Разбиты и склеены золотом

      Натаниэль открыл глаза с трудом, солнце и сухость резанули, выбивая слезы. Сложно было сразу сказать, качается ли мир из-за головокружения, или он правда находится на воде, и шум волны — не игра воображения. Вновь закрыв глаза, он начал приводить свой разум в порядок, собирая из осколков витраж.       Он помнил разговор с Ваймаком, приказ задержать доктора Морияма, а потом… Веснински увидел его. Он смог рассмотреть Потрошителя в мельчайших деталях, заглянуть ему в глаза, и это было прекрасно. Натаниэль заглядывал в его лицо, рассматривал багряные искры в глубине темных глаз и умолял сбежать. Ичиро Морияма прижал его к себе, и тогда боль парализовала тело. Нельзя было сказать, кого из них Ичиро наказывал больше: Натаниэля за предательство или себя за ошибку. Доктор Морияма точно не хотел причинять ему боль, но так они оба почувствовали то, что заслужили.       Ослабшее тело прошило болью, расходящейся от левого бока. Веснински попытался ощупать себя, оценить повреждение, однако не смог даже приподнять руку. Такое уже бывало однажды, в Балтиморской государственной больнице для душевнобольных преступников, когда его одолевал психоз. Ощущения были точно такими же, а значит вырываться нет смысла. Тканевые наручники невозможно порвать одной рукой в таком положении.       Новая попытка открыть глаза оказалась уже не такой болезненной. Сморгнув слезы, мужчина увидел над собой простой белый потолок из какого-то матового пластика, плоскую длинную лампу, стену с отделкой лакированными деревянными панелями и его. Ичиро Морияма стоял у входа, внимательно наблюдая за ним, его лицо застыло в вечной маске вежливой учтивости.       — Добрый день, Натаниэль, — поздоровался доктор.       Натаниэль хотел сказать что-то в ответ, но сухость в горле помешала сложить хрипы в слова. Ичиро подошел к нему, кнопкой поднял изголовье койки до полусидячего положения и поднес стакан с водой к губам. Натаниэль жадно пил, стараясь не облиться.       — Спасибо, — все так же хрипло, но теперь связно, сказал Натаниэль, — здравствуйте, доктор Морияма.       — Как вы себя чувствуете? — вставая, спросил Ичиро. Он начал проверять что-то в тумбе у койки, но у Натаниэля не было сил смотреть и думать.       — Как будто у меня был нож в боку, — пытается он пошутить, хоть и выходит жалко, — Больно, но жить точно буду. Вы наверняка были ювелирно аккуратны, когда ранили меня.       Маска учтивости растягивается в благодарной за признание улыбке, не касающейся глаз. Насколько Натаниэль научился понимать эмоции этого мужчины, он был расстроен.       — Вам стоит поспать еще немного, — Ичиро набрал в шприц что-то из ампулы и ввел это в капельницу.       — Как скажете, доктор.       Сознание мгновенно начало утекать сквозь пальцы. Это напоминало дайвинг: то уходишь глубже, то поднимаешься почти на поверхность, вокруг только глухая темнота и совершенно никаких мыслей. И выныривать из синего марева так же холодно. Стоило только сделать вдох, как тело пробивал озноб. Натаниэль пытался укутаться, плотнее завернуться в одеяло, он был связан. Все как тогда, как сейчас — в психушке для преступников, где всем было все равно на его болезнь. Сейчас зайдет Барни, вколет ему жаропонижающее, потом Пруст снова будет пытать его психологическими тестами, и все по кругу. Выхода нет, он не свободен. И от этого горького чувства истерика застряла в горле, булькая всхлипами и хрипами. Кровь кипела с такой силой, что необходимо было расцарапать руки и шею, лишь бы дать ей выход.       Сильные руки надавили на плечи, снова опустили под воду с головой, и стало легче. Жар стал отступать, только в голове не пустело. В этот раз под водой были вспышки — света и звука. Каждая приобретала одну и ту же форму с нечеловечески симметричными чертами и темными глазами, в которых мерцали алые искры.       — Время обернулось вспять, — акцент в бархатном голосе становится заметнее. — Разбитая чашка собралась из осколков.       Лицо мужчины пошло трещинами, в которых разливалось жидкое золото.       — Я хотел удивить тебя. Но ты решил удивить меня. Я позволил тебе узнать меня. Увидеть. Это дорогой подарок. А ты отказался.       Человеческий костюм затрещал по швам, позволяя боли наконец проявиться. Маятник качнулся — и он увидел. Кожа усохла и почернела, раскидистые рога над головой едва ли не подпирали потолок. Он был прекрасен в своем истинном обличии. Потрошитель, монстр, чистая и необузданная сила.       Маятник вернулся в начальную точку, и видение пропало.       — Разве я отказался?       — Ты хотел забрать мою жизнь.       — Нет. Не жизнь.       — Значит, забрал бы свободу. Заточил бы меня в камеру. Ты думал, что изменишь меня, как я изменил тебя.       — Уже изменил.       Они знали, что будет дальше. Изогнутый нож в руке Ичиро блеснул в холодном свете кухонных ламп. В его глазах было столько горечи, что Натаниэль чувствовал ее вкус на языке. Все, что будет дальше, — наказание за предательство и за доверчивость.       И за мгновение до того, как бок пронзит боль, образ распадается, и на его место приходит новый. Когтистая лапа появляется сзади, сжимает его горло и прижимает к себе. Дыхание у уха вопреки ожиданиям холодное.       — Судьба и обстоятельства вернули нас в тот момент, когда разбивается чашка. Я прощаю тебя. А ты меня?       Натаниэль не хотел прощать, иначе это будет конец. Конец для них как для не сложившегося целого.       — Не надо. Не надо… Нет…       Тело бьет крупная дрожь, страх давно ушел, уступая удушливому сожалению.       — Ты можешь уйти от этого. Откинь голову, закрой глаза и окажись у реки, — уговаривает существо.       Натаниэль не сдался так просто. Если он умрет, то пусть это будет решение Ичиро, а не его просьба. Веснински поднял взгляд вверх, и стекающая с рогов тьма затопила их обоих.       Натаниэль снова пришел в себя, когда в каюту проникало вечернее солнце. Он все еще был в том же положении, пот пропитал сорочку и одеяло, вновь напоминая о днях в психиатрической палате с энцефалитом. Только в этот раз его руку сжала чужая — сухая, горячая и шестипалая.       — Не тревожьтесь, Натаниэль, — вы больше никогда там не окажетесь.       Странным образом это сработало. После был только дрейф.       Выйдя из-под влияния седативных, Натаниэль почувствовал голод — хороший знак. Дальнейший анализ выявил только тянущую боль в боку, прошло уже достаточно времени, чтобы кожа затягивалась. В остальном теле не было болей или спазмов, будто его тщательно разминали по мере возможного.       — Ичиро? — прохрипел он на пробу. Никакой реакции.       