Всё, что возникло в результате смерти, молча живет под раной в груди.
Комната в отеле в Оттаве пахнет пыльным ковром, не родной, забивающейся в уши стекловатой тишиной и их общим потом. За окном воет метель, забивая снегом весь мир, оставляя парней в аквариуме желтого света ночника. Им совсем недавно исполнилось двадцать два года, и тела у них — раскаленные, уставшие от изнурительных тренировок на грани жизни и смерти или иными словами продвижения по хоккейной лестнице, но еще полные нерастраченной энергии.
Максим, смелый до безрассудства, как всегда, стартует первым. Признаться, тормозом он не был никогда, если чего-то действительно хотел. Его пальцы осторожно, будто пробуя на прочность, касаются запястья Сергея. Тот вздрагивает, но не отдергивает руку. Зрачки его расширены, отчего карие глаза кажутся совсем чёрными, в них паника и то самое невыносимое желание, которое он годами глушил при виде Макса в раздевалках и на катке.
— Расслабься, — шепчет Стрельцов, и его губы почти касаются уха Макеева. Дыхание у кудрявого горячее, голос низкий, с привычной усталой хрипотцой. — Здесь только мы. Никто не увидит.
— Макс... — имя срывается с губ кареглазого стоном, мольбой и предостережением одновременно.
— Я знаю, — Максим не дает ему договорить. Его слова — это не признание в любви, они грубее, правдивее, от них мурашки бегут по коже. — Я тоже этого хочу. Постоянно. Схожу с ума. Твоё тело... Когда мы на льду... Я смотрю и не могу дышать.
Макеев закрывает глаза. Его мир, выстроенный из суровых правил и железного запрета, рушится под натиском этих простых, грязных, прекрасных слов. Он позволяет Максиму прижать себя к стене, позволяет губам найти его губы. Это не нежность. Это столкновение. Голод. Попытка вдохнуть воздух в легкие после долгого удушья. Их диалог состоит из обрывочных фраз, выдохнутых в кожу, в уголки губ.
— Боишься?
— Да.
— Я тоже. Но хочу сильнее.
И Сергей сдается. Сдается с тихим стоном, позволяя Стрельцову вести его, открывать, показывать, что его тело создано не только для боли и силы, но и для чего-то такого, от чего темнеет в глазах и подкашиваются ноги.
Максим вырывается из сна с таким нечеловеческим всхлипом, и тело его мгновенно сковывает судорогой. Он не кричит — крик застревает где-то в глубине грудной клетки, превращаясь в тихий, животный вой. Простыня под мужским телом мокрая от холодного пота. Сердце колотится, готовое вот-вот проложить себе путь сквозь ребра. Натали не спит. Она просто ждет. Она знает, что следует за такими снами. Ее рука уже лежит на его спине между лопатками, чувствуя, как дергаются мышцы. — Макс, — ее голос тихий, без примеси жалости: жалость он ненавидит. — Я здесь. Стрельцов сжимает ее руку, пальцы судорожно впиваются в ее запястье почти до боли. Он дышит, как загнанный зверь, уткнувшись лицом в подушку. Она не задает вопросов. Она знает. Знает, что он опять там, в том номере, чувствует на губах вкус Сергея, а потом — вкус предательства и крови. — Можно? — выдыхает он наконец, и в этом одном слове столько стыда, столько мольбы, что у Натали сжимается сердце. — Конечно. Она движется в темноте уверенно. Ее прикосновения меняются. Становятся тверже, увереннее. Она ведет его. Переворачивает на спину, ее пальцы вдавливаются в его плечи, заставляя расслабиться. Она говорит с ним низким, спокойным голосом, каким, он, возможно, говорил когда-то с ним. — Лежи. Я всё сделаю. Максим зажмуривается, отдаваясь ей. Это не страсть. Это — ритуал. Лекарство. Ее вес на нем, ее команды, ее контроль — это единственное, что может выжечь изнутри призрак других рук, другой близости. Он позволяет телу помнить, но подменяет картинку. Здесь нет предательства. Здесь есть только Натали. Ее сила. Ее принятие. Он стонет, когда ее губы касаются его шеи, нежно, но с властной силой. Он кончает, закусив губу до крови, чтобы не выкрикнуть не то имя. А потом лежит, разбитый, пустой, и она гладит его по волосам, уже снова став просто собой. Просто Натали. Его женой. Его спасением. Макс не напивается назло. Он просто тонет. Медленно, тихо, по-мужски молчаливо. Кухня в полной темноте — его личный омут. Виски не греет нутро, он обволакивает, как густой сироп, пытаясь защитной плёнкой покрыть пустоту, что разверзлась внутри сразу после сна. Сна о нём. Слезы приходят не сразу. Сначала — тишина в голове. Гулкая, давящая. Потом — предательская дрожь в пальцах, заставляющая стакан звенеть при ударе о красивые, сахарные зубы. Потом — ком в горле, огромный, колючий, который не протолкнуть ни виски, ни водой. Только тогда они начинают течь: крупные, тяжелые, по-мужски стыдливые. Он не рыдает, нет. Его тело по-крупному содрогается, а в темноте окна отражается его собственное искаженное болью лицо. Слезы катятся по щекам, капают на стол, смешиваются с пролитым щенячьей лужей виски. Он их не вытирает. Он заслужил эту мокрую, соленую, жгущую свежие порезы после бритья казнь. За каждую секунду того вечера. За каждый сон, в котором они снова были счастливы.
Это началось со взглядов, затянувшихся на секунду дольше положенного, со случайных прикосновений к ключице, к предплечью, после которых кожа горела часами. Максим, всегда более вольный, принял это первым. Его принятие было простым и молчаливым: он просто перестал отводить глаза. А потом, в душной раздевалке, затянутой паром, его пальцы легонько ткнули Сергея в ребро, пока все шумели:
— Бушар – нормальный мужик, а? Красава! — кивнул он на нового нападающего в их команде, и в его смеющихся голубых глазах стояли не просто вопрос или утверждение. Стояло приглашение к чему-то близкому, раскрывающемуся именно через такие случайные касания.
