Мой мальчик

Утро первого января — как чистый лист новенького блокнота. Блокнота, традиционно купленного в «Лавке писателей» на Невском взамен скучного толстого ежедневника с выгравированной на обложке позолоченной надписью: «Малый театр оперы и балета». К ежедневнику непременно прилагается на редкость невразумительная шариковая ручка и перекидной календарь, опять же с видами на «Малый» и Санкт-Петербург — обязательный новогодний презент сотрудникам от администрации театра. Я же со школьных времён терпеть не могу разлинованные в клетку или полоску страницы, загоняющие в рамки, очерченные неведомым мне дизайнером. Потому стандартный подарочный ежедневник стандартно же отправляется в нижний ящик рабочего стола в кабинете главного балетмейстера, а я 31-го декабря снова дежурно тащусь в «Лавку» за скетчбуком или блокнотом. Что ж, у каждого свои новогодние традиции! Скетчбук выбираю долго и с удовольствием: перекладываю тяжёлые стопки на полке легендарного книжного магазина, выискивая удобный формат и непременно — бумагу премиум-качества. Признаться, есть для меня что-то завораживающее в этих белых глянцевых страницах, которые постепенно, день за днём, заполняются схематичными, одному мне понятными зарисовками хореографических комбинаций или случайными заметками, набросанными мелким, резким почерком. Увы, каллиграфия — не мой конёк. Но сейчас не об этом, а о том, что совсем скоро наступивший 2020-й наполнит мою неспокойную и суетную жизнь сотней неотложных дел, ежедневной закулисной рутиной и вечной борьбой с тяжёлым на подъём руководством. Но пока что новый день нового года девственно чист и нетронут. Отгоняя обрывки сна, ловлю себя на мысли: уже много лет я не просыпался первого января таким спокойным, довольным, безмятежным. А виновник произошедшей метаморфозы — вот он, спит рядом со мной, как ни в чём ни бывало. Подушки — и его, и моя — за ночь съехали почти к краю широкой кровати. Кое-как поправляю обе и, зевая, одновременно пытаюсь высвободить придавленную Нико руку. — Нико! — на мой негромкий оклик он не реагирует. Спит сладко и безмятежно, точно набегавшийся за день щенок, и даже во сне жмётся ко мне. Один в один — мой ретривер Бакс, когда я только привёз его, пятимесячного, глупого, смешного, в наш с Лизой бывший дом в Шувалово. Между тем, за окном уже совсем рассвело, и я определённо выспался. Но почему-то не встаю, продолжаю лежать рядом с Нико и слушать его тихое ровное дыхание. Он спит на животе, уткнувшись носом в подушку, раскинув длинные ровные ноги. Кудрявый тёмный затылок, узкая красивая спина да очертания небольшой округлой задницы под лёгким одеялом — всё, что я могу сейчас видеть. Но мне и этого достаточно. Моё тело определённо считает так же, потому буквально сразу, мешая утренней расслабленности, в дело вмешивается предательская физиология. Впечатляет, однако, в мои-то 40+! Особенно после того, как вчера я два раза подряд заставил моего кудрявого ангелочка кончить: сначала подо мной, а затем сверху. И в последний раз, уже под утро, повторно кончил сам, неспешно надрачивая нам обоим. Маленькая шалость, любимое развлечение Нико, впервые распробованное им во время нашего совместного гастрольного круиза в Стокгольм. Зажигательная тогда вышла сценка — когда я запер нас двоих в помещении корабельного бара-ресторана, временно отданном труппе нашего театра для репетиций. Что ж, индивидуальная répétition «Жизели» в тот вечер прошла превосходно. Страстная игра солистов, горячий слаженный дуэт, и в финале — белые тёплые капли на влажном от пота чёрном трико. Ммм… Роскошное было зрелище! Так что я отлично понимаю предпочтения моего бесстыдника. Мне и самому невозможно нравится ощущать в руке два горячих, напряжённых, подтекающих смазкой члена. Скользить по ним ладонью вверх-вниз. Сжимать то сильнее, то слабее, чередуя захват. Кожа к коже, до боли тесно, пошло и возбуждающе интимно. Да ещё Нико всегда так тонко, умоляюще скулит, откидывая голову назад и