Лунное-утро

Джон, отпрыск Гелиоса, возлежал в своих покоях, где красота и свет переплетались в гармонии. Воздух был напоён пением пернатых, и так было неизменно. Но с приходом ночи, когда крылатые спутницы Афины, совы, пробуждались и парили под покровом Опейона, нарушалось его благоденствие. На челе Джона покоилась диадема, знак его полубожественного происхождения. Золотые пластины и кружевные узоры гиматия свидетельствовали о его высоком статусе. Кудри цвета мёда, собранные в тугой хвост, отражали его стремление выделяться среди сонма полубогов. Заносчивость, хитрость, ум - многогранность его натуры была известна в обители богов. Полубог восседал за столом, слагая свитки. Шуршание калама прервалось внезапным порывом гнева, и чернила брызнули на строки мудрости. Джон расширил очи, нахмурился, осознав содеянное. В ярости отшвырнул калам в сторону и откинулся на спинку клисмоса, окидывая взглядом свои палаты. Взор его скользил по лекифу, изображавшему его подвиги, по огромному лихносу, едва освещавшему покои, и по Опейону, сквозь который проникали лучи Гелиоса, даря тепло. Ночью, для смертных наполненной тьмой, в покоях полубога всё же сохранялся свет. За Опейоном едва виднелся закат, и багряные лучи коснулись лица Джона. Диадема, оставленная на столе, переливалась всеми оттенками заката. Гелиос скрылся за горизонтом, и Джон, поднявшись с клисмоса, тихо зевнул и потянулся. Отодвинув клисмос к столу, он решил предаться сну. Подправил гиматий, обнажив плечо. Его кожа, несмотря на родство с богом Солнца, оставалась ослепительно белой. Джон подтянул ткань лина к себе, открывая вид на заправленную кровать. Присев на лектос, он проморгался и окончательно уверился в желании уснуть. Глаза слипались, ибо даже полубоги нуждались в отдыхе. Он прилёг на спину и, укрывшись лином, закрыл очи. Но внезапно, когда ещё Эос не успела прогнать ночную тьму, Джон был разбужен дивной мелодией арфы, сплетённой с голосом, подобным пенью сирен, отпрыска Селены… Песня была убаюкивающей. Джон, ещё не пробудившись ото сна, не мог разобрать ни слов, ни мелодии, и не мог встать, чтобы найти дерзкого, осмелившегося нарушить его сон. И вновь он погрузился в объятия Морфея.

***

      На следующее утро, Джон, проснувшись и потянувшись, промолвил: "Кто это был…" Этот вопрос терзал его душу. Он жаждал найти… юношу? Вероятно, такого же полубога. И если бы ему это удалось, то он, преодолев свою гордыню, спросил бы, где тот научился столь дивно играть на арфе? Быть может, его поиски увенчаются успехом? Исполнив свой долг перед Гелиосом, вознеся ему положенную молитву в святилище, Джон вернулся в свои покои, где тень уже начинала отступать перед натиском солнечного света. Снова усевшись за свой письменный стол, он вновь взял в руки калам, окунув его в благоухающие чернила. На этот раз не мудрость и знания влекли его перо, но жгучее любопытство. Джон начал записывать свои догадки: кто мог быть тем, кто осмелился нарушить его сон столь неземной музыкой? Чей голос, словно шёпот Евфрата, пленил его слух? Однако, как только чернила начали ложиться на папирус, сомнения вновь овладели им. Заключения, рожденные в стенах его покоев, казались слишком призрачными. Внезапно поднявшись со стола, он перевернул лист бумаги на чистую сторону, словно стремясь начать всё сначала, и покинул свои покои. Джон направился в божественный зал, просторное помещение, где полубоги обычно проводили часы досуга, коротая время за играми, беседами и упражнениями. Его взор, привыкший к золотым и багряным тонам, сразу же выделил накидку, словно сотканную из ночного неба. Темно-синий гиматий, расшитый серебряными нитями, притягивал внимание, словно магнит.

Не медля ни секунды, Джон крупными шагами направился в сторону юноши, облаченного в этот дивный наряд. С каждым шагом, приближаясь к цели, он ощущал, как внутри него нарастает волнение. "Быть может, это он? Быть может, именно этот юноша - тот самый" – думал Джон, готовый задать вопрос, который терзал его душу с самого пробуждения.