и его испытать, и себя изведать

его рейс из соединенных штатов америки, пропитанных непокорной борьбой за справедливость, терпким запахом травы и лживой любезностью, приземлился чуть больше десяти часов назад. родная корея, так бесстыдно промерзшая скупым отчаянием и патриотической красотой юности, встретила его породнившимся с душой вечной мерзлотой и все такой же высокой влажностью. там, где он провел полгода своей хмурой жизни, было намного теплее и ярче. мачеха-флорида ласкала его точеное лицо ласковым солнцем и нежила в жарких объятиях каждый божий день. но именно родина-матерь, встретившая его своим привычным холодом и почти что родительским отчуждением, слишком покорно ждала своего неугомонного отпрыска. интересно, изменилось ли за это время что-то нерушимое здесь? впрочем, это не так уж его и волновало после суточного перелета, оставившего от него лишь мешок с забавно позвякивающими на холоде костями. все, что волновало его в этом судьбоносном моменте, это то, как бы побыстрее ему запихать титанических размеров багаж и крохотного себя в салон вызванного около пяти минут назад такси, чтобы не погибнуть позорно от собачьего холода в тонкой футболке и широких джинсах, заботливо порванных и расшитых бисером в области коленей девушкой-дизайнером, с которой они познакомились совершенно случайно в университете сша. черт возьми, он свято был уверен в том, что с легкостью вытерпит это испытание холодом. конечно, во флориде было намного теплее телу и радостнее душе, но, боже, как же пак сонхун счастлив был снова вернуться в родную корею, снова оказаться на пороге родной квартиры и снова выкурить оставленные на подоконнике полгода назад мальборо с двумя кнопками. обещанную в штатах свободу он обрел лишь после приезда в родную страну, где его почти что никто и не ждал. за прошедшие десять часов пак сонхун, так непокорно позабывший о своем святом отдыхе, набожно переделал самые важные за эти полгода дела: ему нужно было в самом срочном в мире порядке предоставить администрации университета свой табель успеваемости из штатов, все выигранные грамоты и получить расписание группы, чтобы как можно скорее приступить к занятиям. впрочем, это не сравнится с его первойи убийственной тренировкой на льду после длительного перерыва. воистину лучший тренер и покорная вонен ждали его возвращения — наконец дождались, а потом выжали последнее, что в сонхуне вообще осталось. и это было восхитительно. наконец-то можно признаться: он скучал по корее. ему до боли в области солнечного сплетения не хватало уютной квартирки в одном из самых спокойных районов пестрящего богатством сеула, не хватало ежедневных тренировок на льду, после которых изящное тело еще долго дрожало, не хватало его родного тренера, чья грубость всегда принималась за ласку, и не хватало его верной партнерши — чан вонен. он непокорно оставил все это полгода назад, желая по-юношески трепетно испробовать чужую жизнь, чужое — якобы наилучшее — образование и чужие его душе правила. конечно же, не изменяя буйным традициям молодости, он проводил каждые выходные в ярких клубах, обжимался с кем попадется, снюхивал белые полосы, но его горло обжигало не соджу с привкусом непокорности и огромных амбиций, а всего лишь терпкий виски или ядреная водка — отглоски престижа золотой молодежи. все не то, все не те. чужие устои, чужие традиции и чужие нравы были ему совершенно не к лицу. ему больше подходили уважение к старшим, культ по-уродливому трепетного изящества и прожженного алкоголизма. и словно убийца, совершивший непростительный грех, а потом так набожно насладившийся им, он из раза в раз возвращался к своей священной жертве — шим джеюну. они полгода не виделись. они полгода не говорили друг с другом. они полгода не целовали друг друга так, будто между ними еще ничего не кончено. по-шекспировски романтичная история их отношений должна была закончиться еще в тот горький момент, когда сонхун посмел изменить своей ласковой жертве. джейк был по-глупому слишком влюблен — вряд ли это могло измениться — в него, чтобы позволить себе уйти однажды и навсегда. с тех пор они никак не могут друг друга разбить. впрочем, сонхун ни о чем не жалеет. он счастлив наконец-то вернуться туда, где его никогда не хотели бы ждать, но всегда рады были впустить. поэтому он и жмет на кнопку дверного звонка, сладостно игнорируя тот жалкий факт, что время стремительно близилось за полночь, что он фатально устал и был чертовски голоден. в этот священный момент важнее всего был один лишь шим джеюн, столь быстро открывший ему сегодня. и по отчаянию, изящной кошкой проскользнувшему по этому сладостному лицу, было ясно одно: он не был готов к его возвращению. — что ты… — джеюн затыкается на полуслове и тупо пялится на своего бывшего парня. какого черта этот ублюдок здесь забыл? он смертельно напуган его божественным приходом. — поставь в воду, иначе они долго не протянут, — бесцеремонно сонхун вваливается в знакомую до боли в области костлявого солнечного сплетения квартиру и оставляет букет по-космическому фиолетовых лилий на полке для обуви. — давно не виделись, джейк. и отчего-то извечно покорный и по-оленьи наивный шим с феерической легкостью повинуется: берет этот несчастный веник из (не)чужих жестоких рук и послушно относит его на кухню. с каких пор его вообще заботят цветы? срезанные человеческой жестокостью и тягой к изящной красоте, они все равно долго не проживут. отчасти сонхун поступил неправильно, когда столь отважно позволил себе явиться на порог дома, где его могли вовсе не ждать, но это ни капли не беспокоило его рваную душу. если бы джеюн хотел, то закрыл бы дверь перед его обморозившимся носом, наплевав на все нормы приличия, но ему просто-напросто льстило то, что пак наконец-то вернулся, — они оба убеждены в этой