прикрывая глаза: «Ян, Ян… Пожалуйста…», стоит лишь, поддразнивая, провести пальцами по влажной, с выступившими каплями предэякулята, покрасневшей головке. Вот чёрт! От возникшей в голове красочной картинки теперь точно не избавиться. А будить сейчас Нико для того, чтобы спустить пар, мне не позволяет совесть. Последние дни уходящего года я нагрузил его сверх всякой меры: бесконечные репетиции перед премьерой, примерки костюма, интервью, съёмки для рекламы и официального сайта театра. Пусть хоть сейчас выспится. Поэтому от накрывшего меня утреннего возбуждения решаю спасаться сам, банально и неромантично. Когда я, тихонько поднявшись с кровати, выхожу из спальни, бесшумно прикрывая за собой дверь, Нико так и не просыпается. Соня и ленивец! Телефон забираю с собой, в ванную комнату. Включаю одно из сохранённых видео, на котором кудрявый нежный мальчишка, похожий на Нико, бьётся под жёстко трахающим его крепким взрослым мужиком, и, неспешно подрачивая в душевой кабинке под приятными, тёплыми струями воды, быстро довожу себя до желанной разрядки. Что ж, если верить приметам — как начнёшь новый год, так и проведёшь — это неплохой посыл на наступивший 2020-й. Но, надеюсь, продолжение будет ещё лучше. Ведь и я, и Нико специально договорились отменить на сегодня все свои планы, чтобы провести день только вдвоём. Скажете — глупо, приторно и по ванильному романтично? Ну и пусть. В конце концов, мой мальчик совсем юн, и если ему хочется таких вот подростковых нежностей и романтических уик-эндов — что ж, я не против. Это меньшее из того, что я могу ему дать. И — чёрт побери! — меньшее, что мне бы самому хотелось для него сделать. Синхронно этим расслабленно-приятным мыслям, вытираясь, бросаю взгляд на тонкое платиновое колечко, что непривычно оттягивает безымянный палец, и почему-то улыбаюсь. Ну, и кто из нас с Нико больше нуждается в романтике? Четверть часа спустя, с влажной после душа шевелюрой я сижу на кухне и листаю в телефоне журнал звонков, пока рядом медленно закипает чайник, сияя по бокам умиротворяющей голубовато-синей подсветкой. Бакс, тут как тут, вздыхая, устраивается около пустой миски, с намёком посматривая то на меня, то на миску, то на коридор. Пропущенных вызовов на удивление немного. Гораздо больше — непрочитанных сообщений в мессенджерах. Открытки, пожелания… Не к спеху, отвечу потом. Самых важных для меня людей я поздравил ещё вчера. Их как раз таки мало: мама, Паша и Катерина Левицкие, Вова Лехман, несколько давних приятелей. Даже друга юности Алве я не забыл. Отправил ему сообщение, раз уж он тоже напомнил о себе — на католическое Рождество в очередной раз вынырнул из небытия, поздравил и упомянул, что вскоре объявится в Питере. Так… А это ещё что? Просматривая чаты в телеграм и ватсапе и однотипно отвечая на штампованные поздравления от коллег, я обнаруживаю неприятный сюрприз. Оказалось, Артём тоже прислал сообщение, да ещё и в формате видео. Судя по первому кадру — видео он записывал с собой любимым. В половину третьего ночи. Или утра? Надо отдать ему должное — спасибо, что хотя бы хватило сообразительности не звонить. Пока чай заваривается так, как я люблю — крепкий, тёмный, насыщенный цветом и ароматом — нажимаю на «воспроизвести». Кхм… То, что я вижу, сразу вызывает одну конкретную ассоциацию: Русский музей, картина маслом, цикл «Утро помещика». Артём, в провокационно-распахнутом на груди белом махровом халате валяется на постели. Фоном — смутно знакомая обстановка: высокое изголовье кровати, характерная решётка из переплетённых светлых деревянных плашек. Записывал видео в номере отеля? Голос из динамика разносится по кухне неожиданно громко, и я спешу убрать звук на телефоне до минимума. Разбудить Нико видеоприветом от Артёма — нет, не такое утро первого января я для нас планировал! «С наступившим, Ян! С новым годом, с новым счастьем. И с любовью тоже новой, да?» Пффф, что за развязно-наглый тон? Вопрос риторический, ведь ответ и так ясен: судя по пьяной ухмылке и заплетающемуся языку, кое-кто неплохо напраздновался этой ночью. «Знаешь, Ян, я тут подумал: 2020 — интересные цифры, да? Этакий перформанс из повторяющихся символов… Смотри: двадцать и двадцать. А если убрать нули — оп! Двадцать два! Ничего не напоминает? Нет? А мне — да! Номер сьюта в «Radisson» в Таллине, где мы встречали 2014-й. Да-да-да, я понимаю — ты наверняка забыл. У тебя же столько важных дел в голове, ты же теперь главный балетмеееейстер! А я помню. Номер 22, классное джакузи в ванной, светодиодные свечи на полу, из окна гостиной — вид на Старый город и Балтику. Вспоминаешь, Ян? Нет? А как я отсасывал тебе, стоя на коленях перед этим самым окном, пока часы били двенадцать? Забавно было. Что, тоже не помнишь? А про то, что было две недели назад?» У меня вырывается пара крепких выражений, относящихся скорее к себе, чем к звонившему. Нажимаю на «удалить» и отправляю пьяные откровения бывшего любовника в виртуальную мусорку. Только вот факты, известные пока лишь нам двоим, так просто удалить не выйдет. Какая же ты безмозглая похотливая скотина, Виткевич. В сорок с лишним лет пора бы уже быть умнее, но куда там! Идиот. После такого «бодрого утра» от Артёма аппетит пропадает окончательно, и я понимаю, что проблема с моим бывшим протеже никуда не делась и не рассосалась. Как бы пошло это ни звучало. Настроение уже не то, и лучшим решением сейчас будет пройтись по морозному воздуху, проветрить голову. Одеваюсь, морщась, всовываю ноги в «прогулочные» зимние кроссовки (ненавижу спортивный стиль и обувь, и ношу исключительно в тех случаях, когда в этом есть необходимость). Хватаю поводок и выдаю сакраментальное: «Бакс, гулять!» Прогулка и правда помогает. Утром первого января Фурштатская улица и наш любимый сквер пусты и безлюдны. Морозный чистый воздух и жизнерадостный забег моего питомца по знакомым локациям прогоняют остатки сна и накатившее после созерцания Артёма раздражение. А когда мы с Баксом возвращаемся, я слышу, как в ванной уже шумит вода. Пока протираю Баксу лапы, отстёгиваю поводок и раздеваюсь сам, ловлю себя на мысли, что может всё не так уж и плохо. Возможно, я придаю излишне много значения случайному эпизоду. Возможно, даже узнай Нико про моё недавнее приключение в отеле «Розе», он бы отнесся к этому достаточно нейтрально. Он же парень, в конце концов. А у парней с этим проще, чем у женщин. Физиология — оправдание, понятное всем. Плюс изрядное количество алкоголя, отключившее тормоза. Серьёзно — кто не трахался с кем попало по пьяни? Тем более, «трахался» — громко сказано. Так, банальный минет в туалете ресторана на первом этаже. Про последовавшее за ним горячее продолжение на кровати в номере Артёма можно и вовсе не упоминать. Всё мероприятие в целом заняло не больше часа, а потом я, проигнорив призывы «остаться на ночь», уехал к себе, на Литейный. Но всё же врожденное чувство справедливости (как обычно, крайне не вовремя!) нарушает душевный аутотренинг и подбрасывает неприятную мыслишку: «А что, если перевернуть ситуацию наоборот?» И сразу, даже без секундного интервала, перед глазами возникает слишком детальная картинка: Нико и та финская ищейка, Лахтинен. Я конечно, близорукий и дальнозоркий одновременно, но не настолько слепой крот, чтобы не заметить тогда, на пароме и после, в Стокгольме, их взаимное притяжение. Да какое, нахуй, притяжение! Наглый финский молокосос чуть не в открытую, при мне, подкатывал к Нико. А за ту его фразочку, на прощание, в холле отеля, следовало тогда же врезать по самоуверенной, толерантно-европейской роже… В тот раз мне с трудом удалось сдержаться. И то, только лишь мыслью о том, что международный скандал и заголовки газет, и наших, и шведских: «Русский балетмейстер избивает финского полицейского в Стокгольме на гастролях русского оперного театра» явно не пойдут на пользу ни «Малому», ни мне. Так вот, сейчас зудящее, как комар, чувство справедливости (спасибо вложенным с детства