы подступили так быстро, что он даже не попытался их сдержать. Горький ком поднимался к горлу, а вкус шоколада будто впитался в соленость слез. «Даже когда я все сделал неправильно… он все равно позаботился» — больно кольнула мысль. Он уткнулся ладонью в глаза, но от этого только сильнее захотелось плакать. Когда Тэхён немного успокоился. Пальцы осторожно коснулись платка. Ткань была прохладной, мягкой, скользила между пальцев, словно хранила на себе дыхание чужой руки. Он развернул его и поднес ближе, рассматривая узор, аккуратные швы. Было очевидно, что директор выбрал его не наспех. Тэхён провел тканью по щеке и вдруг почувствовал, как внутри все сжалось: приятно и больно одновременно. Зачем Юнги так? Зачем дарить то, что только сильнее напоминает Тэхёну о том, какой он никчемный? Он ведь не нашел ошибок, не оправдал ожиданий, а директор все равно нашел способ позаботиться. От этого становилось только тяжелее. Он не достоин ни платка, ни шоколада, ни даже этого холодного, сдержанного внимания. Он сложил подарок обратно в пакет, прижал его к груди и долго сидел так, в темноте спальни, пока город за окном медленно засыпал. И сейчас, с утра, сидя на кухне, ощущение вины все еще сидело внутри, цепкое и липкое. Оно не отпускало ни на секунду: он подвел директора. Он был недостаточно внимателен. Он заставил Юнги злиться. Взгляд на платок причинял боль. Вчера он сначала казался подарком, почти извинением, сегодня – напоминанием, что он не оправдал ожиданий. Он подошел к гардеробу и остановился, слишком долго перебирая вешалки. Казалось, что ни одна рубашка не подходит. Слишком светлая, слишком яркая, слишком простая. В конце концов он выбрал нейтральную – кремовую, с мягким воротником, и темный костюм. Хотелось выглядеть серьезнее, строже, хотя внутри чувствовал себя мальчишкой, застуканным по глупой ошибке. Перед зеркалом он долго возился с волосами, пряча непослушные пряди, старательно скрывал следы усталости консилером. Но отражение все равно выдавало: в уголках губ, в красноте глаз, в том, как плечи невольно опускались. «Я не должен выглядеть слабым. Нельзя, чтобы он видел, что я плакал». На прикроватной тумбе все еще лежал тот самый пакет. Тэхён поколебался, потом решительно вынул платок и аккуратно повязал его на шею вместо галстука. Легкая ткань мягко скользнула по коже, и внутри что-то болезненно екнуло: слишком личный жест, слишком явное напоминание о том, кто этот подарок подарил. Он посмотрел на себя в зеркало еще раз. Строгий костюм, аккуратный узел платка. Внешне все идеально, но внутри он чувствовал себя маленьким, неуверенным и потерянным. В груди разрасталось одно единственное желание – только бы не разочаровать его сегодня снова.

///

Ресторан встретил Тэхёна теплым полумраком и легким гулом голосов. Сквозь огромные окна с тяжелыми портьерами пробивался свет, отражаясь в полированных столах и бокалах. Здесь не было той напряженной официальности, что царила в переговорных комнатах, вместо этого – мягкий свет ламп, ненавязчивая музыка, запахи пряностей и вина. Секретарь вошел следом за Юнги, прижимая к себе аккуратный кожаный блокнот и ручку. Он готовился основательно: прошел глазами все материалы, перечитал краткие биографии партнеров, чтобы лучше все понимать, кто перед ним. Внутри кипело волнение: он хотел быть полезным, показать, что умеет работать не только за столом с документами. Юнги выбрал столик у окна, где было чуть тише, и сел первым. Взгляд его был спокоен, сосредоточен, но рядом с ним Тэхёну казалось, что сердце бьется слишком громко. Он сразу положил блокнот на край стола, достал ручку, приготовился записывать. Юнги скользнул по нему взглядом, и уголки губ едва заметно дрогнули. — Тэхён, — сказал он тихо, но с особой интонацией, от которой у секретаря все внутри сжалось. — Сегодня