Сергей сдавался месяц. Отнекивался, злился, боялся. Боялся всего: осуждения, сплетен, самого себя. А однажды, после победы, пьяный и смелый, Максим прижал его к стене в лифте отеля и прошептал ему в губы:
— Я с ума схожу. Признайся, ты тоже.
Сергей не ответил. Он просто впился в его губы поцелуем, резким, голодным, испуганным.
Их договор был без слов. Тайно видеться. Только ночью. Только наедине. Быть друзьями при всех. И молчать. Молчать до тошноты.
Натали входит в квартиру и сразу чувствует — что-то не так. В кухне пахнет даже не виски. Пахнет одиночеством. И страхом. Настоящим мужским страхом. В мойке — осколки. Не просто осколки — это все, что осталось от тех двух хрустальных стаканов, подаренных когда-то ее матерью «для особых случаев». Особый случай. Горькая ирония засвербила в женских висках. Среди стаканных останков — запекшиеся, бордовые капли. Кровь. Его кровь. Сердце Натали сжимается в комок ледяного ужаса. Она летит в спальню, не дыша. Максим спит. Спит неестественно крепко, уткнувшись лицом в подушку, одну руку свесив с кровати. И на запястье этой руки виднеются два аккуратных, почти стерильных надреза. Неглубоких. Недостаточных для того, чтобы закончить всё, но вполне необходимых, чтобы хоть что-то почувствовать. Чтобы острая, ясная, физическая боль перекрыла ту, что точила его изнутри, как червь, и выедала душу до последнего кусочка. Чтобы наказать себя. Чтобы почувствовать наконец не тягучую вину, а настоящее жжение кожи. Чтобы уничтожить даже не тоску по Сергею, а стыд за собственную слабость. Чтобы увидеть кровь — реальную, а не ту, что ему мерещилась на руках последние пятнадцать лет. Натали прикрывает глаза, сглатывая комок в горле. Он снова пытался собрать осколки. Собрать то, что разбил. И снова не смог. И снова порезался. Она садится на край кровати, и тихий, бессильный стон вырывается из ее груди. Она гладит его спутанные волосы, а сама думает, что эти порезы — это его крик. Крик, которого никто, кроме нее, не услышал. Но даже она не в состоянии помочь ему «вылечиться» до конца – залезать друг другу в головы люди пока ещё не научились. Он видит его в кулуарах за полчаса до матча. Макеев, как и всегда, идеально собран. Внутри у Максима всё проваливается в тартарары. Земля уходит из-под ног. Рука сама тянется к кулеру, чтобы удержаться. Его трясет. Мелкая, противная дрожь, которую он не в силах остановить. Сергей поворачивается, и их взгляды сталкиваются на секунду. Максим видит, как скулы Макеева напрягаются, как его челюсть смыкается, образуя прямой, острый до невозможного угол, который своим остриём впивается Стрельцову прямо в солнечное сплетение — точный, отработанный удар киллера. А за челюстями следует взгляд, пустой и ледяной, который скользит по Максу, как по предмету мебели, и Сергей отворачивается. Но Максим поймал это — ложь. Мгновенное сужение зрачков. Короткий, яростный всплеск ненависти, боли и чего-то еще, что заставляет сердце Сергея на долю секунды бешено заколотиться. Максим чувствует это на животном уровне. Его пальцы сами сжимаются в кулаки. Дикое, примитивное желание — ринуться туда, вцепиться в идеально отглаженный пиджак, встряхнуть, ударить, стереть эту маску равнодушия. Заставить почувствовать хоть что-то. Но сильнее — другое. Страшное, унизительное. Он хочет прижать его к стене, вдохнуть его запах, заставить вспомнить всё. Отомстить единственным способом, который они когда-то понимали. Сделать ему больно и сладко одновременно, чтобы помнил. Чтобы наутро каждый мускул ныл его именем. Макеев тоже в долгу не остаётся. Ему хочется вцепиться в отвороты синего пиджака этого безусловного победителя, расквасить ему лицо, но ещё больше хочется — вцепиться в его губы, а затем нагнуть и отыметь так, чтобы тот ещё неделю ходить не смог: отомстить за всё, что этот кудрявый красавец с ним сделал.Макс дрожал. Дрожал мелкой, противной дрожью, которую не мог остановить, стоя посреди номера дешевой монреальской гостиницы. От него пахло льдом, потом и дезодорантом, которым он пытался заглушить парализующее чувство страха — если верить рекламе, эта липкая жижа на шарике должна была незамедлительно превратить Стрельцова в брутального мужика.
Сергей сидел на краю кровати, смотрел на него снизу вверх огромными, серьезными карими глазами и молчал. И молчание это было оглушительным.
— Я не знаю, как это делать, — выдохнул Максим, и голос его сорвался на надтреснутый шепот. Он чувствовал себя не мачо-хоккеистом, секс-символом всех местных девчонок, а испуганным мальчишкой, который вот-вот опозорится.
— И я не знаю, — тихо ответил Сергей. Его пальцы дрожали, когда он потянулся к рубцу на своей брови — привычке-привету-из-детства трогать гладкую полосочку, когда он нервничает. — Но... Хочешь попробовать?
И это «хочешь» прозвучало как спасательный круг. Да. Черт возьми, да, он хотел. Он хотел этого годами, боясь признаться даже самому себе.
Все было неловко и медленно. Пуговицы на рубашках не поддавались, молния на джинсах заела. Их дыхание сбивалось, смешивалось, становилось горячим и липким, как и ощущение вероятного позора.
Когда они наконец прикоснулись друг к другу кожей, Максим ахнул. Это было слишком. Слишком интимно, слишком откровенно. Кожа Сергея оказалась невероятно нежной, гладкой, и от каждого прикосновения к ней по спине Максима бежали мурашки.
Он чувствовал каждую мышцу, каждую вену на теле Сергея под своими пальцами. Чувствовал, как тот напрягается и замирает под его ладонью, скользящей по спине. Он боялся сделать больно. Боялся быть слишком грубым, слишком неопытным, слишком... Не таким.