принципам!) выдает мерзкую картинку: Нико и тот следак. В закрытой каюте на пароме. О чём, кстати, они тогда говорили так долго? И только ли говорили? От мысли, как этот мудак стаскивает с Нико футболку, расстёгивает на нём джинсы и толкает на узкую застеленную койку, во мне мгновенно поднимается волна ярости. И ещё кое-что. Чёрт, неужели меня заводят фантазии о том, как кто-то другой трахал моего мальчика? Ну уж нет! Случись такое в реале, я бы придушил этого финского недоумка на месте. А потом сдох бы сам — от осознания, что мой мальчик меня предал. Значит, это мои сугубо собственнические инстинкты дают такой выброс тестостерона? Хотя — наплевать на причину! Я раздражённо швыряю собачий поводок на обувницу, выключаю свет в коридоре и пройдя дальше, замечаю кое-что, мигом прогоняющее смурное настроение: дверь ванной комнаты, где Нико сейчас принимает душ, красноречиво оставлена приоткрытой. Случайность? Ну-ну… Как бы не так. Я умею считывать приглашения. Захожу, и пытаясь перекричать шум текущей в душевой воды, зову: — Нико! — Ян? Ты здесь? Шум прекращается, раздвижная полупрозрачная дверь душевой кабинки отъезжает в сторону, и наружу высовывается голова Нико — мокрые кудряшки, раскрасневшиеся от горячей воды щёки, блестящие чёрные глаза. На влажной шее под мелкими каплями воды — лёгкий, уже потемневший след от вчерашнего засоса. Лёгкий — потому что завтра премьера, и я не хочу усложнять гримёрам задачу и ставить Нико в неудобное положение. Лучше поставить его на колени, они всё равно будут спрятаны под трико! Хех, каламбур каламбуром, но если мне и нужен был подогрев (нет!), то эта пошлая шуточка стала решающим фактором. Кажется, утро продолжится удачнее, чем я предполагал! — Не выходи. Включи душ на режим «Mist» и жди меня, — кажется, мой голос звучит чересчур повелительно-резко. Всему виной — отголоски недавних неприятных мыслей и картинок. Но, судя по мгновенно поплывшему взгляду тёмных блестящих глаз, Нико совсем не в претензии. Кого-то всё так же нехило заводит приказной тон? Маленький извращенец! Под его жадным взглядом я неспешно, специально рисуясь, стаскиваю джинсы, футболку... Когда дело доходит до нижнего белья, вижу, как неотрывно он следит за моими руками, стягивающими с бёдер тонкую белую ткань (да-да, трусы я тоже предпочитаю в монохроме!). Я знаю, что сейчас он представляет, как совсем скоро эти же пальцы проведут между его мокрых от воды ягодиц, а после, блестящие от смазки, будут уверенно и резко скользить внутри, растягивая, подготавливая его под мой член, заставляя призывно выгибать спину и стонать. И наконец, когда я уже буду полностью, целиком в нём, моя рука ляжет на тонкую хрупкую шею, пальцы плотно сожмут беззащитное горло, и от взрыва сумасшедших по яркости ощущений он забьётся подо мной, как пойманный лассо оленёнок, задрожит и с тихим стоном выплеснется мутно-белыми горячими каплями на полупрозрачную перегородку душевой. Но пока что я, уже голый, шире отодвигаю дверь в кабинку, ступаю внутрь и плотно фиксирую ручку за спиной, не оставляя случайных зазоров. Пару раз «в пылу страсти», увлёкшись, мы уже устраивали на полу Ниагару, и последствия, в виде ползанья с тряпкой и опасений, что работники, в прошлом году делавшие ремонт, могли накосячить с перекрытиями и вода окажется у соседей снизу, мне не понравились. Однако скучные мысли о вселенском потопе тут же выветриваются, когда я оказываюсь так близко от моего красивого мальчика, от его идеально сложенного тела, которым я, как прирожденный эстет и визуальщик, не могу не любоваться. Прямые ломкие плечи с красиво сформированными, «балетными» линиями. Тёплого персикового оттенка матовая кожа. Длинные гладкие руки и ноги, сильные и изящные одновременно. Твёрдый впалый живот, узкие бёдра, маленькие округлые ягодицы… Он прекрасен, весь: от тёмных дерзких завитков на кудрявом затылке, что вечно пытаются выбиться из причёски — до крошечного, словно игрушечного, мизинца на натруженной небольшой