тебе не нужно ничего записывать. Тэхён моргнул, не понимая. — Но… — он слегка приподнял блокнот. — Я подумал, будет полезно… — Нет, — перебил Юнги мягко, но уверенно. — Просто сиди рядом и слушай. Запоминай. Это важнее. Тэхён растерянно кивнул и отложил блокнот. Пальцы неровно теребили край салфетки, словно не знали, куда себя деть. Но в душе, вместе с тревогой, появилось странное, теплое чувство. Будто директор доверял ему не как ученику, а как равному, которого можно просто взять с собой мир, где не нужны записи и протоколы. Скоро подошли партнеры: двое мужчин в дорогих костюмах, сопровождаемые переводчиком. Они обменялись рукопожатиями с Юнги, и встреча началась. Разговор тек плавно, без лишней напряженности. Сначала светские темы: как прошел перелет, впечатления от города, ресторанов. Потом о бизнесе: контракты, условия, цифры. Тэхён сидел рядом, чуть склонившись вперед, ловя каждое слово. Он не вмешивался, не задавал лишних вопросов, но ловил интонации, выражения лиц. Он запоминал, как Юнги легко переключался с холодной деловитости на вежливую любезность, как спокойно парировал острые замечания партнеров, как уверенно держал внимание стола на себе. Иногда Юнги говорил тихо, склонившись к Тэхёну ближе, чем следовало бы в рабочей обстановке: — Запомни, — произносил он негромко, чтобы слышал только секретарь. — Они всегда упоминают сроки вскользь, проверяй это в контрактах. От этого близкого шепота по коже Тэхёна пробегал ток, и он отчаянно пытался сосредоточиться на содержании, а не на том, как низко и мягко звучал голос директора в его ухе. Еда приносилась курс за курсом: легкие закуски, горячие блюда, вино в тонких бокалах. Тэхён почти не притрагивался к своей порции, он слишком был сосредоточен на разговоре, на лицах, на том, чтобы запомнить каждую деталь. Юнги же оставался непринужденным. Он не делал лишних жестов, не повышал голоса, но чувствовалось, что контроль полностью в его руках. Партнеры смеялись, кивали, соглашались. Переводчик иногда спотыкался, но Юнги ловко выводил его из неловкости, и встреча постепенно текла к своей естественной развязке. Тэхён все время сидел рядом, и чувствовал, что учится чему-то большему, чем просто работе. Когда партнеры наконец поднялись из-за стола, обменялись крепкими рукопожатиями и вежливыми заверениями о скорой встрече, в ресторане стало ощутимо тише. Их громкий смех и оживленные реплики ушли вместе с ними, оставив за собой только негромкую музыку и редкий звон бокалов в глубине зала. Юнги откинулся на спинку кресла, снял с запястья часы и положил их рядом с тарелкой – редкий жест расслабления, который Тэхён никогда раньше не видел. — Ну что, — тихо сказал он, не глядя на секретаря. — Какие у тебя впечатления? Тэхён немного вздрогнул, не ожидая вопроса. Он все время молча наблюдал, но внутри действительно копилось слишком много мыслей. — Впечатления? — переспросил он, чтобы выиграть несколько секунд. Юнги все же повернул к нему голову. Взгляд его был внимательным, серьезным, почти испытующим. — Ты ведь не просто сидел рядом. Я видел, как ты слушал. Мне важно понимать, что ты заметил? Сердце Тэхёна ухнуло куда-то вниз. Это был шанс и испытание одновременно. Он выпрямился, отложил салфетку и осторожно начал: — Первый партнер, Господин Леру, слишком часто оговаривался в датах. Сначала он назвал один срок, потом другой. Думаю, стоит быть внимательнее. Он может нарочно запутывать с календарем. Юнги кивнул, не перебивая, и в глазах его мелькнул легкий интерес. — Второй… Господин Моро. Он все время смеялся, даже когда речь шла о цифрах. Но в моменты, когда касалось денег, у него руки напрягались, сжимал пальцы. Думаю, его доброжелательность скорее маска. Юнги чуть приподнял бровь. — Ты наблюдателен. Тэхён смутился, но продолжил, увлекаясь собственными