Я снова

от лица Олега

Я снова пытаюсь поверить, что ненавижу его. Это стало моим навязчивым ритуалом, моей личной агонией, циклическим адом, из которого я не могу и не хочу искать выхода. Всё начинается здесь, в этой проклятой гримерке, пропахшей пылью и чужими амбициями. Я смотрю на Влада через зал, на его спину, и я чувствую, как та самая, знакомая до тошноты ярость поднимается по моему пищеводу едким желчным пламенем. Я выставляю тебе эти шесть баллов. Хочется даже два. Даже один. Мой палец нажимает на маркер с такой силой, что сустав белеет, и я надеюсь, что боль будет хоть каким-то оправданием, хоть каким-то искуплением за ту низость, что я творю. —У тех людей стокгольмский синдром— шиплю я в микрофон, и язык обжигает меня. Каждое слово это предательство по отношению к самому себе. — Торгуешь надеждой. Пользуешься их слабостью. Они тебя боятся. Твоя сила — в их отчаянии. Я говорю громко, четко, чтобы все услышали. Чтобы ты услышал. Чтобы я сам себе поверил. Я говорю, что ты ужасен. Что твоя помощь -это лишь товар, аккуратно упакованный и выставленный на витрину для доверчивых простаков. Что твоя душа, это вывернутый наизнанку кошелек, и в ней звенят лишь монеты и чужие благодарности. Я кричу это в себе, уже сидя в машине, врубаю первую скорость и вырываюсь из парковки, уезжая с готического зала, будто за мной гонится сам дьявол. А он и гонится. Его имя звучит в такт стучащим дворникам, отбивается в висках от каждого поворота колеса по мокрому асфальту. Влад. Влад. Влад. Это заклинание, от которого нет спасения. Этот ритм сводит с ума, он вытесняет все мысли, оставляя лишь животную, всепоглощающую тоску. И вот я снова оказываюсь на пороге нашего дома. Того самого, что прячется в старой части города, где-то за кладбищем. Того самого, который является его, но я езжу туда так часто , что уже не помню адресa собственного. Мне хочется думать, что дом Влада - наш. Я не звоню. Не двигаюсь. Просто стою в полной темноте, прижав ладонь к холодной, шершавой древесине двери Череватого. Я молюсь всем темным и светлым силам, которые только знаю, чтобы Влад не открыл. Чтобы он уснул, уехал, умер — что угодно, только избавил бы он меня от этого унизительного падения. Но он всегда открывает. Влад стоит в проеме, залитый теплым светом из прихожей. Этот свет рисует вокруг его головы нимб, иронию судьбы, делая его похожим на святого, а меня — на грешника, приползшего к его ногам за отпущением. И в его глазах нет ни укора, ни злобы, ни торжества. Лишь тихое, всевидящее, бесконечное ожидание. Он смотрит на меня, как на неминуемое природное явление. Как на дождь, который рано или поздно прольется. Как на ураган и шторм. Но тот, который ему не грозит ничем. Я - чертов шторм, который уносит лишь сам себя. —Я ненавижу тебя, — выдыхаю. Воздух выходит из меня вместе с этой фразой, и она звучит настолько плоско, настолько фальшиво, что хочется засмеяться или зарыдать. Это не проклятие. Это самое отчаянное, самое искреннее признание в любви, на которое я способен. —Боже ж ты мой, можешь почаще мне лепить шестерки, если я таким тебя видать буду, Алех. По дороге себя растрепал, Золушка, а? Череватый