ступне. У Нико удивительно эстетичные и маленькие для парня и танцовщика ступни — такие же скульптурно-изящные, утончённые, как и он сам. Когда я, приблизившись почти вплотную, по-хозяйски провожу рукой по его бедру, красивый ровный член поднимается мне навстречу, и это лучшее утреннее приветствие из всех, что я знаю. Мелкие частички воды, в режиме тумана окутывающие нас обоих, создают идеальный фон для неспешных любовных игр, так зачем медлить? Нико подаётся ко мне, приоткрывая мягкие губы в ожидании поцелуя, и кто я такой, чтобы отказывать ему и себе в удовольствии? Он него пахнет знакомо и очень приятно — сладкой, спелой мякотью абрикоса со спрятанной внутри, в ядрышке, терпкой горчинкой, а ещё — моим шампунем и моими сбывшимися мечтами. В подобные моменты, когда я настолько остро осознаю свою привязанность к нему, свою зависимость - от него и своей почти больной любви, мне становится страшно. Впервые за много лет меня накрывает вот это ощущение страха и восторга перед тем, как этот мальчишка меняет меня, как много он значит для меня, и как горько мне от мысли о том, что всё это — лишь иллюзия в моей голове. Горько от осознания, что Нико недолго останется вот таким — цельным, чистым, честным. Что очень скоро, столкнувшись с изнанкой театрального Олимпа, он повзрослеет, увидит мир таким, каков он есть на самом деле, разочаруется, и, как броней, обрастёт цинизмом и практичностью. Но сейчас он со мной, мой светлый юный мальчик, и мне так сильно хочется, чтобы он узнал о том, что я чувствую к нему. Однако, обладая даже излишним красноречием в репетиционной и начальственных кабинетах, в любовной лирике я становлюсь до отвращения косноязычным. И потому опять трусливо решаю донести до него все свои чувства без слов. А может, так даже правильней и глубже? Я напишу для нас такую вариацию, где не нужны слова и даже музыка. Где достаточно лишь прикосновений, и где наши тела скажут за нас больше, чем самые длинные и витиеватые тексты. Мой рот накрывает его, язык требовательно гладит, проникает, и он, восхищённо вздыхая, впускает меня. И отвечает, принимая. Прижимается теснее, закидывает руки мне на плечи, жмётся всем телом, кожа к коже. Тихонько касается моих светлых волос на затылке, словно спрашивая позволения, и когда я довольно бурчу в ответ, осторожно запускает в густую шевелюру пальцы, на одном из которых сверкает новёхонькое платиновое колечко, точь в точь такое же, как и у меня. И, неожиданно разрывая поцелуй, прерывисто шепчет: — Знаешь, я так хотел это сделать… Тогда, в репетиционной, когда впервые тебя увидел. Ты стоял у рояля, весь такой недостижимый, уверенный в себе, идеальный, как божество, золотисто-сияющий в лучах апрельского солнца, падающих в окна зала. И я уже тогда знал, что стоит тебе только пальцами щёлкнуть — и я сделаю всё, что ты скажешь. — Всё — это что? — мурлычу, довольный, оглаживая его спину, гибкую поясницу, мягкую и влажную от душа идеально округлую задницу. Такой поворот разговора мне нравится, и моему крепнущему члену — тоже. — Всё — это абсолютно всё, понимаешь? Встану на колени, отсосу тебе прямо там. Дам себя… Ну, ты понял… Нико, порозовев, поспешно утыкается лицом мне в шею. Похоже, горячие разговорчики всё ещё даются ему непросто. От этого сладкое желание во мне только нарастает, воздух между нами начинает стремительно тяжелеть, как и его член, который я обхватываю ладонью. Медленно и неспешно надрачивая Нико, сам притираюсь членом к его гладкому животу. Капли предэякулята оставляют на коже влажные следы, и Нико тихо постанывает, не отводя взгляда от ритмично двигающихся пальцев. — Ян, я хочу. Хочу тебя. — Тш-ш-ш, не спеши. Усмехаясь его нетерпению, убираю руку, но не успевает он разочарованно выдохнуть, я быстро, насколько позволяет предательское травмированное колено, опускаюсь перед ним на пол душевой. Реакция Нико на мою красноречивую позу восхитительна. Лицо и грудь идут розовыми пятнами, нижняя пухлая губа соблазнительно