Первый поцелуй был больше столкновением, чем лаской. Стук молодых, сахарных зубов. Стыдливо отведенные взгляды. После нескольких попыток стало получаться лучше. Гораздо лучше.
И потом началось самое страшное и самое желанное. Максим действовал почти вслепую, руководствуясь какими-то смутными, постыдными инстинктами и тем, что видел в украдкой скачанных у пацанов из команды противника фильмах. Было тесно, неудобно. Сергей закусил губу, чтобы не вскрикнуть от боли, и Максим увидел это — увидел слезы на его ресницах и замер.
— Прекращать? — выдохнул он, готовый отпрянуть, сгорая со стыда.
— Нет, — прошептал Сергей, впиваясь пальцами ему в предплечья. — Просто... Медленнее. Я же... Не девушка.
Это была пытка и рай одновременно. Непривычное, почти невыносимое чувство полного поглощения другим человеком. Максим чувствовал каждое движение, каждое напряжение тела под собой. Он смотрел на лицо Сергея — прекрасное, искаженное гримасой боли и чего-то еще, какого-то темного, глубокого наслаждения, — и чувствовал, как мир сужается до размеров этой кровати со сбитым серым постельным бельём.
Он двигался, стараясь запомнить все: хриплый стон Сергея, когда он нашел нужный ритм, влажный блеск его глаз, смотрящих на него без тени насмешки, только с доверием и какой-то животной покорностью, от которой кровь дико стучала в висках. Он чувствовал себя одновременно и насильником, и божеством, и самым ничтожным человеком на земле.
А потом его отбросило на пике такого оргазма, какого он никогда не знал. Это была не просто разрядка. Это было землетрясение, извержение вулкана, падение в черную, бездонную и бесконечно прекрасную пропасть. Он рухнул на Сергея, зарывшись лицом в его шею, и несколько минут просто не мог пошевелиться, слушая, как бешено колотится его собственное сердце и сердце Сергея где-то глубоко под ним.
Потом пришел стыд. Горячий, обжигающий. Он попытался отстраниться, забормотать что-то невнятное, но Сергей не отпустил его. Просто притянул к себе крепче, обнял за плечи, и его пальцы мягко вписались в его волосы.
— Ничего, — прошептал он ему в ухо. — Всё нормально. Всё хорошо.
И Максим расплакался. Тихо, по-детски, уткнувшись в его ключицу. Он плакал от облегчения, от страха, от стыда и от осознания того, что он только что нашел и потерял себя одновременно. Он перешел какую-то грань, от которой не было пути назад.
А Сергей просто держал его. И в этой тишине, пахнущей первым сексом и слезами, рушились все стены, которые Максим и Сергей годами выстраивали вокруг себя. Они были голыми, ранимыми и по-настоящему живыми. Впервые в жизни.
Он сидит за столом, замерший, со стаканом воды в руке. Взгляд пустой, устремленный в никуда, сквозь стену, сквозь время. Рука со стаканом замерла на полпути ко рту, будто жизнь поставили на паузу ровно в тот момент, когда он увидел во сне их последнее утро в том номере. Солнечный зайчик на щеке Сергея… — Сергей снился? — тихо спрашивает Натали, уже зная ответ. Он медленно кивает, не меняя позы и не отрывая взгляда от какой-то конкретной, но неведомой Натали точки на стене. От такой сосредоточенности его глаза уже влажные и чутка покрасневшие. — Хочешь принять таблетку? Он мотает головой, наконец-то делает глоток, давится водой, кашляет. Нет. Успокоительные не помогут. Они не стирают память. Они лишь замутняют ее, а ему нужно чувствовать эту боль остро. Ясно. Это ведь его крест. Его искупление. Макеева в ту ночь тоже не отпускало. Ему снился смех. Громкий, раскатистый смех его Максима. И его собственные пальцы в его мягких кудрях. А еще тепло. Такое, от которого плавится лед в груди. Он просыпается с его именем на губах и с тихим ужасом в глазах. Рядом спит Юля. За стеной — дети. Его сыновья. И он, их отец, их авторитет, их главный пример для подражания, видит такие постыдные сны! Какое прескверное обстоятельство, подумать только. Стыд, жгучий и едкий, как кислота, вмиг заполняет всё его нутро, вытесняя остатки сна. Он — обманщик. Он живет двойной жизнью даже во сне. И Бог с ним, что он обманывает Юлю – она всех этих омерзительно-приятных подробностей никогда не узнает. Он сам себя обманывает, уже пятнадцатый год вбивая себе в голову даже не пресловутую и требуемую обстоятельствами прошлого ненависть к Стрельцову, а новый факт того, что этого прошлого между ними не было вовсе. Сергей вскакивает с кровати и идет в душ, включает ледяную воду, пытаясь смыть с себя это порочное тепло, этот запах призрачных ласк. Он смотрит на свое отражение в зеркале — взрослый, серьезный мужчина, тренер. А внутри — все тот же загнанный мальчишка, который боится, что его вот-вот разоблачат, что все увидят его грязь. Впрочем, ничего особо и не изменилось. Юля будет явно не в восторге от таких новостей. Да и может ли требовать уважения и подчинения от юношей человек, позволявший себе такое в своей собственной молодости? Работа снова сталкивает их в узком коридоре за трибунами. Всего на секунду мир сужается до одной маленькой точки. Максима бьет мелкая дрожь. Сергей каменеет, его лицо становится маской тотальной ненависти к Стрельцову, но глаза выдают всё. В них мелькает паника, ярость, что-то животное и знакомое. — Сергей Петрович, — приветственно кивает Максим, и голос его садится. — Максим Эдуардович, — бросает Сергей сквозь зубы, пряча глаза и от самого Макса, и от его спортивного директора, опасаясь, что тот вот-вот ему что-нибудь едкое выплюнет прямо в лицо. Они жмут руки. Рука Сергея — сухая, холодная. Рука Максима — влажная, горячая. Их пальцы соприкасаются на долю секунды, и между ними проскакивает миллион вольт — разряды тех самых воспоминаний. Голой кожи, сдавленных стонов, шепота в темноте. Максим отдергивает руку, будто та обожгла его похлеще подошвы утюга. Сергей резко поворачивается и уходит, не оглядываясь. Оба дышат, как после спринта. Оба делают вид, что ничего не помнят. Но тело помнит всё. И если у Сергея получилось стать «нормальным», пусть не сразу, но все-таки получилось, то Максима это так и не отпустило. Он правда пытался. Приводил к себе самых раскрепощенных, самых уверенных в себе особ и