наконец-то поднимает руку. Его пальцы касаются моей щеки. Кожа под ними горит, и я зажмуриваюсь, чувствуя, как вся моя броня, все эти грубые, колючие слова, что я так тщательно выстраивал неделями, трескаются и осыпаются к его ногам ничтожным прахом. Во мне не остается ничего. Ни злобы, ни гордости. Только голое, дрожащее нутро, иссеченное собственными противоречиями. —Чудоковатый ты, Алеженька. Чего хочешь? Я падаю на колени. Холод кафеля проникает сквозь ткань брюк, но я уже не чувствую ничего, кроме жгучего стыда и облегчения. Я цепляюсь за складки Владовских мягких домашних штанов, прижимаюсь лицом к ноге, вдыхая этот знакомый, сводящий с ума запах Влада, как обычно пришедшего с кладбища, дома, нашего мира и, кажется, что только здесь, в этой унизительной позе у его ног, я наконец могу сделать полный, глубокий вдох. —Ты ужасный, — шепчу я в ткань, голос срывается до неузнаваемости. — Ты пользуешься мной. Ты знаешь, что я приду. Ты знаешь, что я сломаюсь. —Да, — тихо соглашается Влад. Его голос это блядский бархат, пропитанный ядом, мед, смешанный с полынью и запахом горьких лилий, после ритуальных работ. Может, снова пытался сделать приворот. Он проникает прямо в мозг, парализуя последние жалкие попытки сопротивления. Его пальцы вплетаются в мои волосы, нежно и в то же время неотвратимо, и я закидываю голову, чтобы видеть эти глаза. Чтобы видеть, как он смотрит на меня сверху, не с презрением, а с той странной, всепонимающей нежностью, с какой смотрят на раненого, дикого зверя, которого приручили одной лишь силой терпения. —Пожалуйста… — мой голос, сломанный, жалкий, чужой. Он будто принадлежит не мне, а тому мальчишке, что прячется глубоко внутри, тому, кто до смерти боится темноты и одиночества. —Пожалуйста, поцелуй меня. Он наклоняется. Так медленно, будто преодолевая сопротивление времени и пространства. Будто дает мне последний шанс одуматься, отпрянуть, убежать. Но я уже в плену. Я парализован. Я пригвожден к месту его взглядом. Его губы прикасаются к моим. И это не поцелуй. В поцелуе обычном обычно нежность, любовь. А в этом - настоящее удобство. В нем вся соль моих поражений, вся горечь моей трусости. В нем яд моих слов и сладкое, всеобъемлющее противоядие его прощения. Они мягкие, чуть прохладные, и пахнут чаем. Я замираю, боясь пошевелиться, боясь спугнуть этот миг. А потом во мне что-то обрывается. С жадностью утопающего, который увидел последний луч солнца, я впиваюсь в него губами. Я целую его отчаянно, безумно, пытаясь вобрать в себя, вдавить в свою плоть частичку его спокойствия, его чудовищной, всепоглощающей силы. Мои руки взмывают вверх, цепляются за его плечи, впиваются в волосы, притягивая его ближе, еще ближе, стирая последние крохи дистанции между нами. Он отвечает мне с той же мерой отчаяния, и я цепляюсь за это, хоть за крохотный шанс что обречены мы вместе. Его руки скользят по моим бокам, обнимают меня, поднимают с колен, не разрывая поцелуя. —Убить цябе трэба, ведаешь? Не пыли так, мальчик мой. Мы переступаем через порог, и он спиной закрывает дверь, запирая нас в нашей общей моральной тюрьме, с которой нет выхода, и не понятно как появился вход.

