В темноте

В медицинском отсеке не было окон, смену дня и ночи уловить невозможно. Сколько? Неделя? Месяц? Иногда казалось вечность.   Сначала я пыталась отсчитывать часы по приемам пищи. Но Анна приносила еду в случайные промежутки. Наверное, когда вспоминала, что помимо сдачи анализов мне ещё необходимо питаться. Время распалось. Осталась только тишина. Которая била по ушам громче любого голоса в голове.   Я должна была радоваться: больше никто не кричит, не шепчет, не раздирает сознание. Но почему-то не получалось. Словно мою собственную душу вырезали вместе с ними, оставив пустую оболочку. В дальнем конце комнаты висело зеркало, и я часто представляла, что если найдутся силы встать и я подойду к нему, то не увижу отражения. И наконец-то пойму, что я на самом деле мертва. Что меня не существует. Так же как и времени.   Это было ничем не лучше темницы Баала. Там я хотя бы знала, что меня пытают. В той злобе была чудовищная сила, и, отбиваясь, сопротивляясь ей, можно было почувствовать хоть что-то. Можно было ненавидеть в ответ. Эта ненависть жила во мне так давно, так долго была моей силой, оставляющей меня в живых.   Теперь её не осталось, а мои собственные мысли стали орудиями пытки, куда более изощрёнными, чем мог придумать демон, ничего не знавший о людях и их любви копаться в себе.   Что теперь? Зачем? Для чего?   Я пытала себя прошлым, которое невозможно было исправить. Будущим, которого, возможно, не будет. Я всё ещё человек? Или функция, выполнившая свою роль?   В темнице у меня была моя ненависть. Сейчас я была слаба, как ребёнок. Не могла встать без головокружения, не могла сконцентрироваться, чтобы прочесть строку из Книги. Я была прикована к этой койке не цепями, а собственным сломанным телом.   Когда меня нашла Донован, организм, сосредоточенный только на одном – выживании, окончательно сдался, исчерпав все ресурсы. В первые дни на Земле я ничего не помнила. Всё было туманом рваных картинок, обрывками запахов и голосов. Ощущение такое, будто каждую клетку моего тела вывернули наизнанку и выскребли.   Потом пошли смутные воспоминания. Чьи-то руки, поднимающие мою голову, чтобы я сделала глоток воды. Тёплые, мягкие. Женские. Анна. Она терпеливо держала ложку у моих губ, пока я пыталась проглотить, не захлебнувшись.   Но были и другие. Более грубые. Шершавые от мозолей и старых шрамов, сильные, но в те моменты до жути осторожные. Они держали меня, вытирали с моего лба ледяной пот. В минуты полубреда, моё измученное сознание цеплялось за эти прикосновения. Оно, лишённое разума, творило себе спасителя. Шептало внутри: Он. Это он. Он, он, он, он, он…   Я помню, как однажды сквозь жар мне послышался низкий, хриплый голос, говоривший с кем-то другим, не со мной:    – Она постоянно спит. Это нормально?   Звонкий голос ответил ему:   – Организму нужно восстановиться.   Я до сих пор не знала приходил ли Дмитрий тогда или это была моя выдумка, желание приписать ему заботу, которой мне так не хватало. Я могла бы спросить Анну – он был здесь? Вопрос висел на кончике языка каждый раз, когда она заходила в палату. Но когда слова почти срывались, я замолкала.   Потому что что, если она ответит нет?   Периодически Дмитрий заходил. Мы не разговаривали. Его глаза быстро скользили по мне, будто проверяя, живая я или нет, и тут же он отводил взгляд в сторону, на Анну. Он никогда не приходил, когда её не было.   Сначала я ждала. Ждала, что вот сейчас, в следующий раз, Дмитрий переступит через этот невидимый барьер, который сам же и воздвиг. Потом ждать стало больно. Ожидание сменилось раздражением.   Что ему нужно? Зачем эти пустые визиты? Почему он игнорирует меня?   Потом пришла апатия. Возможно, я просто наконец достигла дна своего терпения. Мне стало всё равно. Пусть заходит. Пусть не заходит. Какая разница? Я чувствовала себя истощенной и выпотрошенной. Не было сил даже на злость. Если Дмитрий не хочет говорить со мной, может, ему так легче.   Может, он винит меня в том, что произошло с отцом? С отрядом? С миром? Варианты множились, как сорняки, и каждый новый был хуже предыдущего. У Дмитрия было слишком много поводов на меня злиться.   