систематической для обоих истины. хотелось есть, но в чужом холодильнике почти ничего не было. боже, вместо цветов нужно было купить продуктов. — заваришь нам чай, — он тянет сухие губы в своей самой нежной улыбке и садится за стол, впиваясь зорким взглядом в каждое действие своего бывшего парня. интересно, а сильно ли он изменился? по крайней мере, в его квартире стало намного грязнее, а такие изящные ранее движения этого прелестного тела вдруг переполнились невыносимой тяжестью. он будто бы не спал целую вечность и примерно столько же ничего не ел. — выглядишь истощенным. завал на учебе или что-то случилось? — не хотелось лезть в чужую душу слишком глубоко, но сонхун точно знал, что все это в любом случае однажды и навсегда останется под ласковым сумраком ночи. — боже, ты так долго возишься. давай помогу тебе. шимовы руки по-предательски слабо дрожат. он цепляется за жалкие нотки успокоения в голосе своего вынужденного собеседника и ненавидит сегодняшний день сильнее, чем ненавидел вчерашний. его, кажется, тошнит. боже, он сейчас сблюет себе под ноги, а потом размозжит сонхунову тупую голову цветочной вазой, чтобы не слышать его ласковой болтовни. они друг другу никто, зачем он пришел? но пак воистину жестокий человек: он одно жестокое мгновение оказывается рядом с джейком, почти что жмется грудью к джеюновой несгибаемой спине, похожей на струну виолончели, и помогает налить кипяток в две пестрые чашки, из которых когда-то они неизменно утром и вместе пили горячий кофе. но джейк не обращает никакого внимания на то, как сердце его бывшего любимого ублюдка позорно трепещет перед его стальной выдержкой. — ты сменил шампунь? — мимолетно и совсем уж обыденно интересуется парень, раскладывая по изящным чашечкам округлые дольки лимона. он ведет себя так будто не было между ними бесконечно зияющей своим отчаянием пропасти в целых полгода, будто они никогда и не расставались, будто через несколько судьбоносных часов он не захлопнет за собой дубовую дверь этой проклятой квартиры. когда уставшее тело наконец-то находит свое пристанище на дубовой табуретке, парень осознает, насколько же ему не хватало этой сладостной боли в мышцах. — я закурю. ты не против? — впрочем, это была лишь шаблонная любезность. сонхун плавным движением протянул руку к потрепанной жизнью пачке, нашедшей свой вечный покой на столе, и взял оттуда тонкую сигарету. а джейк, кстати, мечтал бросить курить вчера. а сегодня перехотел. и он не менял свой шампунь. и нигде, кроме этой проклятой квартиры, не жил. парень не выходит отсюда неделями, а когда выходит, то почти что сразу возвращается домой. почти домой. понятие настоящего дома стерто из его фальшивой истории. а сонхун, наверное, совсем немного волнуется. они давно не были рядом друг с другом. и он все-таки чувствует, как неловко трясутся его изящные пальцы от нахлынувшего вдруг удовольствия видеть это восхитительное лицо прямо перед собой. он исхудал: глаза стали как будто бы отчаяннее, а скулы — острее. хотелось потратить примерно целую вечность на то, чтобы вновь изучить эти картинные черты чужого изящества, впитать в себя его родную красоту и выжечь в памяти эти сладостные чувства. боже, у джеюна потрясающие губы — это факт. кажется, сонхун до безумия хочет его поцеловать — это уже аксиома. хмыкая своим мыслям, парень лишь покорно затягивается, чтобы отвлечь себя от нахлынувшего вдруг безумия, — он пришел сюда не ради быстрого и внезапного секса с бывшим. он здесь ради своего шим джеюна. — я недавно вернулся из флориды. это был самый отвратительный перелет в моей жизни, — он жалуется только лишь ради того, чтобы заполнить пустоту скользкой тишины своим мелодичным голосом. боже, лишь им не было друг с другом неловко. — и погода в корее тоже до фантастического отвратительная. слишком холодно. эта стажировка была лучшим, что случилось за год, — изжившая себя сигарета находит покой в переполненной сестрами-смертницами пепельнице, а сам сонхун тем временем делает глоток горячего чая. утром нужно будет заказать джеюну доставку. о, точно. — ты живешь где-то в другом месте? у тебя почти нет еды, да и как-то слишком… — оглядываясь, пак затыкается на мгновение, ведь не знает, как более лаконично описать то, что он перед собой видит, — весьма неопрятно. тебе же никогда не нравился беспорядок. у него во взгляде читается, кажется, нечеловеческое желание. сонхун покорно трепещет от осознания, что спустя полгода он вновь оказался на этой проклятой самим богом кухне, вновь пил вместе с джеюном горячий чай и снова мог так ласково рассмотреть каждую его часть. вслух об этом пак ни за что не расскажет, но он все же чертовски скучал. — у тебя появился кто-нибудь? — его вопрос больше похож на холостой выстрел прямиком в звенящую отчаянием пустоту. он знал, что у джейка никого не было, но все равно желал получить мнимое удовлетворение от его сухого ответа. — может, мне нужно извиниться? я даже не предупредил тебя о том, что уезжаю на университетскую стажировку во флориду. ты обижаешься на меня, джеюн? — нет. я живу один, а еще у меня никого нет. шим слушал его внимательно. слушал и не говорил ничего лишнего. слушал и стискивал зубы, чтобы не сделать гглупость. но стерпеть все-таки не смог. — прости, о чем ты говоришь? — с пестрыми нотками верной подружки-тревоги переспрашивает он, оборачиваясь к своему вековечному палачу. — ты был во флориде? — у него позорно дрожит голос, — на стажировке, да? ваза выскальзывает из рук — попытка наполнить эту квартиру притворными ухаживаниями и чувствами становится осколками на кафеле. и слава богу. джеюн ненавидел выкидывать букеты, которые дарил ему пак. слишком уж он по-собачьи верно обожал его, а вместе с ним и все эти мимолетные жесты, пропитанные, как ему когда-то казалось, бесконечной любовью. так что