мыслями: — И переводчик… — он запнулся, но, встретив взгляд Юнги, набрался смелости. — Мне кажется, он… купленный. Юнги чуть подался вперед. — С чего ты так решил? Тэхён глубоко вздохнул. — Он слишком часто «ошибался» в их пользу. Я немного знаю французский, — признался он, опуская глаза, — не идеально, но достаточно, чтобы уловить разницу. Несколько раз он переводил так, что их условия для нас звучали мягче, чем они были на самом деле. И каждый раз они смотрели на него с… одобрением. Словно ждали. Юнги молчал, глядя на Тэхёна тяжелым взглядом. И только через мгновение уголок его губ дернулся в почти незаметной улыбке. — Хм. — Он откинулся назад и взял бокал вина. — Интересно. Я сам подозревал, но… приятно знать, что не ошибаюсь в своем секретаре. У Тэхёна перехватило дыхание. «Не ошибаюсь в своем секретаре» — фраза зазвенела в голове, как что-то слишком личное, слишком теплое. Он опустил глаза в тарелку, чтобы скрыть смущение. А Юнги, сделав глоток, все еще смотрел на него пристально, внимательно, с тем огоньком в глазах, который выдавал: слова Тэхёна тронули его глубже, чем он позволял себе показать. Тэхён сидел рядом, опустив глаза, и все еще теребил край салфетки, будто боялся, что выдал лишнее. Он выглядел таким… юным в этот момент, трогательным, словно мальчишка, который признался в своей маленький тайне и теперь ждал наказания. А для Юнги этот секрет звучал как откровение. Он всегда видел в своем секретаре прежде всего подчиненного: старательного, немного наивного, но невероятно усердного. Но сейчас, в полумраке ресторана, с румянцем на щеках и растерянным взглядом, Тэхён вдруг обретал новые очертания. Сколько раз за последние месяцы Юнги ловил себя на мысли, что взгляд задерживался дольше, чем должен? На линии губ, на длинных пальцах, на том, как свет ложится на его волосы. Сколько раз он замечал улыбку Тэхёна и думал, что никакая серьезная встреча не способна выбить его из равновесия так, как эта простая, искренняя гримаса радости? И вот сейчас – французский. Не указанный в резюме, не вынесенный напоказ, как и многое другое, что Тэхён хранил в себе. Это открывало в нем целый новый пласт, словно намек на то, что перед ним не просто послушный мальчик, а целая история, о которой он ничего не знает. Юнги пригубил вино, отводя взгляд к окну, чтобы не выдавать собственных мыслей. Он слишком хорошо умел прятать себя, но внутри тянуло признать, что его секретарь слишком часто поражает его неожиданными гранями. Именно поэтому он вновь вернулся к теме, на этот раз более намеренно, чем прежде: — Откуда у тебя французский, Тэхён? — чуть приглушенным голосом, будто хотел, чтобы этот вопрос прозвучал только для них двоих, без свидетелей. Вопрос прозвучал спокойно, почти лениво, но в нем была та особенная нота, которая всегда заставляла сердце Тэхёна биться быстрее. Ким поднял глаза и тут же отвел их обратно в стол, словно его поймали на чем-то личном. — Я учился в школе с французским уклоном. Родители настояли. Юнги чуть приподнял бровь. — Родители? — Да, — кивнул Тэхён и сжал пальцы на коленях, как будто этот разговор был куда сложнее деловых обсуждений. — У нас в семье всегда считали, что чем больше языков, тем лучше. Мама говорила, что это… открывает двери. Папа думал о будущем, об университете, о карьере. Им казалось, что французский – престижно и красиво. Он говорил тихо, с легкой улыбкой, но в этой улыбке было больше грусти, чем радости. — Я ходил на дополнительные занятия, учувствовал в олимпиадах. Иногда выигрывал, иногда нет. — Он пожал плечами, будто это не имело значения. — В какой-то момент язык стал частью меня. Я не всегда понимаю грамматику до конца, но слышу, чувствую речь. Могу поддержать разговор, если потребуется. Юнги молча наблюдал за ним. Он отмечал каждую деталь: как у Тэхёна