Механизм резистенции

Alex G — «Sometimes»

      Сегодня был плохой день. И вчера был. Завтра, наверняка, тоже будет. Такое иногда случалось. Вроде бы ничего и не произошло, но Эмма ощущала себя паршиво последние несколько дней, и, судя по всему, это не спешило заканчиваться. Поначалу ей казалось, такое состояние нахлынуло из-за отъезда Киллиана, но осознав, что она не особо-то и скучала по нему — отбросила эту мысль. Следующей потенциальной причиной стало продолжительное одиночество, ведь не то, что бы у Эммы было много друзей. Вряд ли официантку Руби в кафе «У Бабушки» недалеко от полицейского участка можно было бы назвать подругой. Короткие разговоры ни о чем за утренней чашкой кофе, похоже, были далеки от понятия «друзья». Или бестолковые коллеги по работе, которые никогда не выполняли её требования правильно, не говоря уже о каких-то более глубоких связях. Но вскоре Эмма пришла к выводу, что она никогда не отличалась особым кругом общения — это не что-то новое. Ей было вполне себе комфортно наедине с собой и осознание совсем не вводило её в кромешную тоску. Потребность в общении обычно закрывал супруг. Обычно раньше, во всяком случае. Однако всё же… в чем же была причина такому состоянию?       Она не знала. Каждый раз пыталась попасть в нужный ответ отыскав подходящий резон, но постоянно промахивалась. Это ведь не в преступников стрелять. Такое ей давалось куда проще, чем разобраться с собственной головой. «Сезонное», — каждый раз отмахивалась Эмма, когда снова погружалась в тягостное болото увядания. И просто надеялась, что эта липкая грязь рассосется сама собой.       Но когда это «сезонное» приходило, вместе с тем, непрошеными гостями врывались некоторые мысли. Те самые отголоски прошлого, её маленькие секреты, скелеты в шкафу. Называть можно было как угодно, но Эмма предпочитала вообще не называть их. Как и не думать об этом. Ведь эти мысли слишком быстро перерастали в намерения, а последние в действия. И этого она боялась больше всего.

***

      В уже знакомом кабинете было теплее обычного. Входя, Эмма не сразу заметила слабо колеблющиеся ветви огня в камине напротив. Её первичное внимание обычно привлекал еще один и всегда единственный человек в этой комнате. Одна женщина. Но когда девушка обнаружила внушительный очаг тепла в аккуратно сложенной груде камней, решила разместиться к нему поближе. Последняя неделя сентября выдалась по-зимнему холодной, и согреться Эмме было сейчас просто необходимо. Здороваясь с доктором, она быстро промелькнула меж ней и стеклянным столиком, впервые выбирая одно из кресел, и разместилась там, меняя на него свой излюбленный диван.       — Что-то новенькое, — с намеком на улыбку, прокомментировала врач.       — Холодно на улице, — девушка пожала плечами.       Довольно быстро Эмма «оттаяла», и от красного носа не осталось и следа. Взглянув в сторону двери, она заприметила пальто на стоячей вешалке, принадлежащее, вероятно, мисс Миллс. А кому же еще? Ей не привыкать чувствовать себя глупо на сеансах, так что этот раз не стал исключением, когда она поняла, что даже не удосужилась снять с себя верхнюю одежду. Наконец-то погода была подходящей для её любимой красной, кожаной куртки. Которой следовало бы висеть на вешалке рядом с черным пальто, а не на её плечах.       Доктор заметила замешательство девушки и предложила той повесить куртку на спинку кресла, что она и сделала. Почему рядом с мисс Миллс Эмма порой чувствовала себя маленьким ребенком? Пятилеткой, которой нужно было все напоминать, объяснять и разжевывать. Ведь окруженная обыденностью, она бы никогда не вела себя так неловко. Да даже в непредвиденных ситуациях Эмма всегда старалась держаться стойко. Но переступая порог этого тревожно-безопасного кабинета, её словно подменяли. А может это начиналось и раньше: Когда она ехала в лифте на восьмой этаж приемного офиса?; Когда садилась в машину или прогуливалась пешком?; Когда покидала собственную квартиру, несколько раз проверяя, не опаздывает ли она на 17:00?       — Ты сегодня какая-то задумчивая, — спокойной сказала доктор, словно раньше Эмма такой не была. — Хочешь чем-то поделиться?       — Глупо себя чувствую, — впервые ей было просто выразить насущную мысль, ведь она была уверена, что мисс Миллс и так считает её несмышленой.       — Потому что забыла куртку снять? — она снова улыбнулась. — Брось, Эмма. Все мы люди и иногда что-то забываем или бываем растерянными. Не стоит из-за этого переживать.       — Наверное, — тихо ответила девушка, даже не поднимая взгляд.       Мисс Миллс молчала какое-то время, разглядывая свою пациентку, стараясь уловить в ней больше, чем та пыталась показать. Вглядываясь в чужое лицо, отмечала не только внешние выразительные данные, но и искала настоящие эмоции. Чувства, которые Эмма, как обычно, пыталась утаить. Но от её врачебного профессионализма было довольно тяжело спрятаться.       — А если честно? Как ты себя чувствуешь сейчас? — осторожно спросила доктор, наклоняя голову в бок.       — Не знаю. Не очень, — тихий, неуверенный голос заметно контрастировал с чужим четким, правильным тембром.       Эмма понимала, что она за этим и пришла сюда. Обсуждать как раз-таки внутреннюю её составляющую: разбирать на отдельные элементы и словно под микроскопом разглядывать, раздавая заумные названия. Искать причины возникновения. Но сегодня разговаривать было особенно тяжело, пусть это и не касалось въевшегося в неё стыда за свои выдуманные извращения.       — Эмма, — собственное имя, впервые сказанное в таком лелеющем тоне, привлекло внимание зеленых глаз. — Ты можешь рассказать мне все, что угодно, ты помнишь это? — девушка согласно моргнула. — Даже если тебе тяжело или не хочется, но ты понимаешь, что будет лучше высказаться. Ведь мы здесь за тем и собрались, правда?       — Да, — Эмма кивала и чувствовала, что мисс Миллс не впервые говорит с ней по-детски. Но в этот раз это почему-то не казалось глупой, позорной ношей, а чем-то, похоже, более успокаивающим. Подобное сопровождало слишком уж давно, однако, на удивление, новизна не потревожила в этот раз.       — Не нужно бояться. Я всегда готова тебя слушать и направлять.       — Мне… м-м, плохо в последнее время, — после небольшой паузы призналась девушка.       — Так. В чем это проявляется? — густые брови нечитаемо нахмурились.       — У меня иногда такое бывает. Появляется на несколько дней или иногда недель. Просто чувствую себя потерянно как-то. Порой одиноко, хоть мне это не чуждо, порой как-то беспомощно или угнетенно. Не могу описать это чем-то более сформированным.       — Ага. Ты связываешь это состояние с какими-то причинами? Может есть факторы, которые влияют на это?       — Чаще всего нет. Оно просто возникает и просто исчезает, как будто ничего и не было… Но я постоянно ищу причины.       — Интересно. Хорошо, а когда это впервые случилось, сможешь сказать?       Эмма задумалась, поднимая глаза в потолок, но так и не вспомнила наверняка.       — Ладно, ничего. А сколько длится теперешний эпизод?       — Я думаю, последние дня четыре, пять.       — Ты пытаешься себе как-то помочь, когда это наступает?       — Не думаю, — «Скорее наоборот». — Иногда пытаюсь себя отвлечь, или стараться не думать об этом, но… но ведь вряд ли это можно назвать помощью, а не простым подавлением.       — Хорошо, что ты понимаешь и осознаешь это. Далеко не каждый может называть вещи своими именами. Многие видят в подавлении выход из ситуации.       