готовых на всё фанаток. А потом в постели робко, с ножом у горла и в самом горле, просил: — Можно я сегодня побуду под тобой... А ты... И видел, как в их глазах любопытство сменяется недоумением, а потом — брезгливым осознанием. — Ты что, пидорас?! — это был самый частый припев. Одна ударила его. Другая — просто сбежала, одеваясь уже в лифте. А потом он оставался один в пустой квартире, ненавидя себя. Ненавидя свое тело, которое помнило другие ласки. Ненавидя свое прошлое, которое не отпускало. Ненавидя свою «неправильность». Он был бисексуалом? Извращенцем? Уродом? Он не знал, кто он. Он просто знал, что он — не такой. И именно из-за этого – из-за болезненной любви к кому-то отныне далёкому и недоступному – он обречен на одиночество. И только потом он встретил Натали. Это было на премьере какого-то очередного дурацкого фильма о чемпионах спорта, куда его пригласили «для антуража». Он стоял в углу с бокалом теплого шампанского, ненавидя весь этот лоск, фальшивые улыбки и себя самого за то, что он здесь находится. Он уже представлял, как сбежит отсюда к первому же знакомому бару, чтобы на ночь забыться в чужих объятиях и поскакать пару часов по чужой постели, когда к нему подошла она. Не фанатка. Не журналистка. Просто женщина – тоже одна из приглашённых «важных персон». От неё исходила тихая уверенность, и Максиму даже казалось, что она образует вокруг этой блондинки мягко-оранжевую ауру – успокаивающую и будоражащую одновременно. — Вам тоже невыносимо скучно? — спросила она просто без заигрывания, глядя на его мученическое лицо. Он удивился и фыркнул: — Я уже минут десять решаю, какая стена в этом помещении несущая. Так, для эксперимента. Незнакомка бесшумно рассмеялась. И он вдруг заметил, что у нее лучистые, совсем неглупые зелёные глаза. — Натали, — представилась она. — Максим. — Знаю, — кивнула она. — Видела, как вы в прошлом сезоне «Факел» буквально на спинах вынесли. Это было красиво. Но далее они говорили вовсе не о хоккее. Говорили о плохом кофе, о навязчивых мелодиях, которые застревают в голове, о том, как сложно найти хороший фильм, который не пытался бы тебя чему-то «научить», подобный тому, на премьере которого они и встретились. Он ловил себя на том, что говорит без пауз, без привычной маски «веселого балагура Стрельцова». А она слушала. Не делала вид, а реально слушала. Он проводил ее до такси. Перед тем как сесть в машину, она обернулась. — Знаете, Максим, а вы совсем не такой, как о Вас пишут в этих жёлтых газетёнках. — А какой? — спросил он, искренне заинтересованный. — Настоящий, — улыбнулась она. — Очень уставший и очень настоящий. Он сказал ей это на пятом свидании, в машине по пути домой, глядя в лобовое стекло, а не на нее саму для большей уверенности. Просто выпалил, готовый к тому, что дверь вот-вот хлопнет. — Ты знаешь, мне кажется, я... Нетрадиционный. В некотором роде. Тишина в машине после его слов стала физической, ее можно было потрогать, она давила на уши. Максим всё ещё смотрел в лобовое стекло на ползущие назло дворникам дождевые капли и ждал. Ждал хлопка двери, вежливой фразы «Мне надо идти» и куда более грубой «Урод!», ждал вздоха отвращения. Но вместо этого он почувствовал на своей руке ее тепло. Ее ладонь легла на его сжатый в белый кулак пальцы. Она расслабила его руку одним прикосновением. — Спасибо, что сказал, — ее голос был спокоен. — Это многое объясняет. «Что объясняет?» — пронеслось у него в голове. Объясняет его странную отчужденность в первые свидания. Почему он целовал ее словно из вежливости, почему его ладони не знали, куда деться, почему в его объятиях была какая-то профессиональная, отработанная отстраненность, будто он играл роль, заученную до автоматизма. Объясняет его взгляд. Ту самую пропасть в глазах, которая появлялась внезапно, даже когда он смеялся. Глубокую, тоскливую рану, которую он носил в себе и которую ничем нельзя было залить. Объясняет его яростную, почти животную потребность в тактильности — и тут же резкое отшатывание, когда прикосновения становятся слишком интимными, слишком требовательными. Его тело искало чего-то одного, а голова приказывала другого. Объясняет его дружбу с некоторыми бывшими подругами, которых он, казалось бы, должен был ненавидеть. Он искал не любовниц, а друзей. Искал принятия. И всё же не находил. До неё. Он рискнул посмотреть на Натали. В ее глазах не было ни ужаса, ни брезгливости. Не было любопытства сплетницы. Не было жалости. Было понимание. Она не принимала его «голубизну». Она принимала его. Со всей его запутанной, изломанной, неправильной историей. Натали добавила: — Мы же в первую очередь друзья, правда? А друзья не бросают друг друга из-за таких мелочей. И он понял. Ему повезло. Натали спокойно принимает, что Макс любит Сергея, поддерживая и успокаивая его по вечерам, когда тот буквально рыдает за стаканом виски. Стрельцову реально плохо: он сходит с ума по этому кареглазому упрямцу. Сергей же как может агрессивно отрицает их совместное прошлое, ведя себя при встречах с ним даже вызывающе: лишь бы тот не догадался, что Макеева по ночам тоже кроет не по-детски от наплыва воспоминаний, и как он боится проснуться с его именем на устах — вопросы от Юли получать вообще не хочется. Максим признает свою голубизну только теперь, благодаря Натали. Она не отвергла его. Она увидела и приняла его таким, какой он есть. Она знает, что они в первую очередь самые лучшие друзья, и только потом — супруги. Друзья ведь принимают тебя безусловно, верно? Это любовники вечно пытаются друг друга переделать, выдрочить до выдуманного в собственной голове идеала, который, по факту, является вообще другим человеком. Тогда зачем нужны эти отношения вообще? Непонятно. Но Максим знает, что у Натали даже мысли не было переделывать его. И Максим благодарен ей за это. Для всех они — показательный пример спасения мужчины от греха прелюбодеяния и промискуитета, для самих же себя — опора и тихая гавань любви. И секс у них, как и у любой нормальной пары, конечно, есть. И Натали действительно повезло с партнёром: Максим искусен. Этот суровый, жестокий