дрожат ресницы, когда он вспоминает детство, как пальцы машинально скользят по краю салфетки, как голос становится чуть тише, словно он делится чем-то сокровенным. — Но почему ты не указал это в резюме? — Потому что не считал это важным, — Тэхён улыбнулся уголками губ. — Здесь, в компании, я просто секретарь. Мне нужно приносить документы, следить за расписанием, а не… впечатлять кого-то своими знаниями. Юнги сжал бокал в пальцах чуть крепче, чем нужно. Его взгляд задержался на лице Тэхёна – слишком долго, слишком пристально. — Ошибаешься. Все имеет значение. — «Особенно, если это делаешь ты», пронеслось следом в голове, но вслух так и не было сказано. И Тэхён снова смутился, опуская глаза в тарелку, а уши его покраснели. Юнги слушал Тэхёна, и с каждой его фразой что-то внутри смещалось. В его памяти невольно всплывали все те моменты, когда секретарь казался ему «слишком хорошим» для своей должности. Чистый почерк в отчетах, внимательность в деталях, умение слушать и запоминать. И вот теперь – французский, скрытый за скромностью, словно лишний штрих, который он не посчитал достойным внимания. Юнги наклонился вперед, переплетая пальцы на столе. Голос его оставался спокойным, деловым, но взгляд – пристально теплым, слишком личным, чтобы Тэхён этого не почувствовал. — Ты когда-нибудь думал о карьере шире, чем просто секретарь? — спросил он негромко. Тэхён вскинул глаза, удивленный. — Я? — Ты, — кивнул Юнги, и на мгновение угол его губ дрогнул в почти невидимой улыбке. — У тебя есть качества, которые выходят далеко за рамки нынешней должности. Я вижу это. Тэхён смутился, пальцы снова вцепились в салфетку. — Я… я никогда не задумывался. Мне всегда казалось, что я не справлюсь с чем-то большим. — Ты справишься.— Юнги сделал паузу, позволив словам лечь между ними тяжелым грузом, и только потом продолжил. — В ближайшее время планируется еще одна деловая поездка во Францию. Обычно такие встречи я веду сам, но… — он чуть прищурился, будто проверяя реакцию. — Возможно, пришло время взять тебя с собой. Тэхён застыл, словно не верил собственным ушам. — Меня…? — Да. — Юнги снова переплел пальцы, скрывая легкое волнение, которое не имело права звучать в голосе. — Подумай об этом. Не просто, как о поездке, а как о шаге. К карьере, к новой роли. К уровню, который ты заслуживаешь. Тишина между ними длилась дольше обычного. Тэхён сидел, прижав ладони к коленям, словно боялся пошевелиться. Слова Юнги прозвучали для него так неожиданно, что голова еще не успела догнать сердце. Но когда осознание все-таки пришло, глаза его наполнились светом. — Я согласен, — сказал он негромко, но в голосе звенела неподдельная радость. — Спасибо, Господин Мин. Для меня это… это очень много значит. Он чуть склонил голову. И свет от лампы упал на его лицо, подсвечивая мягкий румянец на щеках. Юнги, оставаясь внешне все таким же собранным и холодным, впервые за вечер позволил себе задержать взгляд. И только теперь заметил, что на шее Тэхёна аккуратно завязан тот самый платок, купленный в Париже. Легкая ткань мягко ложилась складками, оттеняла его кожу, делал лицо еще выразительнее, а глаза – еще ярче. «Он надел его сегодня. Он пришел в этом на встречу», — слишком остро кольнула мысль, и Юнги едва не отвел взгляд, чтобы скрыть нахлынувшее тепло. Но было уже поздно – внутри все сжалось от желания протянуть руку, поправить этот узелок, коснуться ткани, а вместе с ней и кожи под ней. Вместо этого он сделал глоток вина и вернул себе деловой тон: — Хорошо. Тогда с завтрашнего дня начнем готовить тебя к поездке. Тэхён кивнул с улыбкой – наивной, искренней, той самой, что каждый раз выбивала Юнги из привычного ритма. А платок продолжал бросаться в глаза, слишком явный символ того, что между ними существует нечто большее, чем «директор и секретарь».