Пока мисс Миллс записывала её показания в свой блокнот, Эмма тайком разглядывала чужое лицо. Да, на новом месте такая возможность обрела новый характер. Безупречная укладка каштановых волос, казалось, даже почти без лака, обратила на себя внимание первой. А ещё впервые можно было разглядеть спокойный макияж, подчеркивающий и без того гармоничную внешность. Длинные, черные ресницы изредка прихлопывали, пока женщина выводила буквы. Тогда Эмма сразу заметила маленький шрамик на чужих губах, выкрашенных темной помадой. И даже он совершено не портил утонченное лицо. Девушка сделала вывод, что внешности мисс Миллс подходит ее профессия. Она казалось одновременно и понимающей, и строгой. С женщиной приятно было разговаривать, хоть порой бывало трудно или стыдливо и совсем не по её вине. И было что-то приятное в том, что в стенах этого кабинета Эмму никогда не осуждали, какие только глупости или гадости она не говорила. Как минимум, этого не чувствовалось. А вежливая строгость не мешала их общению — лишь сохраняла достоинство в глазах пациентки и позволяла держать границы.       «А так ли это нужно на самом деле?».       — Киллиан ушел в рейс! Он моряк, — неожиданно и громко поделилась Эмма, дабы не задаваться этими странными вопросами.       Доктор подняла голову, цепляясь за красноречивый взгляд. Интересно, заметила ли она что-то новое в привычном зеленом цвете?       — Тебя это расстраивает?       — Поначалу я думала, что… ну, всё это началось из-за его отъезда, но потом поняла, что нет.       — Ты скучаешь за ним? — резкий вопрос словно не давал времени поразмыслить над ответом.       — Раньше скучала, когда он уплывал. В последний год, наверное, меньше. В этот раз… я даже не знаю, — задумавшись, Эмма разорвала зрительный контакт метая глаза на пламя, что лениво извивалось вокруг поленьев.       — Понятно. Расскажи мне про мужа, — мисс Миллс убрала блокнот, закинула ногу на ногу и скрестила руки на груди, фокусируясь на девушке. Как-то незаметно тон сменил свою мелодию на более однозначную, с примесью каких-то странных нот.       — Ну… — подбирала слова Эмма. — …мы познакомились во время путешествия с родителями в Мексику. Киллиан как раз тогда был в рейсе. Он показывал мне местность, мы гуляли, а потом оказалось, что мы оба из Сторибрука. По приезду стали больше видеться, потом начались отношения… А уже через год он сделал мне предложение. Мы живем вместе уже давно, он уходит в рейсы каждые несколько месяцев. Бывает по разному — иногда его нет дома три месяца, иногда семь, а в этот раз не будет пять.       — Так. Он знает про твои… тяжелые эпизоды?       — Да, но про этот я не говорила ему.       — Он тебя поддерживает в такие моменты?       — Раньше поддерживал, но со временем он настолько привык к этому, что ничего нового сказать уже и не может. Поэтому предпочитает просто не трогать меня.       — Мгм. А как ты опишешь ваши отношения сейчас?       Девушка задумалась. Она избегала размышлений об этом с тех пор, как появилась её проблема. Но разве всё не пошло по кривой задолго до этих мыслей? А после их появления стало казаться только более запутанным.       — У нас всё сложно, как бы банально это не звучало. Для него, похоже, всё хорошо, но не для меня. И дело даже не в… фантазиях, — уже четвертый сеанс, но Эмма все так же смущалась, упоминая об этом.       — Ты говорила мужу о моментах, которые тебя не устраивают?       — Да. Много раз. Но он не особо-то и понимает что не так, — она обреченно выдохнула. — Для него я усложняю простые вещи.       — Например?       — Например… Раньше мне часто не хватало его… м-м, тепла, наверное, если так можно выразиться. Как и сейчас не хватает, но я, думаю, уже смирилась и пытаюсь выжать максимум из возможного. Внимание я получаю, конечно, но оно отличается от того, какого мне хотелось бы… Он говорит мне комплименты, но это бывает так редко и чаще в пьяном состоянии. Не то, чтобы Киллиан какой-то алкоголик, но от выпивки лишний раз не отказывается, — мисс Миллс кивала в ответ её словесному потоку. — В целом, всё вот это «нужное» исходит от него под влиянием алкоголя. А мне так не подходит, так что логично, что оно сразу и ненужным-то становится.       — А когда он трезвый ты не чувствуешь от него… «нужного»?       — Поначалу чувствовала. Он был милым, хорошим, джентльменом и всё такое. А со временем многое изменилось... Сейчас я вообще по пальцам посчитать могу когда Киллиан говорил мне, что я… хотя бы хорошо выгляжу или, там, красивая. Или когда он заботился обо мне… Это брак, я всё понимаю, вы отдаляетесь друг от друга, бытовуха поглощает. Но всё же это не то, чего я ожидала… И я хотя бы старалась что-то исправить.       — Как именно ты озвучивала мужу своё негодование по этому поводу?       — Спокойно, без скандалов, если вы об этом. Просила его быть более чутким ко мне, внимательным. Любящим, в конце концов, — Эмма активно жестикулировала руками.       — А он?       — А он говорил что-то по типу... — она намеренно понизила голос, пародируя его речь. — ...«Ну я же и так с тобой, значит понятно, что я тебя люблю, зачем нужно бесконечное подтверждение этого?». Наверное это и значит для него, что я усложняю… Сначала я боролась с этим, пыталась что-то донести ему, а потом просто заебалась, — она впервые позволила себе выразиться так резко на сеансе, сама удивляясь этому. Но доктор никак не отреагировала на ругательство.       — Мгм… Ясно, — её челюсть дернулась в сторону в каком-то непонятном жесте. — Что ты чувствуешь по поводу вашего брака на данный момент?       — Стабильность, — печально произнесла девушка. — Все стабильно никак. Я знаю, что люблю его, и знаю, что он меня тоже, что это просто недопонимания или что-то подобное, но… — речь оборвалась.       Доктор терпеливо наблюдала за её поведением, ожидая, когда Эмма соберется силами произнести что-то, вероятно, не самое легкое на подъем. Последняя, в свою очередь, озвучивая это, ощущала себя, похоже, еще тягостнее чем утром. Что-то неприятное стало накатывать атакуя сначала её горло противным, знакомым комом, а потом и тело, посылая мелкую, покалывающую дрожь. Эмма выпрямилась в кресле, ухватившись за подлокотники, стараясь держаться как могла.       — Но мне просто иногда хочется побыть счастливой… — передние светлые пряди посыпались по бокам от её лица, когда голова склонилась вниз. — Мне кажется, я давно не испытывала счастья. Дело, наверно, не только в Киллиане, но и во мне самой. Мне тридцать три года, но какой из меня человек? У меня есть муж, которому нет никакого… настоящего до меня дела. У меня есть хорошая должность, но я получила её случайно, так что вряд ли это можно назвать каким-то достижением. У меня нет друзей, нет подруг, нет детей, больше, по-сути, нет родителей… Я, блин, хожу к терапевту, потому что не могу разобраться чего хочу на самом деле и справиться даже со своим воображением, не говоря уже о целой жизни! — сделав паузу, Эмма выпрямила шею, обнажая намокшие, красные глаза и спросила тихим голосом. — Чего я вообще стою?       Этот вопрос, адресованный, скорее, самой себе был последним выстрелом в измученную терзаниями плоть и душу. Горячие слезы, которые было больше никак не удержать, скатились вниз, прокладывая мокрую дорожку новым. Эмма шмыгнула носом, мирясь со своим позорным поражением, и зажмурила глаза. Она хотела просто испариться. Очутиться дома, в своей кровати, укрыться одеялом с головой. Чтобы никакая, пусть и вроде бы хорошая, но все же доктор Реджина Миллс не видела её такой. Не слышала её отчаянных речей. И никогда не знавшая её настоящих мыслей.       