пусть сделает это сам. — ты исчез, даже не забрав все вещи, сонхун. ты просто однажды не пришел, — напоминает парень, игнорируя осколки под своими ногами. он разливает по пестрым чашкам шипящий кипяток, травяную заварку и бросает по кусочку лимона. последнее — их любимая часть чаепития. — я отказался от стажировки, потому что думал, что ты вернешься. а потом увидел тебя на фотографиях из флориды! — он был лучшим на их факультете. его любили преподаватели, деканат и другие студенты. счастье пророчили ему самые жестокие люди, а он по-оленьи тупо оказался на дне. — что тебе теперь нужно? ты не умеешь возвращаться просто так. сонхун бледнеет: он не был готов к ссоре. дело в том, что в остром взгляде до безбожного идеального пак сонхуна всегда плескалась раскаленная неуверенность в том, хочет ли он всю жизнь посвятить единственному и неповторимому парню, который смог очаровать его дрянную душу. шим джеюн — произведение искусства в эпоху возрождения, восхитительная муза для плененного дурманом поэта, самая сладостная жертва убийства. в нем всегда было что-то особенное: взгляд щенячьих глаз ни разу не раздражал своей верностью, наоборот, только сильнее пленял извечно непокорную сонхуновскую волю. его хотелось любить, с ним хотелось просто быть рядом. от улыбки джейка внутри все сладостно сжималось в трепетном осознании счастья, ведь этот воистину сахарный человек был и хотел быть только с ним. но сонхун был напуган грядущим осуждением лживого общества и был напуган перспективой того, как много возможностей он потеряет, оставшись под крылом своего ангельского шим джеюна. в его бархатном голосе поселилась стальная тревога и ненависть — пак отлично слышал эти ледяные нотки и был обеспокоен тем, как за эти полгода изменился его бывший (а точно ли?) возлюбленный. шим джеюн, сверкавший так ярко, что ни один солнечный день во флориде не смог затмить его фантастической красоты образ, по-безбожному глупо себя растратил: его почти невозможно узнать. в груди что-то неприятно начинает саднить от мыслей о том, как много важного он упустил, позабывшись в ласковом солнце флориды. — ты бросил меня, а теперь вернулся. стало скучно? сонхун, извиняйся и уходи. ты все испортил. джейк не закурил с ним в унисон, не выпил свой чай, не подарил заведомо мертвым цветам шанс на продление их терпких мук, не протянул навстречу ему свои горячие ладони — немного странно было видеть его с этой стороны, но у них ведь уже случалось нечто подобное. это всего лишь небольшой кризис, который сонхун непременно переживет и успокоит внезапную бурю. он вернулся из солнечной флориды, оставил там свою новую жизнь и, возможно, новое счастье, потому что возжелал отдать священную дань своему прокаженному прошлому. собачья жизнь пак сонхуна могла бы измениться на сто восемьдесят градусов лишь в том случае, если бы он не вернулся к джейку. если бы он только поехал к себе домой после изнурительной тренировки, лишившей его всяких сил, вместе с вонен, то все было бы иначе. аксиома лишь в том, что убийцы всегда возвращаются на свое место преступления, а он — к своему шим джеюну. — я должен извиниться, а также не должен быть здесь… — сонхун перечисляет все требования своего бывшего парня и расслабленно делает глоток немного остывшего чая, смакуя холод в их нынешних отношениях. этот диалог не выглядит правдоподобно, и от этого начинает тошнить. — но ведь ты сам впустил меня, джейк, — просто так произносить свое жалкое «извини» и не желает признавать то, что отчасти его бывший парень говорит правду. зачем им это? они же друг по другу соскучились, не говорили друг с другом целых полгода и слишком долго не были вместе. джеюн тратит их драгоценное время на заурядные формальности. — ты сам открыл мне дверь, сам позволил войти, сам сел напротив меня и сам ответил на те вопросы, на которые мог не отвечать, — сонхун меланхолично пожимает плечами и рассматривает плавающую на дне чашки дольку лимона, — ты боишься сказать, что скучал, вот и все. пак сонхун — смерч. уничтожает на своем пути безбожное все со божественной беспощадностью, никого не ласкает в своих безжалостных руках и никогда не просит колкого прощения. он не несет ответственности за свои поступки, потому что верит в собственную правоту. для него не существует вселенной, где его по-стальному статная и по-волшебному яркая фигура признает свое поражение. он всегда и везде прав. и прямо сейчас сонхун уничтожает своего любимого джеюна с праведной верой в то, что он абсолютно все делает правильно. но в моменте пак все-таки не на шутку напрягается, когда его джейк начинает открывать каждый чертов ящик в поисках чего-то неизвестного. это выглядит как сцена из плохо снятого фильма ужасов — вот-вот случится что-то до жуткого пугающее, что-то, от чего сердце должно выпрыгнуть из стальной реберной клетки. даже смерч, оказывается, чего-то боится. но ничего страшного не случается: шим всего лишь находит и открывает бутылку дешевого вина и разливает ее содержимое по кружкам. и у них почти что романтический ужин их минувшей юности: пышный букет, приглушенное освещение, вино не в изящных бокалах, а привычных им обоим кружках (сонхун купил их, когда они только начинали жить вместе)! правда, вместо горячей еды и трепетной любви у них на столе изнывают лишь два их израненных сердца, которые они намереваются сожрать до рассвета. пускай они друг друга убьют, ведь им нужно это для того, чтобы воскреснуть вновь. — ну и зачем ты пришёл? — шим не хочет больше быть нежным и подает вопрос самым первым блюдом в своем домашнем ресторане. так, чтобы точно не осталось шансов от него увильнуть в тысячный раз. — посмеяться надо мной? или, наверное, пожалеть? еще скажи мне, что тебе жаль из-за того, как все вышло. ты же любишь так делать, — праведная злость кипит в его венах, и