***

Когда я оправилась, мы стали видеться чаще. Вынужденно. В городе множилась паника, всё больше и больше людей примыкали к культистам, обещавшим им спасение от имени нового Бога. Дмитрий настоял, что на моих…хм-м….проповедях должны дежурить солдаты на случай прямого столкновения. И с тех пор помимо двух недовольных ангелов меня сопровождали трое не менее недовольных солдат.  Но однажды всё изменилось. Ранним утром я плелась к воротам, где меня встречал конвой, обычно это были новобранцы. Сегодня же в центре небольшого отряда стоял сам Дмитрий. Вместо пистолета на его плече висела винтовка.   Я замедлила шаг. Генералы не подрабатывают сторожами.  – Почему ты здесь?  Он взглянул на меня, чуть нахмурившись. – Не хватает людей. Мы тронулись в путь вереницей. Дмитрий шагал первым, я позади, смотря, как его широкая спина рассекает снежную целину и ступая по его следам, чтобы не утопать в снегу так глубоко. Сугробы по колено скрывали дорогу. Белизна стелилась бесконечным полем.  Что-то было не так. Я погнала себя вперёд, почти поравнялась с ним, тут же увязая в снегу. – Что на самом деле происходит? – Дмитрий молчал, глядя прямо перед собой. Сердце глупо и бессмысленно ёкнуло. – Ясно. Оставлю тебя в покое. Тогда он посмотрел на меня.  – Разведка считает, что культисты собираются устроить резню. – сказал Дмитрий, не сбавляя шага. – Но это только предположение. Впервые после встречи с Баалом я вспомнила, как ощущается ужас.  – Резню? – Ужас быстро забылся и сменился раздражением. - Неужели нельзя было сказать об этом сразу? Или ты уже настолько мне не доверяешь? На секунду его лицо, наконец, утратило каменное спокойствие. –  Это только предположение, – повторил он, – Я не хотел тебя пугать. Твоя задача – делать то, что должна. А всё остальное – моя.  Дмитрий снова повернулся спиной, прокладывая другим путь.  Добравшись до церкви, я поднялась на импровизированный помост, оглядев собравшихся людей. Паству. Усталые, голодные, исхудавшие, они жались к скамьям и к друг другу. Многие наверняка не ели сутками, но всё равно пришли сюда: наесться лживыми истинами.  Я открыла рот, чтобы начать заученную речь о силе человеческого духа, о прогрессе… Снаружи послышалась стрельба. А через мгновение вооружённая толпа ворвалась внутрь. Церковь захлебнулась в хаосе. Оказалось, культисты прятались среди прихожан.  Первыми рухнули старики, сидевшие ближе к входу. Женщины закричали. Воздух наполнился визгом и запахом крови. Солдаты открыли ответный огонь. Несколько культистов рухнули, но другие, будто одержимые, цеплялись в людей, резали прямо под иконами. Там, где они только что сидели, на скамьях оставались тёмные, расползающиеся пятна, и люди скользили в собственной крови, падая, давя друг друга. Я не успела осознать, что один из культистов уже прорвался к помосту. Он кинулся прямо на меня, с криком, больше похожим на рык. Резня? Дмитрий не сказал всей правды.  Культисты устроили это всё, чтобы убить меня. – Лэйн! — сильная рука рванула меня за рукав, отбрасывая за укрытие массивной колонны.  Всё произошло мгновенно. Винтовка блеснула, выстрел прогремел так близко, что заложило уши. Мужчину отшвырнуло назад, он рухнул у подножия лестницы. Культисты поползли на меня словно саранча. Им было всё равно на солдат, на оружие, на смерти других. Одержимые! Они точно все одержимые.  Я отшатнулась, наткнувшись на холодную стену. Пути к отступлению не было. Один из них, здоровяк с окровавленной кувалдой, уже занёс её над моей головой. Время точно замедлилось. Я видела каждую зазубрину на металле.  Дмитрий не стал стрелять: не было времени. Он просто врезался в культиста, как таран, сбивая того с ног. Они покатились по полу. Я не разглядела удара, услышала только глухой хруст. Голова культиста безвольно откинулась. Дмитрий уже вскочил на ноги. Второй культист с ножом бросился на него сбоку. Дмитрий успел подставить плечо, лезвие скользнуло по плотной ткани пальто. Резким движением он поймал руку с зажатым ножом, провернул её, и та сломалась с тем же ужасным хрустом. Культист не успел даже закричать, Дмитрий впечатал его в колонну и выстрелил в упор. Кровь брызнула фонтаном, заливая ему лицо и шею.  