Наваждение

Спускаясь в раздевалку после матча, Лука совершил ошибку — отстал от своих, чтобы поправить распутавшийся шнурок, и слишком поздно заметил, что к нему подплывает бесшумная тень, закутанная в кружева и жемчуг и пахнущая цветами. — Выглядишь одиноким. Севилья остановилась от него в полушаге. Выпрямившись, Лука посмотрел в ее скрытое вуалью лицо. — Простите? — Я знаю, что такое одиночество в толпе, — заговорила она мечтательно, чуть нараспев, и в руке ее Лука увидел сиреневую гортензию, которую она протягивала ему. — Не бойся. Я пришла как друг. И по просьбе друга. Мне сказали, у тебя с Мануэлем нынче не ладится… Все это было странно и, Лука не мог не признать, озадачивало и пугало его. Патроны не заговаривали обычно с людьми, которых не считали своими, следуя каким-то собственным, между собою установленным правилам, но Севилью не смущало столь открытое нарушение этикета. Он чуть отступил, не торопясь принимать непрошеный подарок, и Севилья улыбнулась ему нежно и подкупающе. — Тебе не стоит его винить, — продолжила она, не меняя тона. — Его милость всегда было легко заслужить, но так же легко лишиться ее. — Не думаю, что заслужил ее очень легко, — ему надо было уйти, не мешкая, но Лука остался стоять на месте, чувствуя, как по телу его расползается дурманное онемение, будто он накурился или ему в вену впрыснули сильнейшее обезболивающее. Севилья улыбалась шире, обнажая белые ровные зубы. — Но он так не считает, верно? Теперь тебе понадобится место, где ты сможешь провести еще год-другой, не беспокоясь за свое будущее… и за самого себя. «Серхио ей рассказал», — возникло у Луки в голове — глупо было бы думать иначе, мысль была очевидной, но она заставила его вспыхнуть, будто его застали за чем-то постыдным, что нужно было всеми силами держать дальше от чужих глаз. Лука спрятал бы воспоминания об увиденном так далеко, как только мог, и никогда бы более к ним не притрагивался, но они были несоизмеримо сильнее, сколько бы ни прошло лет, и он покорялся им так же быстро и беспомощно, как Рамос, которого Реал дружески обнял после той злосчастной игры, а потом, глядя ему в глаза, сказал ничего не выражающим голосом: «На колени». — Тебе могло бы понравиться у нас, — продолжала тем временем Севилья, по-прежнему держа цветок перед его лицом; густой, сладковатый запах добрался до ноздрей Луки, и тот, едва вдохнув его, почувствовал, что пропал. — Летом, конечно, жарко, но ты наверняка привык к этому в Мадриде. Но у меня ты будешь в безопасности и никто не отнесется к тебе без должного уважения… и с адаптацией проблем не будет, — она скользнула вперед, оказываясь совсем близко, и добавила, понижая голос и совсем немного путая ударения, — dobro govorim tvoj jezik… «Не трогай! Не трогай!», — истошно вопило что-то у Луки в голове, пока он тянул руку к цветку, так ярко и соблазнительно маячившему перед его глазами; наверное, секунда оставалась до того, как тонкий стебель оказался бы в его пальцах, но тут он услышал за своей спиной голос Реала, и тот подействовал на него как затрещина: — Отойди от него, Оливия. Севилья сделала несколько шагов назад, заметно раздосадованная и разозленная. Луке почудилось даже, что он слышит от нее шипение: — Почему ты так жаден, Мануэль? Вы с Каэтаной только и делаете, что забираете мои цветы себе, стоит им войти в свою лучшую пору, а потом возвращаете в таком виде, что на них даже взглянуть страшно! Почему я не могу забрать ваши, которые вам уже не нужны? — У тебя денег не хватит, — отрезал Реал, отстраняя Луку в сторону и заслоняя его своим телом. Севилья скривила бледные губы: — Я могу занять у кого-нибудь. — Тебе все равно не хватит. — О, может быть, — Севилья взмахнула руками, точно в попытке разогнать сгустившуюся духоту, — спросим для начала его? Под взглядами их обоих Лука ощутил себя свиной тушей, приготовленной к разделке на окровавленном столе мясника. Но сколь сильно ему ни хотелось сбежать, сначала надо было что-то ответить — похоже, Реал и Севилья не из обычного праздного интереса ждали, что он скажет. — Спасибо за предложение, сеньора, — говорить на испанском оказалось неожиданно трудно, мозг будто закаменел и с трудом вспоминал нужные слова, — но я никогда не хотел бы играть против своего бывшего клуба. Севилья разочарованно вздохнула. — Жаль, жаль. Что ж, я надеюсь, ты найдешь себе подходящее убежище где-нибудь еще. Она удалилась, забрав с собой цветок — сиреневое пятно продолжало приковывать взгляд Луки, и он наблюдал за ним, как завороженный, пока Реал не развернул его к себе, крепко схватив за плечо. — Сколько раз я говорил вам, — резко заговорил он, — не подходите к ней! Ты знаешь, что она может сделать, если захочет? Лука сбросил его руку — слепо, инстинктивно, как зверь, выпутывающийся из силков. Реал прищурился одновременно с пониманием и презрением. — Она никогда не рвет связь со своими людьми. Даже если они уходят от нее. Хочешь, чтобы она могла залезть тебе в голову и десять лет спустя, даже если ты будешь на другом конце света? — Я знаю об этом, — сказал Лука глухо, — мне рассказывали. Реал хмыкнул: — И ты все равно решил с ней поболтать. Я думал, ты умнее. Все было кончено. Лука видел это по тому, как Реал отвернулся от него — словно от старой вещи, у которой истек срок годности. Нельзя было ожидать ничего другого, но почему-то именно эта короткая сцена похоронила те остатки надежды, что еще теплились в нем: он был больше не нужен Мануэлю Падросу, и ему предстояло как можно скорее с этим смириться. Еле переставляя ноги от накатившей на него необыкновенной усталости, Лука направился следом за людьми, которых все еще, как в приступе фантомной боли, продолжал про себя называть своими. Севилья больше не попадалась ему на пути, но, как он чувствовал, продолжала откуда-то смотреть на него своими нечеловеческими глазами; поникшая сиреневая гортензия осталась лежать на стуле возле гостевой раздевалки, будто знак неслучившегося наваждения.