прикушена в предвкушении удовольствия, чёрные глаза полуприкрыты, но из-под длинных ресниц, мокрых от водной взвеси — жадный, горящий нетерпением взгляд вниз, на меня. Взгляд, не упускающий ни единой детали. Я поглаживаю его бёдра, плоский твёрдый живот, сжимаю ягодицы. Легонько прихватываю губами мокрую кожу на внутренней стороне бедра, тут же покрывающуюся мурашками, и быстрыми требовательными поцелуями перемещаюсь выше, к мошонке. Там идеально гладко, мы оба, и я, и Нико, любим, чтобы не было никакой растительности, даже редкого пушка. Обвожу языком тяжелеющие яички, сначала слегка, лишь поддразнивая. Слышу сверху полувсхлип-полустон, и тогда уже вбираю их целиком — сначала левое, затем правое. Неизменная, стабильная очерёдность. Я и ботинки надеваю, начиная всегда с левого, факт… Усмехаюсь, но тут же снова переключаюсь на ласки, чувствуя во рту приятную тяжесть. Посасываю аккуратно, стараясь не задевать зубами. Пальцы Нико снова вцепляются в мои волосы, и значит, всё отлично. Выпускаю его яички, тщательно, наслаждаясь процессом и реакцией Нико, вылизываю мошонку, прохожусь языком по сжатому анусу, и только потом приступаю к самому сладкому. Крупная тёмно-красная головка, идеальная, как и весь мой чудесный мальчик, так и манит. Мягко касаюсь кончиком языка дырочки, чувствуя солоноватый вкус выделяющейся смазки. Обвожу неспешно, по кругу, и под тихие стоны Нико наконец обхватываю губами. Ммм… Мое любимое удовольствие, только для него, только для меня. Сжимаю губы, начиная сосать, а затем, когда этого уже становится мало, призывно открываю рот и надеваюсь глубже, позволяя Нико проникнуть дальше в горло. Он благодарно бормочет, пальцы давят мне на голову сильнее, он подаётся бедрами вперед, и я мысленно усмехаюсь: «Наглый щеночек пытается трахать взрослого кобеля?» Пару минут позволяю ему развлечься иллюзией контроля, а затем резко снимаюсь ртом с его члена, поднимаюсь с колен и не терпящим возражения тоном приказываю: — Гель мне подай. Обопрись руками о стенку. Прогнись, ноги шире расставь. Растяжка не занимает много времени: после ночных удовольствий Нико податливый и ещё не стянувшийся окончательно. Мягкая скользкая дырка охотно поддается под моими пальцами. Трахаю его уже тремя, ускоряясь, и Нико теперь стонет без остановки, громко, бесстыдно, ёрзая упругой задницей, сам насаживаясь на мои пальцы. Звуки, похабные, хлюпающие, синхронно с его стонами, разносятся по замкнутому тесному пространству кабинки. Это заводит ещё больше, и, кажется, не меня одного. — Пожалуйста, Ян. Пожалуйста! Я и сам уже не в силах терпеть. Убираю руку, надавливаю сильнее ему на спину. Так, что Нико почти впечатывается грудью в мокрую стенку душевой. — Ноги шире. Руки положи на задницу. Теперь раздвинь ягодицы. Сильнее. Ещё сильнее. Будешь держать себя так, пока я буду тебя трахать, понятно? Невнятный звук. — Понятно? Отвечай. — По… понятно… — Умница. Вхожу медленно, то и дело останавливаясь. Наслаждаясь ощущениями. Тесно, горячо, гладко. Мой мальчик внутри невероятно хорош. Узкий, обхватывающий, нежный. Наконец я в нём целиком. Замираю внутри, наклоняюсь ближе, почти ложась грудью на его спину, утыкаюсь в мокрые чёрные кудри на макушке и вдыхаю такой знакомый запах сладких абрикосов. Господи, Нико, мой хороший… За что ты мне — вот такое чудо? За какие грехи или заслуги? Захлёбываясь собственным стоном, начинаю двигаться, сначала медленно, затем постепенно наращивая силу горячих толчков. Нико сильнее вжимается в стенку, но подчиняясь приказу, всё также держит себя раскрытым, не убирая рук с бесстыдно разведённых ягодиц. Влажные пошлые шлепки, жар его тела, теснота его скользкой дырки... Аааа... Это охрененно. Опьяняюще. Невозможно горячо. Мой член безжалостно долбится внутри, и судя по смене тональности в стонах Нико и вскрикам: «Ян, Ян, ещё, Ян!», ритмично проезжается по простате. Сдерживаться больше не получается, но Нико и не против, когда я трахаю его вот так — жёстко, грубо, размашисто. Он