Прикосновение теплой руки к собственной коже на мгновение отрезвило девушку. Она чувствовала, как мягкие, тонкие пальцы некрепко сжимают её кисть, слегка поглаживая поверхность. Эмма боялась открыть глаза, думая, что это все ей просто мерещится в порыве удручающего самозабвения.       — Эмма.       Меланхоличные ноты в теплом голосе стали более узнаваемые. Она приоткрыла глаза, позволяя следующей волне слез скатиться по щекам, капая на свитер. Вид печальной Реджины, которая наклонилась, чтобы дотянуться до её руки, удивил Эмму. Она выглядела так, словно видела и понимала каждую ниточку отчаянья, намотанную тугим жгутом на девичье сердце, образуя кровяные подтеки. Что никогда не переставали кровить. Словно сама их чувствовала. Её брови сдвинулись к переносице, пока зрачки всеми усилиями старались удерживать зрительный контакт, а слегка приоткрытый рот уже двинулся в следующих словах:       — Эмма, ты правда сейчас переживаешь очень тяжелые мысли… И они порой берут контроль над твоим телом, я понимаю. Но то, что ты позволила себе поделиться этим уже говорит о тебе, как о сильном человеке, какой бы ты себя не считала, — девушка не прекращала таращится на доктора, впитывая её утешения. — Твой последний вопрос… знаешь, само то, что ты здесь, что ты ищешь ответы и хочешь разобраться уже многое значит. Многое стоит. Людская ценность не измеряется работой, отношениями или достижениями. Ты в конце концов человек… живой человек. Девушка, которая чувствует, которая хочет быть счастливой. И это делает тебя стоящей и живой, ты понимаешь? — она крепче сжала руку, переставая поглаживать её.       Эмма неуверенно кивнула, находя смысл в словах мисс Миллс, хоть и не до конца веря в него. Но то, что она говорила и то, как она это говорила имело вес.       — Предлагаю тебе постараться вместе поискать что-то, что поможет вернуть или обрести чувство собственной ценности. Ты согласна? — мягкий взгляд сопровождался еле заметной улыбкой.       Девушка снова кивнула.       — Нет, я хочу услышать это от тебя.       — Я согласна, — слова были сказаны почти шепотом, но доктор их отлично расслышала.       Они молча смотрели друг на друга какое-то время. Без напряжения, без страха и неловкости. Скорее, в этом было что-то утешающее. Мисс Миллс убрала руку и придвинула пачку салфеток, что лежали на стеклянном столике, ближе к своей пациентке. «Ну, теперь понятно, зачем они тут». Эмма утерла слезы, заставляя щеки покраснеть еще больше и первая нарушила молчание:       — Тогда мне нужно сказать вам кое-что еще, — она сразу ощутила острый недостаток этой мизерной физической поддержки, что сопровождала её последние несколько минут.       — Конечно, я тебя слушаю.       — Мисс Миллс… Я никому никогда это не говорила, — врач кивнула, ожидая продолжения. — В общем…       Она, на удивление, довольно быстро собралась с силами для дальнейших слов. Прорезав дыру в изливающейся душе, похоже, не так легко можно было её заткнуть. И, наверное, впервые Эмме не хотелось этого делать.       — Раньше, когда мне было так же плохо как и сейчас, в один из, ну… таких периодов, я… нашла способ временно избавиться от этих чувств, — девушка вернулась к нервному раздиранию мокрой салфетки. — Я порезала себя.       Мисс Миллс постаралась скрыть что-то более живое в ней за выглаженным профессионализмом, и у неё, похоже, это отлично получилось.       — Что ты испытала, когда сделала это?       — Облегчение, — быстрый ответ на который женщина ответила коротким вздохом.       — Ты продолжила?       — Да. Я резала себя в некоторых местах несколько лет после первой попытки.       — Сейчас ты перестала это делать?       — Давно. Но, это как раз то, о чем я собиралась сказать… Я всё еще хочу делать это, — стиснутые зубы отлично прятались за впалыми щеками, а те за прядями волос. — Каждый раз, когда мне становится плохо или когда хочу наказать себя за что-то… Я постоянно хочу порезать себя снова.       Мисс Миллс, казалось, подбирала нужный вопрос какое-то время.       — Эмма… Что заставило тебя остановится?       — В момент одного из таких вот «срывов» я посмотрела на свои ноги и… всё было… — она запнулась, визуализируя ужас из прошлого и ощущая, как страх начинает душить её.       — Хорошо, я поняла, можешь не продолжать, — Эмма метнула взгляд на доктора. — Вижу, что это очень непростая тема для тебя, но я услышала всё, что мне нужно знать на данный момент. Ты о многом рассказала сегодня, Эмма, поделилась такими важными вещами со мной... Я благодарю тебя за это, и тебе стоило бы сказать самой себе что ты молодец.       — Наверное, — заботливый голос в момент избавил её от нарастающего неприятного чувства.       Врач попросила минутку на запись сведенией об похоже-более-проблематичной Эмме. Которая крутила рваные остатки салфетки вокруг пальцев, смиренно ожидая дальнейших слов.       — Вот как мы поступим… — начала доктор, резко захлопывая блокнот, словно на неё снизошло какое-то озарение.       Она рассказала пациентке о возможных стратегиях в борьбе с её саморазрушающим поведением. Вместе обсудили, какие альтернативы были бы наиболее эффективными для девушки, когда снова появится это желание. Доктор Миллс пояснила технику «заземления» и показала как правильно это делать. Так же, они проговорили способы борьбы с угнетенным состоянием Эммы. Которая охотно слушала и впитывала каждое слово, похоже, искренне пытаясь помочь себе и, что есть важно, принять эту помощь. Действительно новый опыт.       —… таким образом мы сможем избежать деструктивного поведения и преобразовать его в понятную цепочку, над которой удобно работать.       — Столько всего… Я постараюсь не забыть.       — По поводу этого, — она взяла блокнот и вырвала листок, принимаясь записывать инструкции. — Держи, — спустя минуту доктор передала его Эмме.       — В конце я оставила тебе свой номер, — неожиданные слова привлекли внимание девушки, которая только начала читать текст. — Послушай, это важно, Эмма. Если у тебя снова будут подобные мысли любого вредоносного типа, и ни один из нами оговоренных способов не будет работать… Я прошу тебя звонить мне. В любое время.       Удивление ненавязчиво поселилось на лице девушки. «Номер? В любое время?».       — Даже ночью?       — Да, даже ночью. По твоим словам, никто не знает, что ты в таком состоянии, поэтому я смею предположить, что у тебя нет «доверенных» лиц, которые в случае реальной опасности могли бы помочь. Тебе («или мне») так будет спокойнее.       — Хорошо, — Эмма, казалось, и правда восприняла эти слова серьезно.       — Что ж. Напоследок хочу спросить как ты себя чувствуешь после нашего сеанса? С какими чувствами уходишь?       — Ну, всё не ушло, но мне стало хотя бы немного… легче после того, как мы поговорили. Спасибо вам.       — Рада это слышать, — кончики её губ устремились вверх.       Попрощавшись и закрыв за собою дверь, Свон неторопливо зашагала в сторону выхода из офиса. Мэри-Джессика-Оливия болтала по телефону, не обращая внимание на очередного из десятков пациентов её начальницы. Когда двери лифта закрылись, и Эмма убедилась, что она осталась наедине с собой, одна рука потянулась к другой. Кладя ладонь на свою кисть, повторяя движение Реджины, она запечатала это прикосновение, оставляя его невидимым оттенком чужого тепла. Настолько долго, насколько казалось возможным.