Я заменил тебе солнце , я перекрыл тебе социум.

И наступая на горло, я перекрыл тебе воздух,

Эта клетка открыта с обеих сторон, только мы никуда с нее не уйдем

Эта камера пыток наш будущий дом, ведь у нас все серьезно.

Мы падаем в гостиной. Здесь нет ни оценок, ни зрителей, ни необходимости быть сильнейшим экстрасенсом или самым циничным циником. Здесь есть только он и я. Только Влад и Олег. Только наше сердце бьющееся на двоих. Его пальцы скользят под моей рубашкой. Каждое движение его ладони по моей спине, по животу, выводит на моей коже иероглифы тех обещаний, которые он никогда не произнесет вслух. Я слышу, как срывается с моих губ стон, низкий и похожий на рычание, когда его рот находит ту самую, чувствительную точку на моей шее, чуть ниже уха. Я впиваюсь ногтями в ткань его футболки на плечах, в мускулы под ней, желая одновременно и оттолкнуть, и притянуть ближе, раствориться, исчезнуть в нем. Он снимает с меня пиджак, он падает на пол бесформенной темной массой. Падает рубашка. Он расстегивает пуговицы с мучительной, невыносимой медлительностью, обнажая не только кожу, но и всю мою дрожащую, недостойную обнаженность души. Перед ним. Только перед ним. —Яки прыгожы. Дай полюбуюся Он хочет любоваться, а мне холодно. Прохладный воздух касается тела, и я вздрагиваю, но тут же согреваюсь жаром его дыхания. Каждый его вздох на моей груди, каждое движение это и пытка, и бальзам, нанесенный на самые свежие раны. Мои губы сами находят его снова, в новом поцелуе, еще более влажном, жарком. Мне плохо. Его ладонь ложится на мое бедро, крепко, властно, и я вздрагиваю от электрического тока, что пробегает по жилам, устремляясь прямиком в низ живота. Он знает мое тело лучше, чем я сам. Он помнит каждую точку, от которой мой разум отключается, а в груди разливается пьянящий, огненный нектар желания. Он проводит языком по соску, и я выгибаюсь со стоном, чувствуя, как последние остатки воли плавятся, превращаясь в лужицу позора и восторга у моих ног. Жар нарастает внутри, сжимаясь в тугой, болезненный и нестерпимо сладкий комок. —Влад…— это не имя. Это хриплый, разбитый выдох. Это мольба о пощаде, которую я не хочу получать. Это капитуляция. Я сдаюсь каждый раз когда хочу его произнести и произношу. Мы движемся к дивану, сплетясь, спотыкаясь о разбросанные книги. Он кладет меня на мягкую ткань, а его пальцы расстегивают мои брюки, снимают их, и я остаюсь перед ним полностью обнаженным, хоть был таким и в одежде. Он осматривает меня своим взглядом, видящим насквозь, и мне хочется закрыться, но я не могу. Я разрешаю ему видеть. Я хочу, чтобы он видел. —Принц, шо мне с тобой делать,а? Он накрывает меня собой. Кожа к коже. Жар к жару. Сердцебиение к сердцебиению. Его губы снова на моих, заглушая любой возможный протест. Я чувствую его возбуждение, твердое и горячее, у моего бедра, и это сводит с ума. Мир сужается до нас двоих, до скрипа старого дивана, до прерывистого, хриплого дыхания, смешивающегося в удушливом воздухе комнаты. Он всегда знает, что и как делать. Я зажмуриваюсь, кусая губу, когда чужие пальцы в холодном геле балуются и водят по коже ягодиц, вот вот обещая надавить на мышечное колечко, но каждый раз останавливаются, дразня меня, и я знаю что это месть за злополучную шестерку. Ту самую , которую я ставил чтобы убедить себя окончательно, что ненавижу. Убедил, блять. Слышу « не кусай, иначе тебе пизда » От него, но это где-то на задворках сознания, с такими его издевательствами я уже не в состоянии реагировать на обращенные ко мне слова. Я в состоянии только блять ждать, когда меня доведут, когда возьмут как последнюю шлюху. Но я хочу. Только с ним. Только так. Я жду, когда он проявит комбо нежности и жестокости, когда напомнит, почему я тоже иногда его боюсь. —Дыши тока, а то придушу. Холод и жар обжигают. Его пальцы в геле - убийственное контрастное сочетание. Он проталкивает по одному, но не сюсюкается, как