стонет всё громче, подставляется, пытаясь двигаться навстречу, и сам насаживается на мой горячий, твердый член. Удовольствие накатывает волнами, и, когда становится почти невыносимым, я приказываю: — Можешь отпустить себя. Разожми руки. Обопрись на стенку, быстрее! Нико, слышишь? Пол в душевой скользкий от пролитого геля, и я боюсь, как бы мой мальчик не получил травму, когда наши жаркие скачки перейдут в финальную стадию. Он кивает, сглатывая, и послушно упирается руками перед собой, в покрытый каплями воды полупрозрачный и сверхпрочный пластик кабинки. Значит, теперь можно. Член с размаху въезжает в скользкую, податливую дырку. Так глубоко, так идеально. Я постанываю, чувствуя, как сильно сжимают меня гладкие упругие стенки. Накрываю плоскую грудь Нико ладонями, глажу, трогаю шершавые, острые от возбуждения соски. Потираю кончики, потом резко сжимаю. Снова нежно поглаживаю, чередуя силу захвата, играя на разнице ощущений. Нико вскрикивает — соски у него чувствительные, это я уже давно выяснил, как и то, что могу довести его до оргазма только лишь вылизывая их или посасывая. Удивительно чувственный, отзывчивый мальчик — мой Нико, мне невероятно повезло. Вот и сейчас — он уже на грани, дышит рвано, ноги дрожат. Значит, пора. Можно отпустить себя. Моя ладонь ложится на тонкую мокрую шею. Легонько поглаживаю, лаская, и тут же внезапно сдавливаю сильнее, одновременно не прекращая работать бёдрами, наращивая ритмичные, быстрые толчки. Пошлые влажные шлепки моих яиц о его выбритую промежность, стоны, всхлипы — и его и мои — всё это сносит крышу, и до финального аккорда остаются считанные секунды. Низ живота уже сводит болезненно-сладким спазмом. Пытаясь успеть, обхватываю ладонью торчащий член Нико, скользкий от смазки и только лишь касаюсь набухшей головки — Нико кричит, тонко, сладко — и кончает мне в руку, пачкая белесыми брызгами спермы стенку душевой. Это невероятное зрелище, и меня тут же тоже накрывает обжигающе-горячей лавиной наслаждения. В последнее мгновение вцепляюсь пальцами в бёдра Нико, рывком натягивая его на себя, грубо наваливаюсь сверху и с громким стоном кончаю в податливую, пульсирующую, растраханную дырку. Бляяяять… Охуенно. Невозможно охуенно! Пару секунд требуется, чтобы просто восстановить дыхание. Нико тоже дышит подо мной часто, загнанно. Бедный мой, совсем я тебя в стенку впечатал, да? Медленно вытаскиваю ещё не опавший член, и не могу удержаться — любуюсь напоследок сжимающейся, припухшей по краям дырочкой, из которой белыми каплями вытекает моя сперма. Нереальное зрелище. Смотрел бы и смотрел. Но надо позаботиться о моём мальчике. Осторожно разворачиваю его к себе, вижу мутные от испытанного кайфа глаза и благодарно целую в послушные губы. Мягко, нежно, успокаивающе. Потом переключаю режим душевой и, бережно проводя губкой по влажной промежности, смываю с Нико следы нашего удовольствия. Он сейчас тихий и податливый, как будто лишённый воли и эмоций. Он всегда такой после хорошего секса, и уже зная эту его особенность, я не пугаюсь и не удивляюсь. Выключаю душ, вытираю своего мальчика от оставшихся капель воды, заворачиваю, как игрушечного пупса, в огромное махровое полотенце, вытираюсь сам и провожаю Нико до спальни, где он, чуть морщась, падает на расстеленную кровать. Дальнейший ритуал я знаю наизусть: сейчас он почти моментально отключится, но уже буквально через двадцать минут проснётся довольный, бодрый и зверски голодный. Попросит горячего чаю, тут же смутится и примется уверять, что «сам сейчас пойдёт на кухню и приготовит». В ответ услышит повелительное: «Не дёргайся, отдыхай!» Получит в постель чашку чая с ломтиком лимона и полезным злаковым печеньем, а если захочет — и неспешный минет на десерт (не мучное, не вредно!), а дальше… Дальше у нас впереди — целый день. Первый день наступившего года. День, который мы проведём только вдвоём. А сейчас… Сейчас, пока Нико спит, мне нужно срочно проверить, выключил ли я телефон.