Прошло от пяти минут до пары часа, прежде чем доктор Морияма появился. Его прикосновения были настолько же отстраненными, как и у Барни, когда Натаниэль только попал в лечебницу. По вине доктора Морияма, кстати, но злости за это давно не было, она подкатывала сейчас, когда искусная человеческая маска вновь спрятала последние крупицы его лица. Ичиро молчал, молчал и Натаниэль. Положение у Веснински было весьма незавидным и уязвимым, и пусть они были посреди водной пустыни одни на много километров, только самый опасный хищник и его подопечный — Натаниэль не чувствовал себя жертвой, разве что ягненком под надзором умелой пастушьей собаки, — но тревоги не было. Только обида и тоска, удушенные слабостью и медикаментами. Куда проще было снова заснуть.       Определять течение дней не удавалось даже примерно. Веснински продолжал лежать, спать и смиренно принимать все виды заботы от Ичиро. Убивало только молчание, оплетшее голову, как терновый венок, и пустившее шипы. Собственные мысли, страхи и невозможность читать доктора Морияма бились о череп до мигрени, до нервного истощения и долгого сна. И все по кругу. За годы одиночества Натаниэль привык не зависеть от общества людей, в его жизни бóльшую роль играли собаки. Однако сейчас не было ничего, кроме него самого.       Проснувшись одной ночью, Натаниэль понял, что это способ Ичиро показать, на что сам Веснински его чуть не обрёк. Стало дурно. Но разве сам доктор не сделал с ним уже то же самое? Подставил, выставил его серийным убийцей-психопатом, скрыл болезнь и целый год приходил навещать. Вкус несправедливости — желчь и соль на корне языка, до судороги напряженные мышцы шеи, бессильная ярость и скрип зубов.       — Хватит наказывать меня, Ичиро, — попросил Натаниэль в потолок, стоило только двери открыться, — в череде наших игр ты был жертвой лишь месяц против моих полутора лет, — запечатанная злость, скопленная за годы несправедливости, переливалась через край, забивая горло. — Я знаю, что у тебя есть запасной план, видел ампулы в ящике. И либо сделай уже это, либо отпусти меня. Психиатр назвал бы мои мысли близкими к суицидальными, кстати, — Натаниэль даже самому себе напоминал типичного пациента психиатра с несвязным бредом. — Хотите сеанс, доктор Морияма? Даже такое общение уже меня устроит.       Ответом была лишь тишина. Снова. Привычные манипуляции с его отходами естественной нужды, разминка, и завтрак — сегодня брускетты со слабосоленой рыбой. Рыбачил? Натаниэль бы все отдал за удочку в руках, но даже говорить и слова не станет, пока Ичиро не прекратит свое молчание. Закончив лишь с частью утренней рутины, доктор отступил от привычного сценария — перевязка и замена капельницы — и вместо этого приставил стул к кровати.       — Как вы себя чувствуете, Натаниэль? — вкрадчиво спрашивает Ичиро, будто они все еще в его дорогом кабинете.       — Обманутым, — без раздумий отвечает он, — заслуженно обвиненным с незаслуженным наказанием.       И снова никаких ответов. Натаниэль так устал повиноваться этой тишине, что слова просто прорываются, несмотря на все недавние клятвы себе. Отец за такое всегда бил, преподаватели занижали оценки, на работе — лишали премии. Ичиро же ни разу не затыкал его в такие моменты, только просил не быть грубым. К черту Ичиро.       — Ты говорил, что позволил увидеть себя, но на деле показывал свой самый тонкий человеческий костюм. Тебя я видел не больше мгновения. Злишься, что я хотел забрать твою свободу, когда сам посягаешь на мою раз за разом. Тебе нравится смотреть за мной, как за зверушкой в зоопарке, создавать для меня иллюзию свободы и выбора. А что будет, когда тебе надоест? — нескрываемый яд изливался вместе с этими словами, все, что тревожило и злило, явилось на свет, — Поглотишь меня полностью или оставишь кусочки на память? Будешь долго пировать или растянешь на годы? Сколько десертов ты сможешь сделать из моей крови?       Сильная волна бьет по борту, но даже так Ичиро не меняет положения, только смотрит.       — Где же твое прощение, Ичиро? Время не повернулось вспять. Ты склеил чашку и позволил себе обмануться. Всего на мгновение я действительно увидел тебя. Настоящего, сильного, уникального. Ты годами смотрел в меня, перестраивал под себя, чтобы создать кого-то тебе подобного. Только правда в том, что я всегда был на одной ступени с тобой. Ты ошибся, но наказываешь за это меня. Выброси осколки, Ичиро. Возьми новую чашку и разбей вновь. Потому что так работает жизнь.       Натаниэль отвернулся к стене, закончив этим несостоявшийся диалог. Сейчас он был невероятно зол. И все еще не произнес ни одного сквернословия, привыкший подбирать более высокопарные оскорбления в обществе Ичиро.       Доктор тоже не спешил объясняться, он просто сменил повязку на ране привычными движениями. Отсоединил его от большинства трубок вспомогательных систем и развязал левую руку, которая была ближе к нему.       — Около пятнадцати порций, если забрать всю кровь. И я бы не оставил ни кусочка, — с почти отстраненным спокойствием бросил он, не оборачиваясь.       Натаниэль слышал, как хлопнула дверь, но не двинулся, обдумывая произошедшее. Значило ли это, что Ичиро признал свою правоту? Признал вину? Всегда казалось, что гордость и честность для такого существа — равноценные понятия. Доктор Морияма обладал извращенным чувством справедливости, и сложно было поверить, что из-за Натаниэля система дала сбой. С чего бы?       Чтобы дотянуться до другой руки, пришлось скрутиться, испытывая острую боль в боку от каждого движения. С ногами было так же непросто, но момент освобождения стоил того. Не было больше призрака Балтимора за спиной, не было кинестетических иллюзий от ассоциаций с лечебницей, появились соль в воздухе и истерзанная надежда. Свесив ноги с кровати, Натаниэль начал понемногу вставать, возвращая силу и стойкость стопам.       — Не спеши, — прозвучало от входа, — позволь я помогу тебе. Все-таки по моей вине ты в такой ситуации.       Тихий шелест акцента оглушил, подобно грому в самую страшную грозу. Так же небрежно, как стихия сносит сарай, осознание, что Ичиро позволил своему идеальному образу, создаваемому декадами, помяться, стать не совершенным, сбило подкосило. В момент прошлые чувства отхлынули, затапливая все внутренности смесью удивления, признания и трусливой радости. Не веря своему голосу, он кивнул и сел ровнее, впервые с того вечера позволяя себе заглянуть прямо в кровавые топи темно-бордовых, почти черных глаз. Ичиро подошел ближе, протянул обе руки ладонями вверх, предлагая опереться. Он, как и сам Натаниэль, не обладал высоким ростом, однако был ощутимо сильнее среднего мужчины. Криминалисты и профайлеры долго спорили на этот счет, не веря в такое сочетание.       — Твоя задача сейчас заключается в том, чтобы не напрягать пресс и спину соответственно, не растягивать кожу на животе, то есть разгибаться очень осторожно, и постараться не падать резко назад, если ноги или руки не держат.       Ичиро говорил такие очевидные вещи, которые Натаниэль понял бы и без курса медицины.       — Да, доктор, — не сдержавшись, усмехнулся он. И положил свои руки так, чтобы их предплечья полностью соприкасались, создавая надежную опору.       