мужчина до одури тактилен, и его хлебом не корми, дай прикоснуться к её телу лишний раз за день. Она с ним по-настоящему кайфует. И Максим с ней тоже. Но иногда этот суровый, жестокий мужчина просит поменяться ролями. Скольких женщин он отпугнул этим предпочтением в постели. — Ты что, пидорас?! Да нет, не пидорас. Просто воспоминания такие сильные, что прикосновения Сергея тело помнит даже спустя пятнадцать лет: эти неловкие, осторожные, нежные шаги к их полноценному сближению. Но Натали — единственная, кто никогда не называл его так. Она прекрасно его понимает. И помогает ему получить удовольствие, по которому он так сильно скучает все эти годы. Ей не сложно, ему — приятно. Это ведь и есть настоящее доверие, правда? Правда. За это Максим и любит Натали. И Натали любит Максима. Не за возможность отстрапонить его, конечно, нет. За полное принятие. И абсолютное отсутствие насмешек над ним. Максим в принципе удивлён, как спокойно у них дома. Входишь — и расслабляешься. И обо всем забываешь. И о Серёге тоже, но только до ночи, до первой минуты быстрого сна. Он лежит на спине, зажмурившись, позволив ей вести себя. Было больно. Тело, отвыкшее за годы от этой боли, протестовало, сжималось, плакало. Но это были не слезы от физической боли. Это были слёзы от того, что эти неловкие, бережные прикосновения прорывали плотину, перегородившую водоток неконтролируемых эмоций. Он снова был тем двадцатидвухлетним мальчишкой, который боялся и хотел одновременно. Которому было стыдно и хорошо. Натали чувствовала это. Она не торопилась, целовала его мокрое от слёз лицо, его сжатые веки, шептала: — Я здесь, Макс. Я с тобой. Расслабься. Она принимала не только его тело, но и всю его боль, весь его стыд, всю его историю. И в этой боли был страшный, очищающий катарсис. Чемпионат мира — это ад и рай одновременно. Они постоянно рядом, и Макеев чувствует, как от взгляда Макса горит его спина. Напряжение растет с каждой игрой. Максим почти не спит. Он просчитывает каждое движение команды, и каждый этот план включает в себя Макеева. Он знает, что Сергей на всё согласен — и дело даже не в Максовом безусловном авторитете. Он знает его жажду победы, которая по величине не уступает его собственной и которая сильнее любой личной обиды. Он смотрит на Сергея через всю тренерскую и думает: «Вернуть. Вернуть всё назад». Он хочет подойти и сказать. Сказать, что сходил с ума все эти годы. Что каждую ночь видит его глаза в тот роковой момент. Что он готов на всё, лишь бы… Лишь бы что? Лишь бы Сергей простил? Это невозможно. Чтобы они снова стали теми мальчишками? Они ими уже не станут. Он хочет просто поговорить. Объяснить. Услышать его голос без злости. Хочет одного шанса высказать свою боль. Он знает, что это последняя возможность. После чемпионата их пути разойдутся навсегда. Приезд Натали — глоток воздуха. Он находит её в своём номере — жене главного тренера сборной позволено проникать в хоккейное нутро без лишних вопросов администрации базы – прижимается к ней, как к спасательному кругу, и говорит. Высказывает всё, что копилось эти годы. Эти мучительные пятнадцать лет. О боли. О вине. О том, что он, такой сильный и жёсткий, не может так больше. — Я должен поговорить с ним. Начистоту. После всего... После финала. — Ты уверен? — спрашивает она, и в ее глазах нет осуждения, только тревога за него. Натали прекрасно осознаёт, как отказ Макеева ударит по Максу. — Нет. Но иначе я сойду с ума, и ты со мной уже не справишься. Но он... Если всё это ему не нужно, он никуда это не вынесет. Он же порядочный, я его знаю. И после этого мы разойдемся. Навсегда. Так будет даже лучше: моя совесть хотя бы будет чиста. Попытка не пытка, так ведь, да? Она обнимает его, и он чувствует, как она кивает, пару раз тыкаясь подбородком в его плечо. Она поддерживает его. И он знает, что это последняя попытка отрезать хвост, тянущийся из прошлого. Сергей никуда в СМИ этот разговор не вынесет, Максим знает это наверняка. Да и после чемпионата их вряд ли что-то будет связывать. Потому — попытка действительно не пытка. Да, он предполагает, что Сергей остаток времени будет косо смотреть на него и шарахаться, боясь, что «голубой маньяк Стрельцов» не выдержит и набросится, придавит грудью к столу правильного Макеева, сорвёт спортивные брюки и отымеет безжалостно, до потери сознания, по самые яйца. Мысль об этом и пугает, и заставляет сжиматься что-то в животе в тугой клубок от темного, запретного предвкушения. Разговор происходит в номере Сергея. Душная августовская ночь пахнет алкоголем и невысказанными словами. Сначала следует тишина. И лишь потом — обвинения. Вспышка ярости Сергея. И наконец, тихий, надтреснутый голос Максима: — Мы любили друг друга, Серёж. Это было. Ты не сможешь это выжечь до конца, как бы ты ни пытался. — Заткнись, — шипит сквозь зубы Макеев, готовый вот-вот швырнуть опустевший стакан либо в стену над головой Максима, либо в саму эту кудрявую бошку. — Это было. Ты же первый ко мне прикоснулся. Ты первый сказал... — Я сказал много глупостей! — Сергей взрывается, но в его глазах уже не злоба, а отчаянная, яростная боль. — А ты... Ты знал, что это глупость! Ты знал, что ты — моя слабость! И ты этим воспользовался! В своих же корыстных целях! Слова, как ножи, режут пятнадцатилетнюю пелену лжи. Да, любили. Но у Сергея это чувство уже давно смешано с агрессией, и распутать этот мудрёный жестяной клубок посудной губки практически невозможно. Всё, что было хорошего, так и осталось в том номере канадской спортивной гостиницы за двенадцать часов до роковой ошибки или вполне осознанного плана действий, чем оно на самом деле и было, Стрельцова. Максим знает, что виноват. И Сергей эту обиду не отпускает. И просто так не отпустит. Да, это нежное, незнакомое чувство было самым ярким событием в их жизни. Но для Сергея эта любовь навсегда срослась с предательством, с болью в колене, с крушением всех надежд. Это даже не клубок. Это монолит, где нежность и ярость сплавлены в единое, неразделимое целое. Распутать это — значит уничтожить. А Макеев не может и не хочет.