скоро она уничтожит все на своем пути. — может ты хотя бы извинишься? сонхун почти не слышит того, о чем щебечет его бывший возлюбленный, ведь все его воистину жалкие мысли заняты осознанием того, как же он восхитителен. что в прошлом, что в настоящем, что в будущем шим джеюн никогда не перестанет волновать его чертову душу силой своих чистейших эмоций и красотой неподдельных чувств. он встречался со многими, во флориде ему нередко признавались в святых до безбожия чувствах, клялись в верности до конца его дней, да даже верная спутница вонен нередко пыталась внушить ему нечто подобное, но только у его незаменимого джейка получается из раза в раз без слов доказывать ему, что их история никогда не сможет просто закончиться. каждым атомом своей проклятой богом души пак бесконечно влюблен в человека, от которого полгода назад так легко отказался. но джейк очевидно преувеличивает их расставание, а это уже начинает немного утомлять. — я на допросе? — на выдохе спрашивает парень и сжимает в руках кружку, теперь наполненную вином. ему бы сделать пару глотков для смелости, но на это нет ни сил, ни желания. кажется, он с фантастическим размахом отметил свой последний день в руках мачехи-флориды. — за что мне нужно извиниться, джеюн? за то, что ты скучал по мне все это время? — сонхун загибает первый палец, — или за твое лицемерие? ты же сам впустил меня, а потом говоришь, что я не должен быть здесь, — теперь и второй, — или за твою пассивную агрессию, которой ты пытаешься чего-то добиться? вот именно, джеюн, мы расстались, но ты ведешь себя так, будто этого не было, — это выстрел прямиком в сердце. шансы на божественное спасение равны пресному нулю. это было действительно грубо. сонхун не хотел так резко отзываться о чужих действиях, ведь полностью понимал и принимал их причину, но и поддаваться в этой дьявольской игре тоже было весьма глупо. они знают друг друга наизусть — шим должен осознавать, почему парень к нему вернулся. так зачем этот спектакль? ради чего им обоим мнимое примирение? что дадут джейку непокорные извинения, сказанные только ради чертовой галочки, ведь так правильно? любовь для сонхуна — окровавленное смертью мясо, нечто в форме окоченелого трупа, что-то такое, от чего струны нежной души натягиваются до предела. в своего по-фантастическому восхитительного бывшего он был, есть и будет влюблен — это уже однозначно и бесповоротно навсегда. ни один в мире человек не затмит джейка, но зачем обо всем этом говорить вслух? слова почти что не имеют веса. и все равно он хотел — клянусь сердцем — спасти ситуацию своей прокаженной фразой о том, что он чертовски соскучился по их проклятой самими небесами любви, но вдруг чертов телефонный звонок разрушил тишину раскаленного мгновения — пак обязан был на него ответить. джеюн хочет послать его к черту прямо сейчас. — подожди немного, джейк, — и он без раздумий принимает входящий вызов, — вонен, привет. ты только освободилась? — непринужденно интересуется сонхун, не решаясь взглянуть на своего собеседника. кажется, через пару минут словно произойдет колоссальных масштабов взрыв, после которого на месте нескольких кварталов останутся лишь дымящиеся руины. никто не переживет это фантастическое безумие. — я не смог бы столько тренироваться после сегодняшнего перелета. прости, что оставил тебя одну, дорогая, — а ведь его действительно отпустили сегодня раньше положенного, чтобы только пак мог дать себе пережить этот изнурительный перелет, но он все равно выбрал гордо приползти к занебесному джейку. — ты хочешь, чтобы я приехал к тебе? — совершенно случайно его меланхоличный взгляд падает на джеюна, и сердце мгновенно делает сальто назад. не нужно было говорить это вслух, блять. — извини, я сегодня хотел переночевать у старого друга… мы давно с ним не виделись. последняя модель айфона наконец находит свой мнимый покой на захламленной поверхности стола, а встреча с вонен откладывается примерно на целую бесконечность от вечности. — старый друг, значит… и, кажется, этот звонок был чем-то фатальным для них обоих, хотя сонхун прекрасно знал, что произойдет, если он посмеет ей ответить. и все равно от треснувшего вида его любимого шим джеюна в груди что-то начинает неприятно саднить, а чувство вины оседает непокорным комом отвращения к себе самому в мясе нежной глотки. боже, ну что за утомительный вечер. — джеюн, послушай меня… — пак отставляет в сторону кружку с вином и поднимается на ноги, чтобы обойти стол, — я не хотел тебя задеть или что-то типа того, — и даже так он все еще не произносит жалкое «извини», которое хотя бы косвенно можно адресовать шиму. все это фантастическая глупость, от которой сжимается кровавое сердце. — и я пришел просто так. захотел и пришел, причины не было. отчего-то шим больше не в силах это терпеть. он подрывается с места и подходит к своему палачу почти что вплотную — нападает первым. пытается спастись. но он не в силах понять, почему теперь сонхун покорно встает напротив жертвы своей мнимой любви и трепещет перед его разбитым на частички колкого хрусталя образом. только сейчас вдруг пак осознал, насколько же огромная пропасть разверзлась между ними за эти жалкие полгода, пока они ничего друг о друге не слышали и не знали. кажется, такая долгая разлука, укрепившая в самом парне чертову уверенность в том, что в мире ни за что не найдется идентичной (или, если уж на то пошло, лучшей) копии его святого джейка, похерила что-то в нерушимом мироздании хрупкой джеюновской души. прошло полгода: они сделали разные выводы. сонхуну сразу нужно было обратить внимание на то, как в их извечно сверкающей чистотой квартире резко стало до пугающего грязно, как нервно его бывший возлюбленный натягивал рукава кофты, какими неуверенными и напряженными были его ранее по-кошачьи плавные