Первая попытка провалилась, не успев начаться, икру пронзила судорога. Ичиро среагировал молниеносно, еще до того, как сам Натаниэль поморщился от боли, он подхватил Веснински под подмышками, надежно удерживая от неуклюжего падения назад, сам мягко усадил мужчину и опустился на колено, чтобы промассировать напряженный участок. Сильные пальцы надавливали точно и безжалостно, и какой-то щекочущий восторг оседал в легких вместе с запахом парфюма, когда прикосновения перестали быть врачебно-безликими, а взгляд темных глаз с алыми искрами замер на его лице. Сейчас он вел себя так, будто не было последних дней, будто они скоро снова окажутся в креслах у камина, оттачивая завуалированный флирт друг на друге с бокалом старого вина, и что-то толкнуло Веснински поддаться этому порыву.       Ичиро совершенно особенный. Натаниэль думал так не из собственных чувств, он руководствовался фактами. Доктор Морияма — человек со сложной судьбой и уникальными физическими и психическими особенностями. И с той же силой, с какой Ичиро хотел поглотить его, присвоить, сам Натаниэль желал увидеть — каждый его человеческий костюм и истинный облик, все комнаты дворца памяти и все доступные ему чувства. К этим мыслям закрадывались и другие, например, как ему хотелось бы почувствовать прикосновения шестипалой ладони на разных частях тела, пронаблюдать за движениями двух средних пальцев, прикоснуться к безобразному старому шраму на шее, которого не было видно за дорогими рубашками и галстуками, вдохнуть чистый запах кожи и ощутить первородную дрожь от близости совершенного хищника. Что-то из этого списка Натаниэль мог получить уже сейчас: одиннадцать пальцев массировали его обнаженную икру, затем другую, перешли на бедра. Ичиро должен был слышать его возбуждение, искренний трепет перед такой заботой, каждое чувство Веснински он мог увидеть и уловить в запахе. Одаренный или обретший, Ичиро обладал идеальным восприятием мира вокруг всеми органами чувств.       — Я не испытываю сожалений или вины, Натаниэль, — неожиданно для Натаниэля начал доктор Морияма, принимаясь разминать по очереди его руки от кистей до плеча, — но признаю, что мне не чужда обида. Я позволил себе обидеться, за что снова прошу прощения.       В громогласном молчании после такого признания Веснински снова позволил себе смотреть. Маятник качнулся. Перед ним все еще сидел Ичиро, однако кое-что стало яснее, осознание ударило, как молния сухое дерево: больше не было толстой брони из костюмов, улыбок и геля для волос, больше не было идеального доктора Морияма, был Ичиро, который позволил себе открыться, а его вновь ранили, бросили — так он думал. И, возможно, Натаниэль — первая живая душа, кого этот мужчина простил. А Ичиро — единственный, кто никогда не стремился поселиться в его голове, не застревал навязчивым видением и не шептал на ухо о смерти.       — Чашка разбилась, доктор Морияма, — просипел Веснински, когда он, — ей никогда не стать целой. Я согласен взять новую, а вы?       Они смотрели друг другу в глаза, пытаясь прочесть что-то, но лишь натыкались на осколки прежних воспоминаний. Ичиро вновь протянул ему руки, и в этот раз встать было куда легче. Маленькими шагами они двигались к двери — Натаниэль наотрез отказался проводить в каюте больше времени, чем необходимо. На улице оказалось не так холодно, как Натаниэль ожидал от февраля, скорее свежо и влажно. Рассеянный утренний свет резанул по глазам, соль заполнила легкие, и покачивания стали ощутимее, стоило только увидеть синеву океана. Милях в пятидесяти от них виднелся берег, а само судно, кажется, было на якоре. Натаниэль видел много таких в Балтиморе, некоторые их них сам ремонтировал — красивая круизная яхта блистала в свете солнца. Морияма помог ему дойти до кресла, одного из двух рядом со столиком, накинул на плечи толстый плед и осторожно усадил. Подняться Натаниэль вряд ли сможет сам, по крайней мере так, чтобы едва сросшаяся кожа не лопнула.       Оказалось, что короткая прогулка все равно утомила раненное тело, и под шум волны Натаниэль уснул. Вновь открыв глаза, он тут же зажмурился от яркого солнца, давно разогнавшего остатки тумана над водой. Ичиро, сидевший рядом, предложил ему чай, и Веснински не стал отказывать. Устроившись немного удобнее для питья, Натаниэль обхватил кружку двумя руками. Ему снова было скучно, в отличии от доктора Морияма, отдающего свое внимание книге.       — Почитай мне? — скорее спрашивает, чем просит Натаниэль, не уверенный, что мужчина согласится.       — Не уверен, что тебя интересуют философские изыскания Джованни Пико делла Мирандола, — улыбнулся Ичиро в ответ.       — Меня интересует что угодно сейчас. Развлеките меня, доктор, — уже увереннее откликается Натаниэль, и Ичиро просто начинает читать вслух ровно с того места, где остановился. Далеко не все Веснински может понять, хоть и хорошо знаком с терминологией, просто сама философия во многом всегда абстрактна и слишком обобщена для выявления сути. Отвлекшись, он позволил себе посмотреть на соседнее кресло, бесстыдно рассмотреть Ичиро и книгу в его руках. Вглядевшись в заднюю обложку, он не узнал слова.       — Текст ведь не на английском, — с большой долей утверждения сказал Веснински.       — Я читаю в оригинале и перевожу. Боюсь, вы не сильны в итальянском средних веков, Натаниэль, — ответил Морияма с такой легкостью, с какой обычные люди отвечают на вопрос о погоде, придя с улицы.       — Спасибо, — кивнул в ответ Натаниэль, не удивившись. Он поймал себя на мысли, что мог бы и разочароваться, не знай Ичиро язык.       До вечера они сидят рядом, прерываясь на еду и походы в уборную, с чем Натаниэлю все еще нужна помощь. Когда на небе загорелись все звезды, он уже не пытался сделать что-то сам, напоминая этим ребенка на этапе знакомства со шнурками, а отработанным движением оперся на Ичиро и позволил ему вести. Морияма же даже не пытался делать вид, что не испытывал удовлетворения от полного контроля над ситуацией. Рутина перед сном снова истощила немногие накопленные силы, и когда Ичиро уложил его спать, он даже не смог возразить рукам, вводящим что-то в новую капельницу. Где-то за пределами его сознания прошептали: “Доброй ночи, Натаниэль”.       Следующие два дня текли в том же темпе: Натаниэль был еще слаб, чтобы передвигаться не на чистом упрямстве. Да, Ичиро не задел никакие внутренние органы, но сделал это ранение таким же неприятным, как и пулевое, повредив мышцы. Доктор Морияма читал ему книги, иногда вел лекции по памяти или рассказывал о пациентах; Натаниэль же добавлял больше деталей о делах ФБР, которые профилировал, не забывая и про Дрейка — психопата, использовавшего приемного брата для привлечения жертв. Тогда он подумал, что хотел бы узнать о судьбе мальчика при случае.       