Агент нашел его после тренировки. Не в раздевалке, где все кричали и хлопали друг друга по спинам мокрыми полотенцами, дурачась в состоянии победного опьянения, а в глухом коридоре базы, ведущем к служебному выходу. Место было безлюдное, пахнущее хлоркой и одиночеством.
— Макс, нужно поговорить, — голос агента, обычно бархатный и уверенный, сейчас был похож на скрип несмазанной двери. — Начистоту.
Максим потянулся за бутылкой с водой, спрятанной в глубине спортивной сумки, чувствуя, как под лопаткой предательски дергается уставшая мышца. Он хотел домой. В номер. К Сергею, который, наверное, уже смотрел какой-нибудь дурацкий фильм, готовый потом весь вечер передразнивать актеров и смешить его до слез.
— Говори, — буркнул Максим, отпивая тепловатой от близкого расположения к батарее сумки воды. — Только быстро.
Агент прислонился к стене, сложив руки на груди. Смотрел не в глаза, а куда-то в область его переносицы. Смотрел, как на товар. На проект. На инвестицию.
— Ты знаешь, я тебя люблю, как сына, — начал он, и от этих слов Максима тут же сковало ледяным предчувствием. Ничего хорошего после таких слов никогда не следовало. — Потому скажу прямо. Ты, безусловно, в топе. Но тебе нужен триумф. Единоличный. Не деленный ни на кого.
Максим подавился водой. Сердце почему-то забилось чаще. Но не от примитивного страха умереть от захлёбывания, нет. От страха, что его самые подлые, самые тайные мысли сейчас озвучит этот заинтересованный в его безусловном успехе мужик.
— Посмотри на Макеева, — продолжил агент, и фамилия прозвучала как плевок. — Он же твоя тень. Твое зеркало. Он дышит тебе в затылок. На каждом матче, в каждой статистике. Вы — паритет. А паритет никому не нужен. Нужен один король. Ты ведь хочешь быть королем, Макс? Или хочешь до сорока лет играть в одни ворота со своим… Другом?
Последнее слово агент произнес с такой ядовитой интонацией, что Максим сглотнул комок в горле. Он хотел закричать, что Сергей — не тень. Что он — свет. Что их дуэт — это не паритет, а сила. И вообще, Сергей — лучшее, что случалось с ним за его небольшую жизнь. Но язык не поворачивался. Язык уже был куплен миллионными контрактами и будущим, которое сулил агент.
— Он — твой главный соперник, Макс, — голос агента стал тише, жестче, впивался в сознание, как раскаленная игла. — Забудь всё остальное. Забудь эту детскую романтику. На льду нет друзей. Тем более… Таких. Там либо ты, либо тебя. Понял? Либо ты его, либо он, если, конечно, наберётся смелости, что, конечно, вряд ли, тебя. Но в твоем случае, к счастью, это будешь ты.
Максим отшатнулся, будто его только что хорошенько огрели чем-то тяжёлым по голове. Он ждал чего угодно, но явно не этого. Не такого прямого, циничного приказа. Его внутренность взбунтовалась. Вмиг перед глазами поплыли пальцы Сергея в его волосах, его смущенный смех в подушку, его шепот в темноте отеля: «Я никому не скажу. Это только наше».
Агент, видя его смятение, положил руку ему на плечо. Ладонь была тяжелой, как гиря. Такая же гиря сейчас образовалась в области сердца Стрельцова, и уже готовилась сорваться вместе с ним куда-то вниз, в бездну живота.
— Я же для тебя стараюсь. Для твоего же блага. Один неверный шаг — и всё. Всё, что мы строили, рухнет. И рухнешь ты. А он? — Агент усмехнулся. — Он выживет. Он же правильный. А правильных любят. А таких, как ты… Таких, увы, сжигают. Поэтому пора начинать жечь других, — горячо и коварно, нагнувшись к самому Максимову лицу, прошептал агент.
Он ушел, оставив Максима одного в пустом коридоре. Тот стоял, прислонившись лбом к холодному бетону стены, и пытался загнать обратно наружу то, что рвалось из него криком.
Мысль засела как репейник. Как паразит. Она копошилась в мозгу, бесом шептала на ухо, пока он принимал душ. Шептала, когда он натягивал футболку. Шептала, когда он шел по коридору к Серёгиному, но уже давно ставшему их, номеру.
Он открыл дверь. Сергей лежал на кровати, внимательно следя за сюжетом очередного популярного боевика. Лицо его было спокойным, ясным. Он выглядел как дом. Как то, что нужно оберегать.
— Где пропадал? — не глядя, спросил Сергей.
Максим не ответил. Он подошел к кровати, сел на край и уткнулся лицом в плечо Сергея, в теплоту его кожи под тонкой тканью майки. Вдохнул его запах — мыла, дезодоранта и чего-то неуловимого, лёгкого, принадлежащего только ему.
— Что с тобой? — Сергей обернулся, его брови поползли вверх по лбу от удивления. Его глаза были чистыми. В них не было ни войны, ни конкуренции. В них была только тревога за него.