движения. пак сонхун был обязан разглядеть за пеленой наигранного спокойствия океан отчаяния, в котором легко можно было утонуть, но он не сделал этого сразу. однажды эгоизм загубит всю его проклятую любовь. но сейчас парень рассыпается на атомы от страха перед тем, что же ждет их дальше. — не стоило разговаривать с вонен при тебе, мне жаль, — он даже не в силах оправдать по-детски глупую оплошность, — и, наверное, ты прав. я действительно не должен быть здесь, — произносит пак и вопреки собственным прокаженным словам ближе подходит к жертве своих амбиций, чтобы наконец обхватить оледеневшими ладонями его посеревшее от бесконечной грусти лицо. — можно я переночую у тебя? мы правда давно не виделись, — кажется, сонхуново сердце, очерствевшая от постоянных испытаний судьбы, вот-вот выпрыгнет из глотки и вшивой собакой сбежит куда подальше, ведь с этим отчаянным безумием невозможно было справиться. давно джеюн не был так близко, давно они не прерывали зрительного контакта, давно их судьбы не пересекали друг друга алой линией жизни — все это чертовски мучительно. глаза в глаза — душа к душе. он смотрит на него с той полюбовной нежностью, которую просто невозможно подделать, и точно знает одно: сегодня ради спасения их лживого счастья будет уничтожена по меньшей мере целая вселенная человеческих душ. шим не в силах ему отказать. и, наверное, самым страшным в их слащавой истории было то, как страстно проклятый рвением к безграничной свободе пак сонхун трепетал перед видом своего падшего ангела — шим джеюна. он распадался на атомы-молекулы-химические-соединения, когда видел перед собой почти что божественное явление: извечно стальной джейк превращался в пыль занебесного отчаяния, склонял свою овечью голову и складывал по-ангельски святые крылья в знаке священной капитуляции. раздавленный их дьявольской любовью взгляд шима — звездное небо в изящную летнюю ночь. он сияет обворожительным безбожием и очаровывает своего покорного наблюдателя. вселенная в глазах его драгоценного (бывшего) парня не сравнится ни с чем. кажется, пак сонхун видит созвездие большой и малой медведиц в зрачках напротив. если бы у него только было чуть больше времени, он бы непременно отыскал ещё парочку скрытых смыслов в недрах чужого разума и убедился бы в том, как сильно его (бывший) возлюбленный изнывал по нему эти несчастные полгода. до безбожного оголтелый сонхун превращается в космическую пыль перед образом человека, к которому он всегда возвращается. есть нечто волшебное в том, как парень, связанный по рукам и ногам своей же собственной волей к безграничной независимости, готов отдать собственное сердце на развлечение кровожадным архангелам только лишь ради того, чтобы прикоснуться к своей фантастической любви — джеюну. ему почти что становится жаль за все сегодняшним вечером случившееся: и за неуместные вопросы, и за выкуренную сигарету, и за звонок от вонен, и за шимовское разбитое сердце. благо, он стойко осознает тот факт, что время никогда не получится обратить вспять, поэтому совесть мало его тревожит. на обожженных обломках старого пак сонхун в силах построить свою новую империю. но ему все равно до смерти страшно видеть то, во что воистину несправедливая жизнь превратила его самую яркую на темном небе звезду — шим разрушен до основания своим оскольчатым отчаянием, а его душа истекает фантомной кровью, словно израненная одуревшими от власти охотниками в лесной чаще лань. основание его стальных убеждений и по-фантастическому очаровательного характера размыто острыми волнами-иглами тихого океана, вышедшего из берегов солнечного чеджу. становится очевидно: это не джейк изменился до неузнаваемости, а сам пак сонхун заставил его стать таким — пресным и тусклым. миролюбивый данко, наивно веривший в прокаженную злостью человеческую натуру, отдал пылающее жизнью сердце за то, чтобы спасти проклятых самим богом людей, возложил на алтарь небес само свое искреннее существо и миру подарил мир. опьяненный наивной любовью джеюн, который когда-то уверовал в то, что они с паком смогут быть вместе до самой своей отчаянной смерти и смогут уйти на вечный покой вместе, отдал душу в жестокие сонхуновы руки, позволил безжалостно разбить свое хрупкое сердце смесью эгоизма и свободолюбия — он никого не смог этим жестом спасти, зато почти погиб в своей ангельской агонии. бедный шим джеюн. — мы не виделись полгода, джеюн, — нелепо констатирует по-жгучему болезненный факт парень, когда ему приказывают уйти. это ласковое «джеюн» похоже на пощечину. он впервые назвал его по имени, а не по прозвищу, и было в этом что-тот такое, от чего даже льды матери-арктики с легкостью могут расплавиться. любовь трепетала в воздухе птичкой-бесприданницей, пытаясь выколоть их чернильные глаза. она хотела добраться до сердца, разворошить его острыми коготками, чтобы свить себе там по-христиански ласковое гнездышко. мимолетное соприкосновение кожи к коже заставляет его обомлеть в болезненном трепете. сердце встает посреди нежной глотки — блять. вселенная, пожалуйста, дай ему сегодня лишь один единственный шанс взять ангельского шим джеюна за руку, и он больше никогда его не отпустит. пусть прошло слишком много времени, пусть утекло слишком много воды с момента их жгучего расставания, сонхун все еще до боли под стальной реберной клеткой любит только эту истрепанную небесами душу. он не хочет уходить и не хочет оставлять своего джейка наедине со всей той болью, которая плещется в его раздавленном судьбой взгляде, — парень хочет его спасти. искристые чувства шима — метиловый спирт. его бы вылакать, добравшись до самого дна по-родному бездонного сердца и избавить от фантомной боли в области солнечного сплетения, а физические раны — все до единой — забрать себе, чтобы спасти от святой смерти в адской агонии. только