Они успешно делали вид, что все идет так, как должно быть, дав себе и друг другу время на принятие случившегося, принятие новой реальности. Хотя Ичиро, наверное, решил все достаточно быстро, только Натаниэль никак не мог утихомирить бурю противоречий внутри. Он хотел быть здесь, какой-то более честной частью себя даже радовался, что Морияма не бросил его на полу своего дома истекать кровью, но малая разумная кричала, что это неправильно. Неопределенность мешала сделать шаг в нужную сторну.       — Какой у тебя был план изначально? Пентотал, мескалин — для чего?       Заводить этот разговор было неприятно, но необходимо. Натаниэль видел бутыльки с препаратами в закрытом ящике тумбы, но не был достаточно погружен в медицину для понимания картины целиком.       — Снижение когнитивных функций, внушаемость, подмена личности, —Ичиро позволил шипящему акценту проскользнуть в речи. Такое случалось редко, Веснински точно знал, но значило всегда одно — эмоции, сильные и честные.       — А сейчас? — спросил Натаниэль, склонившись ближе. — Сейчас ты хочешь стереть меня? Поменять?       Ичиро поднялся из своего кресла, обошел столик и сел перед ним на корточки. Видеть его в обычной хлопковой одежде, хоть и элегантной, а не в костюме было непривычно, сокровенно.       — Никогда не хотел, — сокровенным полушепотом ответил Ичиро, приковывая все внимание к своим губам, — ты совершенен, Натаниэль.       Снова это похоже на маленький взрыв. Стоило только продумать, что теперь все детали пазла на месте, тут же нашлись новые. Натаниэль получал ответы и задавал новые вопросы, на которые тоже боялся услышать разъяснения.       — Совершенный тогда или сейчас? — выбирает он самый безобидный из вопросов.       — Сейчас, — улыбнулся Ичиро, — сейчас, когда мы оба изменились друг для друга.       Удивительно, как схоже они видели друг друга — сильными, близкими к божеству.       — Скажи мне, — Натаниэль заговорил еще тише, — я достоин твоего прощения?       — Больше, чем я твоего.       На том откровения дня были исчерпаны. Прощение было куда дальше от доверия, чем пишут в романах.       Следующие дни они редко говорил так же откровенно, возвращаясь к намекам, полуулыбкам и взглядам. Ичиро все чаще вставал за штурвал, и они просто катались вдоль материка ближе или дальше от берега, смотрели на рыб и отгоняли настырных чаек. Иногда это было просто похоже на медовый месяц в круизе на двоих, в такие минуты получалось откинуть все тревожные мысли и просто подставлять лицо солнцу, шутить и принимать все предложения Морияма. Опомнившись в один из таких дней, Натаниэль наконец узнал, что они ходят у побережья Бразилии, где они и будут скоро жить. Довольно очевидный выбор, если знать, что там самая большая японская диаспора за пределами самой Японии.       Встав на ноги достаточно уверенно, Натаниэль стребовал себе новое развлечение — рыбалку. К полудню улова было уже так много, что следующие дни пришлось отпускать. Еще одной убийцей времени оказалась зарядка. Проведя почти полторы недели в покое, Веснински дал ране достаточно времени затянуться и теперь постепенно возвращал себя в тонус. Но больше всего он думал: о прошлом, будущем, других вариантах событий и своих чувствах. С его уровнем эмпатии интуиция работала лучше рациональности. Он знал, что Ичиро не причинит ему вреда первым, готов был вслух признать, как красив затаившийся в нем монстр и уложить себя на алтарь. Натаниэль принял это давно, еще среди их совместных ужинов и дружеских «сеансов», выездов на дело и ментальных игр. Но между ними был человеческий костюм доктора, который тот не готов был снять даже наедине. О мыслях самого Ичиро говорить не получалось, он был просто не читаем внешне, а Натаниэль мог лишь инстинктами чувствовать его настроение. Милосердный, добрый и всеведущий, как бог — самое лаконичное к правде описание.       Засыпая, Натаниэль каждую ночь перебирал в голове кусочки пазла, пытаясь увидеть, в каком месте картины недостает кусочков, но было тщетно. Сны, в которых так часто появлялся оперенный в черное олень с раскидистыми рогами, ничем не помогали.       Тьму ночи пронзил выстрел. Не думая ни о чем, Натаниэль вскочил и рванул наверх, хватая лампу с ночного столика — единственное оружие. У выхода на палубу слышались возня, крики на чужом языке и еще пара автоматных очередей. Ичиро дрался сразу с двумя, быстрый и беспощадный, пока мужчина с оружием пытался прицелиться. Скорее всего, треск стоял только в ушах Натаниэля, но он точно уверен, что внутри него сломалось что-то более неважное, то, что в нем взращивало общество, погрязшее в бесполезных ритуалах вежливости и лицемерия, так звучал крах его искусственно культивированного гуманизма, имеющего мало общего с моралью. Или это был звук деформации костей, когда на его макушке проросли еще совсем маленькие рожки, затерявшиеся в медных кудрях.       Веснински, пользуясь преимуществом скрытности, напал на него резко. Оглушить с первого раза не удалось, но он выбил огнестрел из рук пирата. Тогда он достал нож и бросился снова. Ваймак и Натан могли бы гордиться им, курс подготовки в Квонтико не прошел мимо. Нет, не, Натан, тот никогда не любил сына больше пойла дешевой шлюхи. Натаниэль стал кем-то, кого встречал только единожды, в тот самый миг, когда расстрелял в Дрейка всю обойму и нажимал на курок еще и еще, выбивая звонкие щелчки из оружия. Он стал по-настоящему свободным. Его собственные рога заветвились, становясь смертоносными, зубы оголились в оскале, вся его суть требовала крови, жертвы. Стычка длилась не более двух минут, но в памяти отпечаталось все с точностью до двадцать пятого кадра. Натаниэль никогда не отличался высоким ростом, был заметно ниже среднего, и тренер из Академии заставил его превратить это в оружие. Он уворачивался, обернувшись в сплошной инстинкт, пока не смог поднырнуть под руку с ножом и сделать подсечку, противник упал на спину, задевая лезвием плечо, а Натаниэль, не теряя времени, коленями упал ему на предплечье, выбивая крик раненого животного из своей жертвы. Без открытого перелома нельзя было сказать о характере травмы, не было никаких гарантий, что мужчина под ним не встанет и не нападет снова, поэтому пришлось отпустить его грязно и быстро. Нож нападавшего торчал из его же шеи, пока тело билось в предсмертных конвульсиях, лужа крови неровно текла по палубе. Натаниэль поднялся, осматривая то, что было живым человеком не так давно. На фоне он слышал другой болезненный вой, затерявшийся в шелесте волн, выстрел, другой. А Ичиро был прав, в свете луны кровь кажется черной. Жаль, что сегодня не полнолуние.       Жар схватки стал понемногу угасать, подпуская ночную прохладу к телу, схлынул адреналин, его затрясло не только от озноба. С отвращением к своему удовольствию Веснински стер ладонью пот с лица, измазавшись в крови, сделал три неровных шага назад и тут же оказался в чужих руках. Одна обыкновенная, другая — шестипалая.       — Все закончилось, — нашептал знакомый голос, даруя якорь. Натаниэль прижался спиной к твердой груди, чувствуя опору, судорожно вдохнул и захлебнулся выдохом. — Тише, Натаниэль, ты в безопасности. Позволь мне о тебе позаботиться.       Дело было не в безопасности. Закрутив головой, он по очереди обводил взглядом три тела, но дольше всего смотрел на парня с ножом в горле. Натаниэль знал, что способен убить для защиты, хоть в первый раз и был уже под воздействием болезни, пожирающей сознание. Но как он мог принять глубокое удовлетворение от этого? Никакой моральной диллемы, он вонзил бы эту железку в горло, в сердце, легкое, потому что тот заслуживал смерти. Дилемма была в том, что ему понравилось нести кару, быть палачом для грязи, как эти бандиты, даже если они тоже люди. Ну или были ими.       Мир пришел в движение медленно, волоком его отвели внутрь, где нет крови и лунного света, усадили на что-то мягкое и включили приглушенный свет. Ладони обняли его лицо, одна обыкновенная, другая — шестипалая. В свете лампы глаза казались черными, но Натаниэль знал, что на солнце они почти бордовые. Как и знал, что для него эти глаза не опасны, зверь не обидит того, кого считает своим. Своим, потому что они так похожи.       — Я понял, — шепчет он и вскакивает на ноги, накрывая ладони своими. С лихорадочным блеском в глазах он смотрит на Ичиро, кусая губы. Маятник качается, и видит Натаниэль их самих будто со стороны. Черные рога, поросшие в паре мест мхом, и умершими уже побегами, переплелись с его светлыми, покрытыми в изгибах ядовитыми цветами.       — Я увидел, — прошептал он так, будто прикоснулся к святыне. И это было так в некотором смысле, потому что Ичиро — божество для него. Натаниэль притянул его к себе, прикасаясь своим лбом к чужому, а Морияма небрежно положил руку ему на затылок. Их руки все еще были прижаты к лицу Натаниэля — его правая к левой Ичиро.       — И это прекрасно, — закончил исповедь Веснински.       Шприц-ручка сработала безотказно. Мужчина расслабился за секунды, обмяк в крепких руках, но не перестал улыбаться.       — Ты прекрасен, — одними губами повторил он.       Доктор Морияма оставил на его лбу сухой поцелуй и уложил Натаниэля так, чтобы было удобно обрабатывать новые и старую раны. О себе он позаботится позже.       Привыкший просыпаться в своей небольшой комнате Натаниэль сильно удивился, обнаружив себя в другом месте. Первым порывом был бег, просто подскочить и скрыться от возможной опасности. На плечо легла знакомая рука, выгоняя напряжение из тела, Ичиро просто обозначил свое присутствие, и тревога отступила. Проваливаясь в сон, Веснински накрыл своей ладонью чужую и потянул немного, чтобы их руки оказались ровно над бьющимся в груди сердцем. Так все было спокойно.       — Я знаю, что ты не спишь, — прошептал ему на ухо Ичиро, и тогда пришлось открыть глаза. Напряжение прошедшей ночи будто все еще тяготило тело, отнимая способность к действиям. Натаниэль проснулся еще пару часов назад, когда его перестала греть шестипалая ладонь на грудной клетке. С той минуты картины вчерашнего дня прокручивались в голове снова си снова. Не было и шанса прикрыться защитой, Ичиро справился бы один и с пулевым ранением. И в этот момент нашлась истина: Морияма не мог был ранен, потому что Натаниэль присвоил его и сражался как за свое. В жизни полной лишений и несправедливости невозможно остаться милосердным без посторонней помощи. Отринув же всех, кто искал от него только выгоды, Веснински избавил себя от бесполезной морали. Тот человек точно заслужил свою смерть, ему повезло, что он нашел ее быстро.       — Я и не таился, — привычно по-утреннему прохрипел Натаниэль, — просто отдыхал.       Он почувствовал на себе взгляд и повернул голову навстречу.       — Первый раз я рад, что ты мне что-то вколол, —признался Натаниэль, — чувствую себя отдохнувшим после всего. А ты что чувствуешь?       — А что я могу?       Ичиро лаконичен, что подходит его раздраженному или задумчивому настроению, и никогда они не были взаимоисключающими.       — Много чего. Открой мне, что прячется за твоим фасадом. Ты же видел, что со мной случилось, — Натаниэль закусил губу. —Перевозбуждение? Перерождение? Зови как хочешь, это больше по твоей части.       Темные глаза блеснули бордовым, так это был интерес, вот что занимало доктора Морияма больше речей.       — Возрождение. Ты был таким создан, теперь заново явил лик. Совершенный, не ограненный, — губы исказились удовлетворенной улыбкой. — Теперь ты видишь.       — Куда больше, чем ты когда-либо хотел, Ичиро. И больше, чем когда-либо был должен.       Натаниэль позволил себе закрыть глаза, не выдерживая такого длительного зрительного контакта. Удивительно, как легко ему было смотреть в глаза мужчины дольше пары секунд, но лимиты все равно были. На закрытых веках все равно уже отпечатался образ: растрепанные после сна волосы, расслабленная мимика, шрамы на шее, выглядывавшие из ворота пижамной рубашки, неровность резцов, видневшихся за тонкими губами. Ичиро Морияма с самого детства был исключительным созданием, и те, кто создал его, заплатили высокую цену за смерть его близких и собственные мучения Ичиро. Натаниэль не знал его ни в юношестве, ни в молодости, в первую встречу ему было 35, а доктору Морияма — 42. Тогда коллеги спросили у Натаниэля, не считает ли он аномалию на левой руке отталкивающей, а сам Натаниэль и не заметил бы, настолько сам доктор был уверен в своей стати, застилая взгляд пеленой. Сейчас Веснински думает, что шесть пальцев на руке — самое честное, что было в экстерьере любого из его человеческих костюмов. Этих прикосновений он жаждал больше всего. Из тех, что допустимы между ними сейчас.       Матрас заколебался, когда Ичиро встал с кровати. Когда его пальцы вновь осторожно коснулись плеча, пришлось открыть глаза.       — Позволь проверить твои раны.       Натаниэль сел в кровати близко к краю, простонав от боли. Новые порезы обнаружились на левом плече и правом бедре, но напоминали больше глубокие царапины, а вот свежая кожа на боку надорвалась в нескольких местах.       — А вчера я даже не заметил, — попытался пошутить Натаниэль, шипя от антисептика, пока Ичиро заботливо дул на раны. Тонкие, точные пальцы скользи по коже, проверяя, пока Веснински пытался собрать себя во что-то связное из раздробленных мыслей.       — Обо мне никогда так не заботились, — вырвалось у него быстрее, чем эту мысль получилось обдумать и принять. — Ни в детстве, ни позднее, — осторожно продолжил Натаниэль, — никто и никогда даже не пытался что-то сделать не из жалости или собственной выгоды. Разве что собаки, с ними было куда проще, чем с людьми. Но ты…       Их взгляды столкнулись. Натаниэль замолчал, глупо приоткрыв рот, их разговор больше не был вербальным, Веснински читал все из эмоций, протекавшие сквозь швы в человеческом костюме, а Ичиро всегда умел смотреть насквозь.       «Ты с первой встречи стал особенным для меня».       «Как и ты для меня».       Доктор Морияма наложил новую повязку на рану, будто не было никакого напряжения от ожидания между ними. Закончив, он отошел убрать аптечку, как обычно, а положил свою левую руку на бедро, едва ли не касаясь кончиками пальцев его нижнего белья. Натаниэль почувствовал себя подростком, зардевшись.       — В Японии есть искусство починки разбитой керамики золотом — кинцуги. Осколки им буквально склеивают. Разбитый предмет одновременно остается тем, чем был, но при этом и становится чем-то другим, новым.       Ичиро провел двумя средними пальцами по лейкопластырю поверх старых мелких шрамов на боку — последствия прыжка из машины на гравий во время поимки очередного психопата — и оставил ладонь на животе, расслабив. Веснински не знал, что задержал дыхание до того, как Ичиро не отвел взгляд от его глаз, и гипнотическое действие багряных искр спало.       — Момент, в который чашка разбивается, никогда не повторится. Помоги мне собрать осколки и создать эту чашку заново.       Натаниэль накрыл его ладонь своей, как ночью, мысленно пересчитывая количество пальцев наощупь. Он был точно одержим всеми несовершенствами, присущими этому идеальному существу.       — Мы тоже одновременно не изменились и стали другими. Чашка не звучит сложно.       Причудливое чувство цикличности не отпускало Натаниэля. Если для каждого нового шага нужно будет снова истекать кровью от ножевого, а потом восстанавливаться и смаргивать искры из глаз от каждого смешка, чиха или неосторожного действия, то, пожалуй, в следующую раз он сам проткнет Ичиро чем-нибудь и будет говорить, пока не прояснится все. С одной стороны, они смогли оставить позади Балтимор, перестать терзать друг друга неопределённостью, с другой же, было еще столько вещей, которые ни один из них не озвучивал. Натаниэль всегда был плох в налаживании отношений и вообще любой вербальной коммуникации. С Ичиро было легко: он понимал намеки, жесты и легко читал между слов, сам вел их отношения в комфортном темпе, ненавязчиво переплетая их жизни. Легко было бы представить, что ничего не было, только тянущая боль в боку никуда не ушла, только он убил ради защиты Ичиро, только теперь его приводила в восторг мысль о желании доктора поглотить его. Ответные желания были ничем не лучше. Натаниэль уже несколько раз глупо застывал на месте, представляя, как руки Морияма окажутся там, где раньше не касались, как он слижет вкус железа с его вечно искусанных губ, как сам воткнет зубы в шею ниже пульса, перекрывая старые шрамы своей отметкой.       Ичиро, казалось, знал все его мысли, он дразняще касался его, прикрываясь помощью и заботой, часто проводил по оголенной коже руки или шеи рукой, хитро улыбался ему и все больше показывал скрывал своего зверя.       Так вышло, что в следующую ночь они снова легли спать вместе, не сговариваясь. Просто Натаниэль начал рассказывать, как они с отцом чинили похожую яхту, когда на небе давно загорелись звезды, потом переключился на историю, как прикормил первую бродячую собаку, когда сам голодал, а сейчас вспоминал, как ставил прививки от бешенства, когда на него напал енот из мусорки. Он не особо помни цепочку мыслей, приведших к такому разговору, было просто приятно поделиться наконец теми крохами хороших воспоминаний с тем, кто разделит их, возможно, впервые по-настоящему.       — Ты скучаешь по кому-то из тех, кого пришлось оставить?       — Ты знаешь, — вместо ответа полушепотом сказал Веснински.       — Все Бюро знает о твоих собаках. Думаю, Ваймак о них позаботится.       Оба знали, что животных просто определят в приют по протоколу, но хотя бы никто из них не погибнет на улице.       — Доброй ночи, Натаниэль.       Но он уже спал, утомленный неопределенностью этого дня.       Все вернулось на свои круги само собой. Они продолжали ходить вдоль берега, пробираясь от Сальвадора к Рио, где и должны были остановиться через несколько дней. Ичиро сказал, что остановятся они в Понта Негра, где не такой большой порт, останутся там на пару дней и оттуда доберутся до нового дома.       — Сегодня у нас особый маршрут, — оповестил Ичиро, вставая за штурвал. Он был похож на современного принца из сказки, бороздящего воды в поисках той самой. Или того самого, который сидел рядом прямо на полу, наблюдая за чайками и щурясь на солнце.       — Мы будет топить трупы? — наотмашь отшучивается Натаниэль.       — Ты это проспал, — Морияма ответил ему настолько ровно, что не получилось определить правдивость, но факт был в том, что на судне тел не было, — скоро все увидишь.       Шли они около часа на достаточно большой скорости. Натаниэль чувствовал себя ребенком, глядящим по сторонам на новые пейзажи — за все эти дни его так и не утомили океанские воды, скалы и мелкие острова, на которых обязательно будет пара чаек. По замедлении яхты вода становилась все менее вспененной, возвращая прозрачность, Веснински сел на край кормы и опустил ноги в воду. Он сам не знал почему, но раньше не решался прыгнуть в воду, возможно, не был уверен в своих силах. Сейчас же не было ничего, что остановило бы его, и даже щиплющая боль в ранах не казалась проблемой. Натаниэль ушел под воду с головой, довольно улыбаясь от окутавшей его прохлады, вынырнул и сразу же встретился с недовольным взглядом Ичиро, который стоял со скрещенными руками на том же месте, где недавно сидел другой.       — А если бы там было небезопасно?       — Ты бы меня спас, — пожал плечами Натаниэль и поплыл вокруг.       — Возвращайся, с носа лучше вид.       Понадобились всего полминуты и малая доля от имеющегося упрямства, чтобы обогнуть судно по воде. Открывшийся вид был прекрасен. Прямо под его ногами начиналась гряда рифа, разноцветные рыбки проплывали мимо, не обращая внимания на человека. Веснински видел такое раньше по телевизору когда убивал вечера за документалками о природе, но и подумать не мог, что окажется в таком месте. Натаниэль плавал так долго, что стало плохо, глаза давно щипало от соли, в горле першило, но ничего из этого не было поводом вернуться на палубу.       — Твоя мама точно была русалкой, — окликнул его Ичиро. Эту красивую легенду придумал отец, чтобы объяснять малышу, почему у него нет мамы, он же, напившись, вместо подарка на пятый день рождения сына долго обвинял его в уходе жены, которая была обычной женщиной. — Возвращайся, обгоришь же.       Очевидная уловка, но такой предлог Натаниэль принял, с борта тоже будет видно риф. У лестницы Ичиро встретил его с полотенцем, сам укутал и увел в тень.       — Спасибо, — Натаниэль сам не заметил, как от постоянной улыбки мышцы лица начали уставать.       — Мы можем побывать здесь столько раз, сколько ты захочешь.       — А чего хочешь ты? — он опустил голову, одновременно прильнув ближе и спрятавшись от проницательного взгляда.       — Видеть твою улыбку.       