///

Прошло несколько недель, но в памяти Юнги ужин в ресторане не терял своей остроты. Разговор о французском, удивленные глаза Тэхёна, его согласие ехать вместе – все это крепко засело в голове. Тэхён с того самого дня изменился. Не резко, не демонстративно, а будто внутренний механизм запустился, и теперь каждая деталь его работы несла в себе новую серьезность. Он стал еще внимательнее, усерднее, чаще задерживался с книгами и справочниками, готовился к вопросам, которые могли возникнуть во Франции. В его блокнотах появлялись новые пометки – деловые обороты на французском, схемы встреч, заметки о том, какие компании в Европе стоят за партнерами. Но главное было даже не в этом. Главное – платок. С того вечера Тэхён словно сросся с ним. Он никогда не носил его одинаково: то завяжет на шее аккуратным узлом, выглядел при этом до смешного торжественно, будто собирался не в офис, а на светский прием. То, напротив, оставит ткань свободной, чуть небрежно, и тогда платок мягко спадал на грудь, выделяя изгиб шеи и ключиц. Иногда он пропускал платок вместо ремня через петли брюк, и тогда легкий шелк странно контрастировал с деловым костюмом. Иногда завязывал на ручке своей сумки, и тогда яркое пятно выделялось в общей серости офиса. И Юнги видел. Каждый раз. Его глаза цеплялись за этот узелок, за мягкие складки ткани, за то, как естественно она становилась частью Тэхёна. Это было словно знак, незримая связь между ними. Подарок, который секретарь не просто хранил, но показывал миру, пытаясь сказать: «Это мое. Мне это дорого». Эти недели превратились для Тэхёна в марафон. Каждое утро он приходил в офис чуть раньше положенного, и каждый вечер уходил далеко за полночь. Не потому что его заставляли, а потому что он сам хотел быть готовым до мелочей. В его блокноте страницы заполнялись ровными строчками: списки терминов, которые могут пригодиться на встречах, заметки о компаниях-партнерах, их слабые и сильные стороны, скрупулезные схемы переговоров, которые Юнги обычно вел в одиночку. Иногда почерк расплывался – от усталости, от того, что он писал слишком быстро, боясь потерять мысль. Он читал не только досье, подготовленные аналитиками, но и статьи в иностранных журналах, интервью, отзывы о компаниях партнеров. Подчеркивал, делал пометки на полях. Иногда приходил домой и вместо того, чтобы отдыхать, снова садился за учебники французского – вспоминал то, что казалось забытым. В комнате стояла тишина, нарушаемая только шелестом страниц и едва слышимым бормотанием. Тэхён сидел за столом, окруженный книгами, тетрадями и распечатками. Словарь французского был раскрыт на середине, его края уже потерлись от частого использования. В свете настолько лампы отражались строчки – ровные, старательные, выведенные тонким почерком. — Enchante ́ de vous rencontrer, — проговорил он вслух, медленно, осторожно, словно каждое слово было хрупким и каждое слово требовало особого ухода. — Ага, звучит так, будто ты читаешь любовное признание, — лениво отозвался голос из ноутбука. На экране высветилось лицо Чонгука. Он сидел, откинувшись в кресле студии, волосы еще влажные после тренировки, на шее висело белое полотенце. В глазах та самая искорка, от которой Тэхёну всегда хотелось одновременно смеяться и спрятаться. — Я готовлюсь к встрече, — поспешно возразил Тэхён, а щеки его вспыхнули. — Это не признание. — Ну да, конечно, — протянул Чонгук. — Ночами зубришь французский ради «встречи». Уверен, что это никак не связано с твоим серьезным директором? Тэхён замер, словно его поймали на чем-то запретном. Взгляд метнулся в сторону, пальцы нервно потянулись к платку, лежащему рядом на столе. — Я просто хочу быть полезным, — выдохнул он тихо, и его слова прозвучали почти оправданием. Чонгук прищурился. — Хён, ты как открытая книга. Хочешь совет? Тэхён осторожно кивнул, хотя знал: от советов Чонгука ждать можно чего угодно. — Когда будете во Франции, забронируй номер с одной кроватью. Ручка выпала из пальцев Тэхёна. Он вскинулся, глаза расширились, уши залились краской до кончиков. — Чонгук! Ты… qu’est-ce que tu dis?! — Et