Дмитрий был весь, с головы до ног, измазан в крови. Она стекала с его пальцев, капая на окровавленные каменные плиты. Он обернулся ко мне, его глаза, яркие и дикие сквозь маску крови, искали меня. Он был ужасен.  И в то же время он был самым прекрасным, что я видела в жизни. Я стояла там же, где он оставил меня, за колонной. Я была цела. И на моей светлой одежде не было ни единого пятнышка крови.  Солдаты добивали оставшихся культистов. Крики стихали, сменяясь глухим плачем выживших. Дмитрий как будто ничего не слышал. Он двинулся в мою сторону так неожиданно, что на миг мне показалось, что он бросится на меня. Но он прошёл мимо. И в следующее мгновение его окровавленный кулак врезался в челюсть Каина. Тот даже не попытался защититься, то ли не ожидая от человека такой силы, то ли ему было попросту наплевать.  – Какого хрена ты ничего не сделал?  Ангел лишь ухмыльнулся, отступая на полшага.  – Что мне нужно было сделать?  – лениво бросил он.  Наверное, именно это безразличие взорвало Дмитрия окончательно. Снова ринувшись вперёд, он повалил Каина на замызганный пол.  – Ей чуть не размозжили голову! Ты, сука, мог отбросить его своим грёбанным крылом!  – Пока она жива, я здесь, – холодно сказал ангел. – Умирать за неё в мои обязанности не вхо… Дмитрий ударил его. А потом ещё и ещё.  Я застыла, не в силах пошевелиться, наблюдая, как человек, которого я знала как воплощение контроля, полностью его теряет. Каин и не думал сопротивляться.  Наконец я вмешалась:  – Хватит!  Дмитрий усшылал. Его кулак замер в милиметрах от лица ангела. Ухмылка Каина стала шире, на разбитых губах выступила кровь, окрашивая его зубы, делая ухмылку ещё более пугающей.  – Послушный генерал. Не слушай её. Ты же хочешь выпустить пар?  Дмитрий отшатнулся как от огня, и поднялся на ноги. Он не смотрел ни на меня, ни на ангела.  Он смотрел на свои руки. 

***

Обратный путь в особняк прошёл в гнетущем молчании. Донован сразу собрала совещание, я оказалась не нужна. Часы пробили восемь, девять, десять… Весь оставшийся день я просидела в гостиной, время от времени подбрасывая поленья в камин, не давая огню погаснуть.  За окном уже давно стемнело, когда в гостиной появился Дмитрий. Он переоделся в чистое, его волосы ещё были мокрыми от душа, а на скуле краснел свежий синяк. Выглядел он смертельно уставшим. – Донован отдала приказ о зачистке всех предполагаемых убежищ культистов в городе. Начинаем на рассвете.  Зачистка. Это слово звучало так…бесчеловечно. – Почему ты мне это рассказываешь? – Ты имеешь право знать.  Я сидела в кресле, сжимая пальцы на подлокотниках.  Да. Я имею право знать.  – Ты меня ненавидишь?  За то, что случилось с твоим отцом. Со всем миром. Этого я не спросила, но Дмитрий и так понял. Голова раскалывалась на части. Картины сегодняшней бойни, его окровавленное лицо – всё смешалось в один оглушительный гул. – Нет, – после затянувшейся паузы он добавил, – Я тебя не ненавижу. – Поэтому ты ведёшь себя со мной так, как будто между нами никогда ничего не было?  Дмитрий покачал головой.  – У меня нет на это времени.  Он готов был уйти. Опять.  – Знать то, что происходит у тебя в голове – у меня права нет?  Это его остановило. – В моей голове? – в голосе прозвучал отголосок давнего раздражения, – Справедливо. Я никогда не знал, что происходит в твоей. Я просил тебя остаться. Думал, что ты услышишь меня. Но ты, наверное, просто не способна слушать кого-либо. Ты могла погибнуть. Ты должна была погибнуть, и вместо того, чтобы позволить мне… – он осёкся и замолчал. И вдруг я отчётливо поняла.  