Невесомый поцелуй в макушку сломил последние сомнения. С двумя слезинками утекли и страхи: нечего бояться, когда твоя жизнь в руках божества, по ошибке созданного смертным.       — Тогда я хочу улыбаться для тебя, — шепотом прозвучал ответ.       Буря внутри не утихала долго, разгоняя сердцебиение Натаниэля на каждом витке мыслей о их новом уровне близости. Когда Ичиро обрабатывал его раны, когда стоял рядом и рассказывал про рыб, когда разминал утомленные водой мышцы, желание сдаться . Они пробыли у рифа до самого заката и встали на якорь ближе к материку снова с первыми звездами, и даже тогда Натаниэль не перестал чувствовать горячее дыхание и поцелуй сухих губ в мокрые волосы. Если бы в тот момент Натаниэль мог знать, куда загонит себя этим признанием, то ничего бы не изменил, не смог бы, смолчал бы один раз — выдал бы в следующий, одурманенный солнечный днем и заботой.       Несмотря на эмоциональное и физическое утомление, спать не хотелось. Веснински вынес плед, который уже считал своим, укутался в него с ногами и улегся на шезлонге, разглядывая звезды. За спиной раздались тихие шаги босых ног, от чего Натаниэль невольно улыбнулся. Неделю назад Ичиро подошел к нему со спины совершенно беззвучно, чем напугал и вызвал приступ боли от напряжения мышц кора, с тех пор Морияма специально шумит, обращая внимание на свое приближение.       — Если бы упала звезда, что бы ты загадал?       — Веришь в это? — риторически спросил Ичиро, подходя к другому шезлонгу, — мне нечего загадывать, я и так получу все желаемое, — все-таки ответил он, устроившись рядом.       Дальше они лежали в молчании. Солнечный день перешел в лунную ночь, удивляя ясностью небе, с воды веяло прохладой, и было слишком спокойно. Натаниэль, наверное, не умел ценить этого в полной мере, потому что с тишиной он всегда начинал думать. Иногда это было абстрактно о собаках, диалогах из фильма или прическе прохожего с улицы, иногда, как сейчас, он методично закапывался в себе, искал правильные слова для диалогов, которые могут и не состояться, пересматривал свои жизненные выборы и сочинял сценарии будущего.       — О чем бы ты не думал, это не правда, — вдруг заговорил Морияма, привлекая к себе внимание. — Тоска всегда пахнет по-своему. Как страх или возбуждение. И что бы ни придумал в своей прекрасной голове, это не правда. Я хочу, чтобы ты улыбался, помнишь?       — Когда ты спросил, прощаю ли я тебя, — тихо заговорил Натаниэль, устав молчать о том, что нес в себе все эти дни, о чем должен был сказать еще в Балтиморе, — я бы не смог. Прощение значило бы, что нас больше не связывают ни привязанность, ни обида, ни месть. Я думал, что ты отравляешь меня, — звездный свет расплылся лучами во все стороны, искаженный слезами на глазах, — и не был готов заплатить за свою ошибку. Мне есть за что прощать тебя, Ичиро, и я не смогу это сделать. Как и ты будешь всегда помнить мое предательство.       — Но? — осторожно предложил ему продолжить доктор, дождавшись, когда короткие глотки воздуха снова станут ровными вдохами.       — Но мы зависимы друг от друга, — прошептал он, — зависимы от понимания и принятия так сильно, что я не смог заточить тебя в клетку, а ты не смог убить меня.       Они встречаются глазами — серыми и черными в неверном свете звезд.       — Прошлое мы никогда не изменим, — с шелестящим акцентом Ичиро звучал совсем не таким спокойным, каким хотел казаться, — и никогда не забудем. Но я уберу это воспоминание в самый дальний угол дворца памяти и заставлю стеллажами с новыми, в которых ты будешь ты будешь улыбаться. Ты прав, Натаниэль. Ты мой бог и дьявол в одном лице, и я готов умереть, чтобы ты жил.       — Не нужно, — покачал головой Веснински, — не умирай, живи ради меня. Потому что я отдал тебе и свою жизнь.       Последняя стена между ними исчезла в шуме и мерном покачивании волн. Ичиро встал, взял на руки тянущегося к нему Натаниэля и спустился к своей каюте. Они спали так же, как и в первую ночь, — переплетенные руки к сердцу.       Утро было не более милосердно, чем ночь. Кажется, во сне Натаниэль повернулся набок, спиной к мужчине, но никто из них не отпустил, и теперь Ичиро обнимал его поперек груди. Веснински не верил, что они оба не проснулись от этого, Ичиро был слишком внимательным и контролирующим, чтобы просто позволить чему-то случиться. Он осторожно касается губами чужой ладони, двух средних пальцев, и тогда его притягивают ближе.       — Доброе утро, — горячее дыхание отозвалось мурашками. Ладонь распрямилась, прижалась к груди, поднимаясь в ритме учащенного сердцебиения.       — Доброе утро, — выдохнул Натаниэль. Он чувствовал себя в ловушке своих желаний, терзаемый возбуждением и неопытностью, но еще ни разу со времен пубертата не чувствовал себя таким возбужденным парой касаний.       Давление на грудь сместилось к плечу, опора под спиной пропала и тут же вернулась, но уже упругостью матраса, в мгновение он оказался придавлен к кровати. Натаниэль не успел сделать и вдоха, как воздух между ними стал уже общим.       — Я хочу поцеловать тебя, — озвучил Ичиро их общую мысль. Они смотрели друг другу в глаза, вытягивая души, чтобы их поглотить.       — И только?       Он сам затягивает мужчина на себя, сталкивая их, и этот поцелуй сразу же стал мокрым, кусачим. Натаниэль цеплялся за крепкие плечи, тянул за волосы и как-то почти разочаровано простонал, когда не почувствовал так рогов. Ичиро же был статичен, надежный и крепкий, он вел так ненавязчиво, что вписываться в этот темп казалось чем-то простым, как дыхание. Веснински не хотел помнить о вчерашнем, завтрашнем, только о настоящем, и как прекрасно было тереться пахом о подставленное бедро. Никто за всю жизнь не привлекал его так сильно, даже в последних отношениях секс был приятной галочкой, а на контрасте даже с такой простой стимуляцией они все казались бледными тенями одного единственного совершенства.       — Ичиро, — прошептал он свою искреннюю молитву, подставляя шею под поцелуи, — пожалуйста.       Взрослый мужчина не должен звучать так разбито, вымаливая прикоснуться к себе, перевести за грань, но кто мог осудить его сейчас? Особенно когда расфокусированный взгляд зацепился за выбившиеся пряди, которые Натаниэль позволил себе привести еще в больший беспорядок, и теперь пробивающиеся сквозь волосы солнце причудливо напоминало золотые прожилки в истинном облике внутреннего монстра Ичиро. Неожиданно мысль о том, кому он отдавал сейчас свое тело, прошлась волной дикого, необузданного желания по телу. Морияма заметил перемены во взгляде, запахе, напитывая свою нарциссическую натуру, спуская зверя на длинный поводок.       — Давай же, — уже не просил, требовал Натаниэль, отрывая левую руку Ичиро от кровати, чтобы накрыть ей свой пах. Его заинтересованность полидактилией в контексте одного конкретного человека была почти навязчивой, должна была бы пугать, но пусть с этим позже разбирается вероятный потерпевший, так правильно сжимавший член сквозь ткань спальных штанов, а потом и под ней. Веснински буквально потерял рассудок от этого, обернулся в сплошной инстинкт, состоявший только из двух компонентов: кончить и пометить свое. Большим пальцем Ичиро провел по головке, сухая ладонь сжала ствол, и этого хватило, чтобы сорваться, впиться зубами в шею, оставляя пока не постоянный след, но хотя бы темный синяк.       Челюсть, руки, бедра — все мышцы расслаблялись неохотно. Сначала разжались зубы, потом получилось разогнуть пальцы, вцепившиеся в ночную рубашку из красного шелка, и последними были ноги. Морияма все это время бережно целовал его лицо и шептал что-то в промежутках.       — Тише, тише, — удалось разобрать Натаниэлю первые слова, — я держу тебя, отдыхай.       — А ты? — почти обижено спросил разбитый этим оргазмом Натаниэль.       — Поверь, если бы я начал, мне было бы мало этого, — открыто ухмыльнулся Ичиро, а Веснински думал, как приятно проводить по этим зубам своим языком, — я еще возьму свое сполна.       Поймав вопросительный взгляд, мужчина сел на его бедра, вытаскивая руку из чужих штанов, весь его вид стал еще более самодовольным от разглядывания мутных капель на пальцах. Ичиро показательно глубоко втянул воздух носом и широким движением слизал с ладони все, что мог.       — И ты еще пожалеешь, что подпустил к себе такого монстра.       Натаниэль поднялся, опираясь на руки, притянул мужчину к себе за шею и прошептал ему в самое ухо:       — Я больше не верю в сожаления.       Оставшиеся пару дней они проводят близко в буквальном смысле, Веснински просто хотел касаться, а Ичиро открыто упивался этим вниманием. Натаниэль обнимал со спины, садился к нему ближе, укладывал голову на грудь, и не всегда им нужны были слова. Поцелуи ранжировались от совсем невесомых до тех, что напоминали сражение, руки Ичиро, кажется, дотронулись до каждого дюйма кожи. Веснински с особым удовольствием целовал и касался синяка в форме своих зубов и даже признался, как хотел бы оставить след навсегда.       — Скоро, — спокойно улыбнулся ему доктор Морияма, — как только доберемся до нового дома.       Вечером третьего дня они причалили в порту Понта Негра, где их встретил презентабельного вида бандит. Временно они остановились в гостинице с едва ли тремя звездами, что было непривычно — даже в море Морияма не отказывал себе в определенной роскоши.       — Долго мы будем здесь? — спросил Натаниэль, с удовольствием растягиваясь на кровати, которая не шаталась. Чувствовать твердую, ровную землю вообще было непривычно после долгого плавания, и они оба первую минуту на пирсе просто стояли.       — Четыре дня. Надо кое-что сделать, и ты мне в этом поможешь.       Мужчина устроил их немногочисленные вещи в шкафу, скинул рубашку и теперь стаскивал обувь с ног Натаниэля.       — И что же от меня нужно?       — По большей части быть рядом, — Ичиро оперся коленом на кровать и навис над ним, — к сожалению, есть большая вероятность, что я единственный в мире японец с таким видом полидактилии, и это упрощает работу многим службам.       Еще не осознав мысль до конца, Веснински разочаровано простонал при мысли, что те самые руки больше не будут такими особенными.       — Но сначала, — Ичиро попытался успокоить его мягкими поцелуями в лоб, виски и щеки, — мы вернемся к моему обещанию, — темные глаза загорелись, заискрились алым, взглядом вышибая все возражения.       — Заставь меня пожалеть, — прошептал Натаниэль прямо в губы и укусил.       Выбившись из сил, они лежали в обнимку, поглаживая друг друга по рукам и спине. Веснински снова провел языком по отметине на шее, на этот раз с другой стороны и все-таки глубокой. Он и правда жалел, но только том, что не сдался на милость Ичиро раньше.

***

      Шум вечного карнавала поднимался к их окнам слегка приглушенным расстоянием, но все равно можно было почувствовать это веселье. Их двухэтажный коттедж стоял в дорогом районе Рио, где было зелено и будто бы всегда чуть более солнечно. Натаниэль отложил ноутбук, взглянув на время, собрал в хвост отросшие, выгоревшие кудри и отправился к мужу, напевая. Дверь в подвал была хорошо спрятана, как и в прошлом жилище Ичиро, только двое во всем мире знали, как открыть ее.       — Я вовремя? — спросил он с лестницы, пригнувшись, чтобы скорее увидеть Ичиро и его текущий проект.       В первый год они долго и серьезно обсуждали охоту, особую диету Ичиро и условия, при которых Натаниэль не будет чувствовать себя убийцей. Каждая жертва — последний подонок, которого они выслеживали и загоняли в угол; к сожалению для Морияма, пришлось отказаться от показательных перфомансов из тел, но всегда у Картин доктора был один зритель, понимающий и знающий.       — Подожди минутку, — попросил Ичиро.       Веснински сел на нижних ступенях, впитывая спокойствие подвала. Раздался хруст, еще раз, и Морияма руками смог раскрыть грудную клетку.       — Всегда восхищался твоей силой, — с мурчащими нотками сделал комплимент Натаниэль и поднялся с лестницы.       — Больше никакого секса в подвале, сайай.       Веснински фыркнул, отвернулся к столу с инструментами и натянул перчатки. Мужчина передал ему вырезанное сердце и наклонился за поцелуем.       — Я схожу на рынок за фруктами, заканчивай поскорей, — улыбнулся Натаниэль, — после ужина хочу кое-что тебе показать.       И он ушел, продолжив напевать глупую песенку на португальском. Миска со льдом уже ждала на столешнице, Натаниэль опустил в нее свою ношу и отнес перчатки в мусоросжигатель. Он был уже готов выйти из дома, как в дверь постучались. На пороге стоял почтальон в их фирменной одежде и дежурно улыбался.       Беглецы не боялись, что кто-то их узнает, пара небольших изменений в внешности, новая прическа, и в глазах общества вы уже другие люди. Немного ботокса, очки, и ваша личность снова сменилась.       — Кенджи Мотидзуки, — не с первого раза и с огромным трудом прочитал доставщик, с каждый попыткой чувствуя себя все более виноватым. — Для него письмо.       — Нил Джостен, муж господина Мотидзуки, — кивнул Натаниэль, — у вас должно быть указано, что я могу получать отправления за него.       — Да, конечно, — с облегчением выдохнул посыльный и протянул лист доставки, — распишитесь за получение письма.       Конверт был без обратного адреса, только марка штата Миннесота. Натаниэль улыбнулся, вскрыл конверт, где на листе бумаги было выведено несколько слов:

"Примите на пару недель? В любом случае ждите в марте.

Э."            

      Эндрю давно хотел прилететь к ним, и Натаниэль был искренне рад получить весточку.       Его мир за год разрушился до основания и собрался снова вокруг крепкой основы. Теперь у него был дом, в котором можно было не только пить кофе и спать, у него был муж, новый смысл и счастье.       Натаниэль не пожалел бы разбить все чашки, чтобы собрать из осколков эту жизнь, части которой скреплены золотом.