И в этот момент мысль-паразит в голове Максима оформилась в четкий, железный план.
«Либо ты, либо тебя.»
Он обнял Сергея так крепко, что у того перехватило дыхание.
— Да так, устал просто, — прохрипел Максим ему в кожу. — Всё хорошо.
Он говорил «всё хорошо», а сам уже видел это. Видел, как он врежется в Сергея в «игровом моменте». Видел, как это ясное лицо исказится от боли и непонимания. Видел, как свет в этих тёплых карих глазах погаснет навсегда.
Он держал в объятиях самого дорогого человека в своей жизни и по кирпичику разбирал их общее будущее ради того будущего, которое ему нарисовал агент. Ради короны, которая вдруг показалась ему единственным достойным исходом.
Мысль-паразит, запущенная агентом, не просто сидела в голове. Она грызла его изнутри, как крыса, выедая по кусочку всё то, что он когда-то считал собой и своей любовью к Сергею.
Он лежал без сна, глядя в потолок гостиничного номера. Рядом спал Сергей, дыша ровно и глубоко, повернувшись к нему спиной. Лопатка вырисовывала под тонкой тканью майки знакомый, родной рельеф. Максим помнил каждую родинку на этой спине. Помнил, как дрожали эти мышцы под его пальцами.
«Либо ты, либо тебя.»
Слова агента звенели в ушах, накладываясь на мерное дыхание Сергея.
«Он — твой главный соперник.»
Соперник в своей собственной команде? Что за бред вообще? Соперник в его личной жизни? Ещё хуже.
«Нет, — яростно спорил с самим собой Максим. — Он не соперник. Он — мой Сережа, который шепчет мне дурацкие стихи, когда я не могу уснуть. Который знает, что я боюсь темноты, и всегда оставляет включенным свет и открытую дверь в ванной».
Он повернулся на бок, лицом к спящей спине. Ему страстно захотелось прижаться к ней, вдохнуть этот знакомый запах сна и доверия, чтобы прогнать мерзкие мысли. Но тело не слушалось. Оно застыло в параличе.
Агент сулил ему короны. Золото. Личные поклонения. Он рисовал картины, где Максим Стрельцов — один, величественный, как гора, затмевает всех. И где-то глубоко, в самой грязной и потаенной части своей души, Максим был подобен жадному, голодному зверьку — он в самом этого хотел. Хотел этой славы. Хотел, чтобы кричали его имя. Только его одного. А кто не хочет подобного в свои двадцать с небольшим лет?
Он был эгоистом. Он это знал. Любил себя больше всего на свете. Любил свой талант, свое тело, свое отражение в глазах восхищенных фанаток.
Но потом появился Сергей. И эта любовь к себе вдруг странным образом распространилась и на него. Полюбив Сергея, он полюбил еще и себя в его глазах — того другого, настоящего, не придуманного для прессы Максима. Того, кто может быть слабым, смешным, неуверенным.
И теперь эти две любви сошлись в смертельной схватке. Любовь к себе-одиночке, к себе-богу. И любовь к себе-части-их-общего-целого.
«На льду нет друзей. Тем более… Таких.»
Фраза агента жгла мозг, как раскаленная игла. Таких. В этом слове было всё: брезгливость, опасность, приговор.
Страх поднялся из живота к сердцу холодной волной. Страх потерять всё. Карьеру. Славу. Уважение. Деньги. Статус. Страх быть сожженным на костре публичного осуждения. Он видел эти заголовки. Слышал эти свистящие шепотки за спиной.
А что он терял, выбирая Сергея? Всё то же самое. Только еще и самого Сергея — потому что сломались бы они оба, раздавленные системой.
Любовь казалась хрупким, ненадежным парусником в шторме. А его амбиции и страх — мощным, непотопляемым ледоколом.
Он сжал кулаки до боли, впиваясь ногтями в ладони. Это была пытка – разорваться надвое.
Рядом Сергей постанывал во сне и поворачивался на другой бок. Его лицо в полусвете было безмятежным и бесконечно родным. Таким его и нужно было запомнить.
И тут мысль-паразит нашла самое слабое место, самый подлый аргумент. А что, если он бросит Макса первым? Скажет, что это была ошибка? Испугается? Тогда он останется и без него, и без славы. Полный ноль в двадцать два года. А так… Так он хотя бы останется королем. Королем с окровавленными руками, но королем же!
Это была последняя капля. Последний довод труса и эгоиста, который всегда и во всем выбирал себя.
Он тихо поднялся, прошел в ванную, включил воду и уткнулся лицом в ледяные ладони. Дышал, сдерживая рыдания. В отражении в зеркале на него смотрел не хоккеист Стрельцов. С другой стороны комнаты на него смотрел перепуганный мальчик, который сейчас совершит самое большое предательство в своей жизни. Предательство другого и предательство самого себя.
Он выбрал славу. Он выбрал страх. Он выбрал путь, на котором его ждала не корона, а пятнадцать лет ада. Но это он поймет потом.
А сейчас он вышел из ванной, лег рядом с Сергеем и притянул его к себе, обреченно вжавшись лицом в его шею. Он пытался запомнить этот запах. Этот момент. Этот последний островок своей человечности.
Они провели вместе свою последнюю в жизни ночь – ночь, полную умиротворения, доверия, нежности и любви.
Утром Сергей, сияющий, растянувшийся на кровати, сказал:
— Может, перестанем уже прятаться? Мы вполне успешные хоккеисты, у нас блестящая репутация. Вряд ли с нами что-то сделают - нас попросту не захотят терять.
Максим ничего не ответил. Он уже похоронил их любовь. Оставалось лишь закидать гробницу землей. У него в голове уже мысль-паразит, подаренная агентом, нарисовала подробный план устранения Сергея.
«Он — твой главный соперник. Либо ты, либо тебя».
На льду Макс больше не видел своего Серёжу. Он видел препятствие. И он пошел на силовой прием. Жестче, чем нужно. Ниже, чем нужно.