обычно , ничего не говорит даже, разводя пальцы во мне, а я принимаю, я готов. Я теряюсь в том, как он медлит, на столько, что когда пальцы заменяются горячей плотью так же медленно, давая каждой клетке моего тела прочувствовать это, я почти готов кричать. Кричать от медлительности, блять ! Он ведь хочет чтобы в этом медленном темпе я прочувствовал все. Каждую его клеточку. Каждую венку, проезжающуюся внутри. Чтобы мог слышать свои мысли. Быстрый и резкий темп заставил бы меня забыть как дышать. Выбросил бы все мысли из головы. А он это знает. Хочет, чтобы я думал. Сходил с ума. Ненавидел и любил. Влад Череватый блять много чего хочет. Но в первую очередь меня. Он заполняет собой все пустоты, все те трещины, что я так тщательно скрывал ото всех, даже от себя. Я стону. Но даже не знаю от чего конкретно сейчас - от этого плавного ебучего темпа или от мыслей об этом человеке, таких теплых, что хочется плакать. —Олег… — он произносит мое имя тихо, прямо в губы, и я снова хочу разрыдаться, за то что он так со мной жесток. Каждое его движение это немой вопрос. Каждое мое ответное движение, каждый стон, каждый вздох это столь же немой ответ. Мы говорим на языке тел, на языке прикосновений, и в этом языке нет места лжи. Я обвиваю его ногами, притягивая глубже, желая этой боли, этого блаженства, этого абсолютного уничтожения. Мои пятки упираются ему в спину, подталкивая, умоляя не останавливаться. Его пальцы сплетаются с моими, прижимая мою ладонь к дивану над головой. В этом жесте больше доверия, близости и власти, чем в любых словах, что мы когда-либо говорили друг другу. Я полностью в его власти. И я отдаюсь ей добровольно, с восторгом и ужасом. Я тону в нем. В этом медленном, неистовом ритме. Я уже почти привык. И стоило мне привыкнуть, он как всегда меня переиграл. Скорость увеличивается, и я уже не могу сдерживаться. Стоны рвутся из моей груди один за одним и я надеюсь что хоть этим отомщу ему. Я смотрю на него, на его лицо, искаженное наслаждением, на его глаза и я вижу в них не торжество победителя, а ту же самую безумную, отчаянную жажду, что горит и во мне. Он так же потерян в этом, как и я. Он так же зависим от этого огня. Слава богу блять. Хочу разорваться на кусочки сейчас. Он меняет угол, и очередной толчок посылает в мозг сигнал» помогите, щас разорвусь к черту » Я кричу, чувствуя, как напряжение, копившееся неделями, достигает своего пика. Он кладет руку мне на рот, заглушая крик, и это последняя капля. Мой чертов фетиш, о котором он знал. Горячая теплая рука на губах, не дающая дышать и кричать. Финиш. Я содрогаюсь в немом рыдании, мое тело выгибается в дугу, и мир взрывается из-за спазмирующего всего меня наслаждения. Это катарсис. При чем мой личный. Через мгновение я чувствую, как он содрогается во мне, не выдержав моего вида, вытраханного, доведенного, обмякшего, видимо. Я полностью выдохся и расстрахан. Ощущаю даже как пот стекает по спине. Его тело напрягается, и тихий, сдавленный стон вырывается из его груди. Я готов на это молиться. Запомнить и слушать в своей голове снова и снова. Он падает на меня весь мокрый от пота, и это единственное, что не дает мне разлететься на миллионы осколков. Он рядом. Он со мной. Наступает тишина. Ее нарушает лишь тяжелое, прерывистое дыхание, его и мое, уже невозможно отличить, где чье. Его руки, которые все это время держали меня в ежовых рукавицах, теперь просто обнимают, гладят по спине, по волосам. Он не отпускает. Он держит меня на плаву в море собственного стыда блять. Жестокий маньяк. Я снова проиграл. Я приполз к нему, сломался, отдал ему все, что у меня осталось от гордости и воли. И в этом поражении я обрел единственную возможную победу. Потому что в его объятиях, под его дыханием на своей шее, я наконец-то могу перестать бороться. Я могу просто быть. До следующего раза, пока снова не поставлю ему один плюс два, или четыре плюс один. А я непременно поставлю.