небесам известно, что больше всего задело нежную джеюнову душу: разговор с вонен или то, что сонхун посмел назвать его своим старым другом. боже, нет, они не просто давние знакомые, которые когда-то были близки. вместе они прошли огонь и воду, пережили взлет и падение. они любили-горели-наслаждались друг другом, изнывали от жаркой близости чуть ли не каждую священную ночь. они клялись друг другу в занебесных до святости чувствах, проклинали друг друга в моменты беспросветного отчаяния. они не просто бывшие возлюбленные — они две отчаявшиеся души, которые не могут жить друг без друга. и — самое главное — они друг для друга истинная семья. ни вонен, ни одна из всех тех девушек, с которыми спал пак, не смогут сравниться с его бывшим парнем. — нет, сонхун, я не хочу, чтобы ты остался. не трогай меня. зато только проклятому пак сонхуну может быть известно, что больше всего на свете шим не хочет, чтобы он уходил снова. ни одно громкое, колкое и горькое слово не сможет его в этом разубедить — его застеленный пеленой слез взгляд будет громче всех на свете. — джейк, ты не научился врать мне, — на грани фальшивого спокойствия произносит пак, — и ты не хочешь, чтобы я уходил. пожалуйста, успокойся, — у сонхуна позорно ломается, крошится в колкую известь мелодичный голос, и он с позором отводит взгляд куда-то в бессмысленную сторону — лишь бы не показывать истину своих святых намерений душе напротив. шим, возможно, сможет его понять, но никогда не простит, и это вполне себе честно. парень ласково обнимает его, прямо как раньше, и щебечет что-то успокоительное, желая скрыть собственное смущение. он не привык быть с кем-то до фатального честным и открытым. и не привык к тому, как сотрясается его (бывший) парень в громких рыданиях. его сердце взрывается болью, когда тишину комнаты разрушает тихое «я скучал», и пак почти что превращается в звездную пыль — на глазах наворачиваются колкие слезы, которые он своему звездному шим джеюну ни за что показать не посмеет. он был бесчувственной сволочью и останется ей же до самого своего гнилого конца. — дыши глубже, моя душа, — он со снежной нежностью гладит по волосам своего бывшего парня и впервые не знает, что нужно сказать. между ними все закончилось ебучие полгода назад. сам пак ни за что не взмолится о перемирии первым, зато джейк безжалостно попросит его остаться. сегодня и, возможно, завтра. ему он отказать не посмеет. — джеюн, — осторожно отстранившись от причины всей своей отчаянной боли, сонхун невесомо обхватывает ладонями его исхудавшее от уныния лицо и в очередной раз очаровывается его небесной красотой, — я тебя сейчас поцелую, и мне будет ни разу не жаль. чуть больше безжалостного мгновения парень дает своему все еще самому искреннему возлюбленному на то, чтобы попытаться сбежать, а потом мягко касается его святых губ — прямо так когда-то напористый принц спас спящую принцессу от вечного покоя безвольного тела. они тоже герои грустной сказки. сонхун боится получить немой отказ и ощутить, как противится под его напором безвольная родная душа, но он все равно ласкает чужие губы так привычно и уверенно, будто делал это же только вчера. а между тем прошло уже полгода, и он почти забыл, как восхитительны были их волшебные минуты щенячьей нежности. он любил целовать джейка после пробуждения и перед сном, в перерывах между важными делами и просто при первой же возможности, потому что тот всегда отвечал на любовь взаимностью. ему нравилось чувствовать, как нутро сжимается в сладостном спазме, когда его извечный возлюбленный отвечает взаимностью, когда ластится нежной кошкой ближе и когда травит до исступления своими искренними чувствами. ему нравилось наблюдать за чистотой его настоящей любви, а еще больше нравилось делиться собственными чувствами — не всегда многословно, но всегда по-верному честно. — боже, джеюн, я сейчас сойду с ума, — парень дает им мгновение на передышку и снова впивается в губы своего бывшего бойфренда так, будто у них осталось не больше пары минут до верной кончины, а он еще не успел насладиться им вдоволь. — ты великолепен. в измученном грустью взгляде джейка, кажется, родилась совершенно новая вселенная: колкие звезды жизни наконец-то возродились и засияли во мраке океанного отчаяния. он непременно возродится из пепла точно феникс из сказок и в очередной раз очарует жалкого пак сонхуна своей прелестной душой. — не пожалей о своем решении утром, — это единственное, о чем шим просит своего до сих пор возлюбленного. и у него на кончике языка фантастической красоты снежинкой ютится изнеженное до жалкого скрипа под ребрами горькая фраза: «я люблю тебя». но когда-то они слишком громко кричали об этом друг другу и, кажется, теперь совершенно лишились слуха. сонхун не привык быть честным и врать не привык тоже, ему бы просто всю вечность провести в сладостном молчании, но его джеюн вообще не такой. он нуждается в сахарной ласке поэмами о трепетной любви, изнывает в предвкушении тех самых не сказанных когда-то слов и всем своим видом показывает, как для него это важно. их души — противоположные берега реки жизни пятого круга, где непокорным грешникам, по завещанию данте, суждено раз за разом тонуть в её водах. если они друг от друга не уйдут, то они непременно друг друга убьют. пак сонхун все это прекрасно знает, но разве он может позволить себе вновь оставить свою трепетную любовь на краю жестокой вселенной? его ответ — переполненный непомерной нежностью поцелуй в аккуратный джеюновский лоб. он осыпает бабочками-поцелуями родное лицо, и в конце концов вновь впивается в сладкие губы. образ некогда их совместной уютной квартиры был вырезан аккуратным шрамом в памяти, и сонхун этим бесстыдно пользовался, когда вёл своего (бывшего) парня в спальню, не разрывая терпкого поцелуя. блять, как