Будь это кто угодно другой, он бы ничего не услышал и не обратил внимания — на арене ведь всегда шумно. Но это — не кто-нибудь. Это его Серёжа. Его любимый, его родной Серёжа. И именно поэтому он услышал хруст. Не щитков, не клюшек, а живого тела. И потом — тишину застывших в оцепенении и ужасе трибун, взрывную и оглушительную, и дикий, нечеловеческий крик Сергея, отозвавшийся в его сердце гулким эхом и заставивший его сжаться от ужаса.
Сергей смотрел на него вовсе не с ненавистью. Он смотрел с немым вопросом, с недоумением, с на глазах разрушающейся верой в него, в них, в их любовь.
Максим видел, как фельдшера его выносят из коробки, видел его боль, и его самого рвало за борт от ужаса. И вишенкой на торте в этом театре кошмара и ужаса было то, что тренер одобрительно похлопал его по плечу:
— Молодец, Стрельцов! Так держать!
А он стоял, ненавидя себя больше, чем кто-либо мог его возненавидеть.
Его, конечно, дисквалифицировали. Но вопреки его собственным ожиданиям – мучимый угрызениями совести, Макс полагал, что заслуживает высшей меры наказания, сродни вышке по уголовному кодексу, – его отстранили всего от десяти игр. А потом он снова вышел на лёд – теперь уже без тени, без хвоста, без препятствия и без своей главной тайны в лице Макеева.
За всё время, что Сергей лежал в травматологии, Макс ни разу не навестил его, хотя знал, что ребята из команды пропадают там все свободные от тренировок и игр дни.
Да и как он вообще мог туда прийти? С какими глазами? И что он мог ему сказать? Он уничтожил всё. Карьеру. Любовь. Человека.
И прощения ему не было.
Они знают, что у них должна произойти ночь. Но только одна. И она происходит. Со стуком заброшенных на тумбочку в прихожей ключей, с яростью, со слезами боли и духовного очищения, с прокушенными почти насквозь губами. Это не любовь. Это битва. Это попытка вернуть то, что навсегда кануло в лету, что астероид Чиксулуб жёсткого игрового момента Стрельцова уничтожил навсегда, как популяцию динозавров. И в эту ночь всё иначе. Сергей жесток. Даже безжалостен. Его действия — не ласка, а наказание. Он напоминает Максиму о каждой секунде боли за эти пятнадцать лет. Он молчит, и его молчание громче любого крика. Максим, всегда бывший тем, кто берёт, теперь позволяет всё. Обычно ведь пассивом был Макеев. Но сегодня Максим согласен на любое унижение. Потому что должен. Потому что заслужил. Потому что в этой боли — хоть капля искупления. Но это не очищение. Это профанация. Унижение того святого, что было между ними когда-то. Но когда всё заканчивается, они лежат в темноте и понимают. Понимают, что магия осталась там, в прошлом. Что они пытались повторить ритуал, не веря в божество. От того номера в Оттаве остался только привкус пепла на покрытых запёкшейся кровью губах. Максиму горько и обидно. Ночью он не спит, ворочая в голове тяжёлые мысли под аккомпанемент удовлетворенного посапывания Макеева. Все эти чувства превратились в невыносимую пытку. И ему теперь в разы хуже, чем до этого. Утро застает их разбитыми в таком же разбитом ночными страстью, ненавистью и болью номере. Тела помнят ярость, боль, отчаяние. Сергей стоит у окна спиной к Максиму. Его голос хриплый и пустой. — У меня есть жена. Дети. У тебя — Натали. А между нами — пятнадцать лет и моё раздробленное колено. Ты понимаешь это?! Ничего между нами не будет! Никогда! Макеев поворачивается. В его глазах нет ненависти. В них – хроническая, глубокая усталость. Такая же, как у Максима. — Эта ночь — ошибка. Расплата за все наши грехи таким же мучительным грехом. Забудь её, пожалуйста. И я тоже постараюсь забыть. Максим молчит. Он знает, что это правда. Горькая, страшная, но правда. Они похоронили свое прошлое этой ночью. Окончательно и бесповоротно. Максим выходит из номера, и солнечный свет больно ударяет по зрачкам, будто он не привык к этой реальности вовсе. А он и вправду не привык: его реальность – кривые чёрные цифры, образующие тот самый роковой двухтысячный год, на оборотной стороне уже пожелтевшей фотографии, где они вместе с Серёгой — молодые и счастливые. Максим идёт по коридору, опираясь рукой на шершавую стену. Тело болит, но душа болит в разы сильнее. Он чувствует себя опустошенным, опозоренным, разбитым. Он получил то, что хотел — правду, финальную точку. И она оказалась горче самой горькой лжи. Это не освобождение. Это приговор. Он понимает, что потерял его окончательно. И не только его — потерял ту светлую память о них, растоптал ее, превратил в боль и грязь. После чемпионата Макс буквально летит домой. К Натали. Она встречает его у подъезда. Не спрашивает ни о чем. Видит его глаза — пустые, выжженные — и просто обнимает. Крепко. И он, пряча лицо в ее светлых волосах, понимает сквозь всю эту боль: да. У него есть она. Его тихая гавань. Его самый лучший друг. Его спасение. Стрельцов вернулся с пустотой внутри. Он поставил точку. И эта точка болит больше, чем прошлое многоточие. Натали не задает лишних вопросов об этом. Она видит всё в его глазах — и боль, и стыд, и облегчение. Она просто обнимает его – столько, сколько ему нужно. Крепко-крепко, пытаясь собрать воедино все его осколки. И Макс плачет. Тихо, по-мужски, без рыданий. Он плачет о Сергее. О себе. О том, что было, и о том, чего никогда не будет. И она держит его. И Максим понимает, сквозь всю эту невыносимую боль, что он — счастливый человек. Потому что его любят. Таким. Настоящим. Со всем его грязным, изломанным, неидеальным прошлым. У него есть она. Можно считать, он выиграл эту жизнь. Просто цена этой победы навсегда останется тупым надрывом боли в колене Серёги при смене погоды, его собственным тихим стоном в подушку по ночам и колющей болью за рёбрами у обоих.