В тот последний миг, когда я бросила его перед вратами, он снова ощутил эту беспомощность. Полную, всепоглощающую, ту самую, которая преследовала его долгие годы. Дмитрий привык к мысли, что однажды погибнет сам. Он всегда рассматривал смерть как цену, которую может и должен заплатить ради спасения своих людей. И всякий раз эта смерть от него ускользала. А вместо него гибли другие.  Может быть, именно поэтому он не мог простить меня. Не то, что я ослушалась его. Не то, что из-за меня его отец и все сотрудники базы погибли. А то, что заставила его снова пережить это чувство, когда почва уходит из-под ног, и внутри остаётся только пустота.   – Ты… злишься на меня за то, что я не дала тебе умереть?  В камине потрескивали поленья. Искры поднимались вверх, угасая на полпути, словно маленькие звёздочки. – Я и так погиб бы. Когда ты пропала, я искал тебя. Шёл, пока не осталось сил. Если бы не Ноа с Лестером, я бы замёрз в лесу, думая, что так и не успел… не успел спасти тебя.  Дмитрий провёл ладонью по лицу, словно хотел стереть это признание, и тут же сжал пальцы в кулак. – Твоя смерть была бы напрасной. Только я могла уничтожить Баала.  – Какой в этом был смысл, если мир, – он бессильно махнул рукой, – теперь вот такой. В горле встал тугой ком, словно кто-то сдавил мои лёгкие железной рукой, и теперь воздух не может вырваться наружу.  – Это не моя вина.  – Я знаю. – Дмитрий кивнул, его взгляд упал на огонь. – Всё изменилось. У Донован есть проход на Небеса, она вживила в тебя эту…штуку. Мы все стали её пешками. И я даже не уверен, стоит ли с этим бороться. Может, так и было нужно. Может, она всегда была права.  Культисты пробуждали в людях грехи – всё самое мерзкое, тёмное, терзающее душу годами. Беспомощность, его самый страшный грех, пожирала Дмитрия прямо у меня на глазах.  Я закрыла глаза, пытаясь отогнать накатившую волну отчаяния. И в тишине моего разума, там, где раньше стоял оглушительный гул чужих мыслей, я попыталась услышать его. Я тянулась к этому звуку изо всех сил, но натолкнулась на стену. Голову вдруг пронзило болью. Острая, раскаленная игла вонзилась мне в висок, затем в другой. Я зажмурилась, но толку не было. – Лэйн?  – Голова… Я не видела, только чувствовала, как падаю. Боль усилилась, каждая пульсация отдавался в зубах, в глазах, в гортани. Я подползла к камину, легла на ковёр перед ним так близко, казалось, пламя вот-вот опалит моё лицо.   – Лэйн… – в голосе Дмитрия сквозила…тревога? Он склонился надо мной. В первые за долгие-долгие месяцы я почувствовала его прикосновение. Дмитрий дотронулся до моей щеки. – Так больно?   Он провёл большим пальцем по моей коже, и только тогда я осознала, что она мокрая.  Я плакала.  Дмитрий смотрел на меня с таким потрясением, будто видел впервые. Хотя, если подумать, он и в самом деле впервые видел, чтобы я плакала. А плакала я впервые за… Сколько? Когда я перестала плакать? Ещё до своей смерти?  – Всё… всё сейчас пройдёт.  Дмитрий говорил это с такой безрассудной уверенностью, как если бы мог силой воли остановить боль в моей голове. Он обнял меня, прижал к себе так, что я услышала быстрый стук его сердца. Ненадолго Дмитрий опустил лоб к моему виску, горячее дыхание обдало лицо. От него пахло алкоголем.  – Не надо было пить перед завтрашней операцией… – прошептала я.  – Да… – согласился он неотрывно глядя на меня, – не надо было.  Я не хотела думать, кто потянулся первым. Потому что если это была я, то со стороны это наверняка выглядело жалко. Но когда его губы прижались к моим, всё стало неважным.  Не поцелуй – столкновение. Столкновение боли, гнева, – его, моего, –, ярости и невозможности высказать словами потребность доказать нам обоим, что мы живы. Что мы цепляемся друг за друга, потому что больше ничего не осталось.  Наши зубы клацнули, губы саднили, но никто не хотел отступать. И чем дольше длился поцелуй, тем меньше оставалось злости, и тем отчётливее в нём рождалось что-то другое. Я ласково провела пальцами по его щеке, почувствовала жёсткую щетину и влажность, которая могла быть моими слезами.  – Дмитрий… – я говорила, и мои губы задевали его. Какое-то извращённое подобие страсти или страха не давало нам отстраниться, даже когда закончился воздух. Мы дышали друг другом. – Останься со мной до утра.  Дмитрий медленно выдохнул, и его дыхание снова обожгло мою кожу. – Это… не лучшая идея. – Другой у меня нет.  Повисла тишина. Потом его рука скользнула вниз, пальцы переплелись с моими. В моей комнате мы оказались в кромешной темноте: несмотря на возвращение солнца, на электричестве до сих пор экономили. Дмитрий отпустил мою руку, и я услышала, как он снимает футболку, сбрасывает её на пол. Потом его руки снова нашли меня. Он притянул меня к себе. На этот раз в поцелуе не было ярости. Была жажда. Слепая жажда. Его язык вторгся в мой рот, и я поймала его своим.  Теперь поцелуй говорил о месяцах молчания, о тлеющем гневе, о страхе, настолько глубоком, что выразить его можно было только так: в лихорадочной попытке слиться воедино, забыть обо всем в жарком соприкосновении кожи с кожей. Не было прошлого и не было будущего.  Дмитрий перехватил моё запястье и прижал его к шершавым брюкам, чтобы я почувствовала, как он жаждет взять меня. И я жаждала этого. Мои пальцы сами сжались вокруг твёрдого члена, отчего Дмитрий шумно втянул воздух сквозь зубы. Он резко выпрямился. В темноте его глаза пылали как то пламя в камине.  Внезапно Дмитрий наклонился, обхватил меня за бёдра и рывком поднял. Мне пришлось обвить его ногами, чтобы не упасть. Я всё ещё была в том самом белом платье, в котором стояла в церкви, и тонкая ткань теперь казалась невыносимо лишней.  Он прижал меня к стене, и его губы обрушились на мою шею, кусая, облизывая, оставляя на ней влажные следы. В следующий миг, не отпуская, он повалил нас обоих на кровать. На краю сознания пронеслась мысль: только бы не сломалась, и сразу же исчезла, когда его руки рванули подол ещё выше, к моей талии. Я, не отрываясь от него взгляда, помогала, одновременно стаскивая с него брюки.  Он не стал нежничать, ждать. Правильно, мне это не было нужно. Освободившись, Дмитрий сразу вошёл в меня, заставляя меня вскрикнуть от внезапности и острой, почти болезненной полноты.  Бёдра задали быстрый, рваный ритм. Я застонала, и Дмитрий поймал мой крик поцелуем. Он входил глубоко, резко, не давал мне ни мгновения передышки. Я задыхалась и выгибалась навстречу, сжимала его внутри себя. Толчки были бесконечными, каждая волна накатывала всё сильнее, и я уже не различала, где боль, где наслаждение, где начинается я, а где заканчиваюсь. Мир сузился до скрипа кровати, до нашего сбившегося дыхания, до влажных шлепков наших тел. Я сходила с ума. От того, как это было хорошо. От чувства полной, абсолютной принадлежности ему в эту секунду. От яростной, неконтролируемой реакции моего тела на каждое его движение. Я тонула в нём, в этом ощущении, и мне хотелось только одного – чтобы это никогда не заканчивалось. Чтобы этот миг, этот тёмный, грешный, отчаянный союз длился вечно. Чтобы мы растворились друг в друге, и больше никто никогда не отличил, где он, а где я.  Мои ноги сомкнулись на его спине, притягивая его ещё ближе, ещё глубже. Оргазм накрыл с головой, вырывая из груди беззвучный крик. Всё внутри напряглось и затрепетало, а потом расслабилось в блаженном покое.  Дмитрий ещё несколько раз резко толкнулся в меня, издал низкий, сдавленный стон и замер. Затем обмяк, рухнув на меня, всей своей тяжестью придавив к матрасу.  Некоторое время мы лежали так, переплетённые. Наконец, он с усилием перевалился на кровать, раскинув руки, лицом уткнувшись в простыню. Я прижалась щекой к его плечу, слушая, как его дыхание постепенно выравнивается. Потом осторожно провела пальцами по его щеке, сметая капли пота. Он не открыл глаз, лишь чуть повернул голову, подставляясь под моё прикосновение. – Посмотри на меня, – позвала я.  Его глаза оставались закрытыми. – Если я открою глаза, ты исчезнешь… Приподнявшись на локтях, я склонилась над ним. Мои губы коснулись его век, сомкнутых в упрямом отказе. Потом переносицы. Скулы. Уголка рта. – Нет…больше нет…