же он по нему соскучился. их души — оголенные провода. вот-вот кого-то ударит током. сонхун с божественной аккуратностью вжимает по-овечьи покорное тело в мягкость матраса и вновь смотрит в глаза напротив. в сумраке комнаты почти что не видно, но он готов был подчиниться. ему хотелось сказать о том, как джейка не хватало во флориде, как ему надоели все эти по-шаблонному фальшивые люди, как он сожалеет о своём выборе. «прости», пропитанное жалостью к своей непокорной натуре, рвалось наружу, но оно ничего не могло исправить. — нравишься, — на грани слышимости шепчет парень, боясь лишиться рассудка перед мученическим образом своей ненасытной любви, — как же ты мне нравишься, — это единственное откровенно честное, о чем он признает сегодня своему волшебному джеюну, лишь крепче связывая хрупкие запястья алым кнутом судьбы. — но я пойму, если ты оттолкнешь меня. сонхун завороженным безбожником смотрит на причину своего заснеженного безумия и в ласковом жесте приподносит его ладонь к своим обкусанным губам. кальциевые костяшки, содранные в порыве нервозности заусенцы, огрубевшие от собачьей жизни кончики пальцев — он не скупится на клевки-поцелуи, ластится к руке самой верной в мире псиной, ведь понимает, как мало на самом деле у них может быть времени. бархат раскаленной кожи навевает воспоминания о том, как пылко они исцеляли друг друга после каждой по-папричному жгучей ссоры; и если все происходящее сейчас окажется очередным приходом после выкуренного косяка, то парень просто-напросто не желает ни дня больше провести в трезвости. — ни один солнечный день во флориде с тобой не сравнится, джеюн, — с покорной откровенностью признается пак и оставляет невесомый поцелуй на изящном запястье. — и ни одна ночь с вонен не сравнится с теми, какие были у нас с тобой. — не сравнивай меня с вонен, — сталь все еще звенит в его изломанном голосе, когда он слышит это проклятое имя. боже, вот бы этой шлюхи никогда не существовало в их жизни. — ты любишь меня, а не ее. кстати, сама по себе чан вонен, закаленная извечными битвами за первенство в их несуразном спорте, была идеальной партнершей. воспитанная до смерти целеустремленной, она видела перед собой лишь отблеск только-только залитого катка и слышала лишь то, как заточенное лезвие коньков рисовало на чистейшем полотне узоры ее выступлений. ей не нужны были крутые парни, чтобы чувствовать себя особенной, не нужно было излишнее внимание для того, чтобы осознавать свою уникальность, и не нужно было признание, чтобы быть гением. ей нравилось выступать со своей по-исключительному идеальной программой, ведь в ее мире не было никого, кто мог бы дополнить ее и без того прекрасную картину, но потом появился сонхун. гордый и самодостаточный в той же степени, он не смотрел на нее с обожанием или трепетом, для него вонен была лишь этапом в карьере мирового фигуриста. вместе они выигрывали турнир за турниром, рассекая лед острыми лезвиями коньков, сонхун и вонен проводили вместе почти что сутки, ведь раз за разом отрабатывали самые сложные элементы программы. их сблизило лишь чувство наслаждения от победы, а потом и животная страсть. с эгоистичным до одури пак сонхуном извечно гордая вонен была самой течной сукой в мире. они друг друга никогда не любили, но всегда нуждались, когда дело касалось физической близости. с ней можно было быть грубым, агрессивным и безжалостным — чан вонен любила, когда ее втрахивали в любую горизонтальную поверхность сразу после фееричной победы, когда ее ноги по-блядски тряслись в почти что животном возбуждении и когда от резкого оргазма всем, что она видела перед глазами, была лишь фальшивая галактика без единой искренней звезды. вонен не нимфоманка, но для нее секс с пак сонхуном был чертовски особенным, ведь он для всего их крошечного мира — сосредоточившегося на общей компании университетских друзей — самый искусный трофей. ей не нужна была чистая и невинная любовь, но она всегда любила выигрывать, получая желаемое. а сонхуну никогда не нравились проигрыши, и девушке не удалось стать исключением из этой наивной до глупости аксиомы. пак мог наслаждаться тем, какой мокрой вонен была с ним и как громко она скулила в его руках, мог изнывать от ненормального возбуждения, ведь минеты от нее были воистину восхитительны, однако он ни за что бы не променял джейка на нее. — ты прав, джеюн, — с бесчеловечной нежностью шепчет парень, когда шим просит не вспоминать о девушке, которая была и будет для него лишь партнершей на льду. — вонен никогда не сравнится с тобой. с джейком, кстати, просто-напросто не хотелось быть грубым. все его нутро противилось тому, чтобы хоть раз заставить его скулить на грани боли и удовольствия, грубо взять его на ближайшей и, возможно, не самой удобной поверхности, проигнорировав весь его чертовски важный комфорт. пак любил с трепетной нежностью вжимать своего (бывшего) парня в их уютную кровать, обожал покрывать клевками-поцелуями каждый миллиметр его бархатной кожи и по-настоящему сходил с ума, когда тот изнывал от щенячьей ласки больше, чем от жгучего возбуждения. в шиме было что-то до боли особенное. его даже самые напористые прикосновения никак не получалось опошлить, их по-юношески терпкая близость стала поводом из раза в раз доказывать степень своих безбожных чувств — приятно было слышать уже даже то, как от близости трепетало джеюново по-извечному верное сердце. джейк умел быть самым особенным в мире для своего ни капли не верного пак сонхуна: ему не надо было быть сильным или успешным, чтобы его хотелось целовать перед сном, звать на свидания и в шумной толпе привычно искать единственный взгляд щенячьих глаз. парадоксально то, как до безбожия эгоистичный и свободолюбивый парень мог дни и ночи проводить рядом со своей проклятой противоположностью. он обожал