quoi? — невинно пожал плечами тот. — Практично и удобно. И… кто знает, вдруг твой директор поймет намек. — Это невозможно! — Тэхён закрыл лицо руками. Голос его звучал приглушенно и дрожал. — Он подумает… — А ты сделай вид, что это ошибка отеля, — невозмутимо продолжал Чонгук. — Поспорь для вида на ресепшене на французском. Твой директор все равно ничего не поймет. Скажешь пару слов, нахмуришься, а потом смиришься: «ну что поделать, monsieur, одна кровать так одна». — Я тебя ненавижу, — простонал Тэхён, едва сдерживая смех сквозь смущение. — Ага, конечно, — расхохотался Чонгук, заразительно, с таким смехом, от которого у Тэхёна внутри все разрасталось теплом. — Ненавидишь ты не меня, а собственную смелость. Вот увидишь, хён, однажды придется решиться. Не будешь же вечно только блокноты носить и хвостиком ходить за своим директором. Прежде, чем Тэхён успел возразить, в ноутбуке, кроме привычного голоса Чонгука, раздался другой – незнакомый, живой, с легкой насмешкой: — О, так это и есть твой друг-француз? Тэхён поднял голову. На экране рядом с Чонгуком мелькнула новая фигура: мужчина с широкой улыбкой и теплым, открытым взглядом. Он сидел вполоборота, потом наклонился ближе к камере, будто хотел рассмотреть собеседника внимательнее. — А? — Тэхён моргнул, явно растерявшись. — Я не француз. — Это Хосок-хён, — пояснил Чонгук, дернув плечом, словно это было самое обычное дело. — Он у меня тут, в студии. А это, хён, Тэ. Мой школьный друг. Тэхён поспешно кивнул, сдерживая смущенную улыбку. — Приятно познакомиться. — И мне, — ответил Хосок сразу, легко, с той беззаботностью, которая разряжает воздух. — Знаешь, я давно слышал о тебе. — Правда? — Тэхён удивленно выпрямился. — Ага. Чонгук упоминал, что у него есть друг, который слишком усердный, слишком серьезный и который, похоже, забыл, что отдыхать – это тоже часть жизни. — Хосок чуть прищурился, улыбаясь еще шире. — Ну вот теперь вижу лично. Тэхён тихо хмыкнул, пытаясь скрыть, что слова задели и в то же время согрели. — Звучит так, будто я какой-то ботаник. — Разве нет? — поддел его Чонгук, с хитрой улыбкой глядя в экран. — Эй! — возмутился Тэхён, но тон его оставался мягким, почти домашним. Появилась короткая пауза, и в нее Хосок вдруг спросил, на вид без особых задних мыслей: — А где работаешь-то, Тэхён? Повезло с начальством? — В «Grand Consult International». Работаю личным секретарем генерального директора. Возможно, слышали что-то об этой компании. Название прозвучало странно звонко, а на экране Чонгук и Хосок переглянулись. На их лицах мелькнуло удивление, потом – узнавание, и вот уже оба синхронно расхохотались. Тэхён нахмурился, не понимая. — Что? Почему вы смеетесь? — Да так, — выдавил Чонгук, все еще держась за живот от смеха. — Земля наша… круглая. — Очень круглая, — добавил Хосок, пытаясь отдышаться и при этом скрыть улыбку за ладонью. — Представь себе: все дороги пересекаются. Смех их был звонким, заразительным, и от этого Тэхён чувствовал себя еще боле потерянным. Он глядел на экран, чуть приоткрыв рот, морщинка легла на лоб. — Вы хоть объясните… — Не сегодня, — отмахнулся Чонгук, вытирая уголки глаз. — Ладно, хён, мне пора. Ты не переживай, завтра справишься. Ты же у нас всегда идеальный. — Удачи на встрече, — подхватил Хосок, все еще улыбаясь мягко. — Рад был познакомиться, Тэхён. Выпьем как-нибудь все вместе. Береги себя. — Эм… взаимно, — выдавил он, не успев толком собраться. Экран мигнул и потемнел, оставив Тэхёна одного в комнате. Тишина навалилась непривычно тяжело. Он еще несколько секунд сидел неподвижно, глядя в отражение собственного лица в черном экране. В груди крутился ком из вопросов, на губах так и повисло невысказанное «что это было?» — Круглая земля… — пробормотал он, откидываясь в кресле. — Совсем ничего не понимаю. Он провел рукой по лицу, глубоко вздохнул и обернулся к столу. На краю лежал тот самый платок. Белая ткань с легким французским узором выглядела почти символично после такого разговора. Тэхён медленно взял его в руки, сжал пальцами. Ладони дрожали от усталости, от волнения, от недосказанности.