их связь за то, что они могли понимать друг друга без слов и что они никогда не переставали гореть друг другом. их расставания — ошибки прошлого, внезапные страхи, глупый выбор, но уж точно не правильные решения. — я ненавижу ее. жестокий сонхун видел, как гнется стальной позвоночник его (бывшего) возлюбленного под напором того бесконечного отчаяния, которые за эти полгода обрушились на него смертоносной лавиной на горном курорте. никто не выжил, ничто не смогло спастись. вглядевшись чуть глубже, он наверняка бы смог разглядеть во взгляде напротив что-то такое, что плещется только в глазах у тех, кто оказался на самом дне своего проклятого существования. благо, изящный пак сонхун — извечный слепец — никогда не желал углубляться в лишний анализ. отчего-то в нем в один день расцвела уверенность в том, что джеюн сам ему обо всем расскажет, и больше она не увядала. они оказываются в (не)их спальне, и сонхуново физическое тело позорно разрывается на атомы-молекулы-химические-соединения, когда ему приходится смотреть на (не)своего очаровательного шима сверху вниз. он тяжело сглатывает и бесконечно влюбляется в его святой образ. оставить без ответа хотя бы один поцелуй — жестокое преступление, которое никто из них не готов совершить. ему никогда не было так мало джеюна, его ласки и его трепетной любви, звеневшей в каждом незамысловатом прикосновении. они знают друг друга наизусть, но пропасть между ними вынуждает знакомиться заново. — обещай, что теперь точно останешься навсегда. и забудешь о вонен примерно на столько же. раньше казалось, что с овечьей наивностью кому-то подчиниться — истинный грех. фигурное катание воспитало его жестоким и непокорным, искоренило умение склонять гордую голову, а вместе с тем и заставило возненавидеть одну только мысль о смирении. благо, в его жизни существует волшебный джеюн, которому безусловно хочется покориться, лишь бы только он не переставал властвовать. пак позволяет себя раздеть и сходит с ума, когда по-святому ангельский образ его (бывшего) возлюбленного рушится под напором их бесконечной страсти. у него внутренности скручиваются в морской узел, а бабочки в животе, кажется, вот-вот сломают ему ребра трепетом своих изнеженных пыльцой крыльев. властный и уверенный в своих желаниях джейк был воистину самым сексуальным зрелищем в мире. и в своих до наивности честных просьбах он был по-настоящему безжалостен. — джеюн, ты ведь знаешь, что я не даю обещаний, — его сердце сжимается в болезненном спазме, когда ему приходится отказать своей единственной в мире зависимости. он просто не может себе позволить еще раз связать ангельские крылья шима их алой нитью судьбы. им не нужно озвучивать свои чувства, чтобы не сомневаться в них. — позже поговорим об этом, хорошо? у нас будет время. сонхун оставляет короткий поцелуй на излюбленных губах и пару секунд смотрит в глаза напротив. — я хочу тебя. надежды на чистоту искренности бьются о скалы реальности. теперь все ощущается как-то неправильно: такие долгожданные поцелуи отдают горечью фальшивого ответа, а запертое в клетке из стальных ребер сердце трепещет в болезненном осознании собственного проеба. он поступает со своим изнеженным возлюбленным так, как зарекался больше никогда не поступать. наверное, пак все-таки не умеет любить по-настоящему хотя бы кого-то, кроме себя, хотя думать об этом ему не очень-то и интересно. свою колкую ошибку хочется компенсировать — парень оставляет как можно больше поцелуев на желанном теле, стягивает одежду ласковыми прикосновениями, ненавязчиво намекая на то, что эта ночь будет воистину длинной для них обоих. если честно, они будто бы и не расставались на полгода — все происходит слишком естественно. вот сонхун уже по привычке оставляет пару засосов на острых ключицах, впивается длинными пальцами в излюбленные бедра, почти что вылизывает грудную клетку (не)своего парня звонкими поцелуями и по-юношески игриво кусал его за бок. пока в воздухе грядущим ядерным взрывом висит вопрос о том, что будет между ними завтра, послезавтра и в ближайшую вечность. он воистину очарован приторным чувством любви, которое впервые почти его не пугало. — не могу больше, джеюн, — и вместе со всем этим сонхун будто бы впервые в жизни занимался сексом — по-юношески бесхребетное волнение встало рыбной костью в мясе его нежной глотки. он на мгновение стал подростком, который впервые смог дотянуться до запретного плода. это было восхитительно, — зрелище было воистину святым. — расслабься, хорошо? не хочу делать тебе больно. смазка в тумбочке с его стороны — отголосок их прошлой жизни, презервативы — тоже. пак растягивает своего (бывшего) парня так, будто делает это впервые. он слишком волнуется и боится причинь хоть каплю боли, пока джеюн лишь просит дать ему большего. у него никого не было целых полгода. и все эти жестокие дни он хотел лишь одного пак сонхуна, которому было плевать, который трахал других, который был счастлив. благо, теперь это вовсе не так их волнует. они же снова вместе. пусть хотя бы сегодня все будет хорошо. сонхун нежен. это пугает и одновременно подкупает. отчего-то хочется верить в честность его новых намерений. плевать на мачеху-флориду и сгоревшую под палящим солнцем жизни стажировку, ведь это уже не получится изменить, ведь прямо сейчас пак входит в своего драгоценного джеюна так, будто между ними не было ни дня расставания: отчаянно и до упора. он делает уверенные, но медленные толчки. он целует его глубоко и мокро, а вместе с этим ловит первый стон удовольствия прямо на губах. и эта ночь — горячая и жестокая — больше похожа на судную. потому что шим отвечает щенячьей лаской, по-верному честным желанием большего и умоляет не останавливаться, не уходить, не исчезать никогда. и сонхун, кончая, обещает ему отныне всегда быть рядом.