Пламя Дома Стахеева

Так многих из ягнят способен обмануть свирепый волк,

Когда бы смог менять свой внешний вид на вид ягнёнка!

Как много на тебя глядящих, ты соблазнить бы мог,

Когда использовал бы внешность, как красивого кумира!

Но ты не делай этого, я так люблю тебя,

Что ты весь мой, и репутация твоя – моя.

      Мягкий, чуть рассеянный свет московского утра прокрадывается сквозь неплотно задернутые шторы раскрашивая края шёлка в мягкие золотистые тона квартиры на Патриарших.       Ангелина открыла глаза, ощущая мягкое тепло одеяла и привычный, успокаивающий запах его кожи. Она не спешила вставать, наслаждаясь моментом тишины и умиротворения.       Рядом с ней, глубоко и ровно дыша, спал Максим, обнимая колдовку за талию. Его темные, украшенные лёгкой сединой, волосы были немного растрепаны, а лицо, свободное от дневной строгости и сосредоточенности, выглядело безмятежным и даже немного мальчишеским во сне. Ее взгляд упал на его скулу, на знакомый шрам – тонкую, слегка бледную линию, пересекающую кожу. Для Ангелины это была не просто метка прошлого, а часть его уникальной карты, часть их общей истории.       Она нежно, кончиками пальцев, провела по нему, ощущая легкую шершавость кожи, которая была столь знакома под ее прикосновением. А затем склонилась и оставила легкий, почти невесомый поцелуй прямо на этой линии, словно целуя его прошлое, принимая каждую его грань.       Осторожно, стараясь не разбудить его, Ангелина Юрьевна выбралась из теплого плена постели. Прошла в просторную ванную комнату, где шум льющейся воды и клубы ароматного пара быстро смыли остатки сна, готовя ее к новому дню. Накинув халат на слегка влажное тело, и выполнив весь свой утренний уход, колдовка направилась на кухню.       Через несколько минут по квартире поплыли манящие ароматы свежесваренного кофе и едва слышное шипение чего-то вкусного на сковороде, наполняя кухню уютом и предвкушением.       Мужчина тем временем продолжал спать, погруженный в свои сны, не подозревая о тихой суете, которую уже успела навести его Ангелина. Когда завтрак был почти готов, а кофе уже разливался по чашкам, Ангелина вернулась в спальню. — Ну ты, Максим Николаевич, и соня. Так с тобой все съёмки проспишь, — ее голос был чуть хрипловатым от утренней нежности, но с легкой игривой ноткой. Она подошла ближе к кровати и, не успев наклониться, ощутила, как сильная рука мгновенно перехватила ее талию.       Следующее, что Ангелина Юрьевна осознала – это тепло его проснувшегося тела, пьянящий запах сна и еще не остывшей подушки, когда Максим Николаевич одним рывком повалил ее обратно в мягкий плен постели. Халат распахнулся, открывая вид на тонкую оголённую кожу, которую он тут же ощутил под своей ладонью.       Его объятия были крепкими, властными, но полными такой нежности, что у нее перехватило дыхание. Он притянул ее к себе, прижимая плотнее, чувствуя каждый изгиб ее тела, и его губы накрыли ее в страстном, глубоком поцелуе. Поцелуй, который говорил больше, чем тысяча слов – о каждом утре, проведенном рядом, о каждом новом дне, который они встречали вместе, здесь, в их уютном мире на Патриарших. Она чувствовала его утреннюю небритость, тепло кожи и нарастающую мощь его объятий. — Пять минуточек, Ангелин, — прохрипел он между поцелуями, его голос был низким и бархатным от сна и желания, — никаких съемок. Только ты. —Ишь, ты. Никаких пяти минуточек, вставай давай. Кофе с яичницей стынут, — проговорила Ангелина, пытаясь высвободиться, но ее сопротивление было скорее символическим. Она улыбалась, чувствуя, как его губы оставляют дорожку поцелуев по ее шее.       Максим Николаевич издал низкий, довольный рык, еще крепче прижимая ее к себе. Он уткнулся носом в ее волосы, вдыхая аромат шампуня и ее кожи. — Ммм... А мне кажется, что самое вкусное сейчас – это ты, — прошептал он, и его рука скользнула по ее бедру под шелковым халатом. — А кофе и яичница подождут. Они же не убегут. — Максим, — уже почти простонала она, но смех рвался наружу. — Я же старалась, готовила. Неужели ты хочешь, чтобы мой завтрак пропал? — Она лукаво посмотрела на него, ее глаза сияли.       Он приподнялся на локте, глядя на нее сверху вниз. В его глазах все еще плясали искорки сна, смешанные с глубоким, всепоглощающим желанием. — Ладно, колдовка, ты победила, — он вздохнул с показным драматизмом, но уголки его губ поползли вверх. — Только при одном условии. — Каком же? — с любопытством спросила Ангелина, чувствуя, как его тело расслабляется, но объятия остаются. — Обещай, что после съёмок мы вернемся сюда, — он опустил голову и снова поцеловал ее, на этот раз нежно, но с обещанием. — И тогда уже никаких пяти минуточек.       Ангелина рассмеялась, ее смех был легким и звонким, как утренний ручеек. — Договорились, соня моя. Теперь вставай!       Максим Николаевич неохотно отпустил ее, но, прежде чем она успела подняться, он хлопнул ее по ягодице с игривым шлепком. Они оба встали, потянулись, и направились на кухню, где их ждали ароматы свежего утра и совместного завтрака. Но обещание вернуться в постель висело в воздухе, сладким предвкушением.       Но московское утро на Патриарших недолго балует ленью. Стрелки часов неумолимо ползли вперед, напоминая о предстоящих делах. Через час пара колдунов уже собиралась на съёмки готзала. Ангелина, облаченная в свободную футболку и брюки, цвета графита, быстро и ловко собирала небольшую сумку, проверяя наличие необходимых вещей.       Максим Николаевич, в идеально отглаженной рубашке и темных джинсах, затягивал шнурки на своих удобных, но стильных ботинках. — Гель, ты готова? Пора выдвигаться, — голос колдуна прозвучал из прихожей, отрезвляя от последних следов домашнего уюта. Он уже надевал легкий пиджак, поправляя воротник.       Ангелина Юрьевна сделала последний штрих — провела кончиками пальцев по губам, убеждаясь, что помада лежит идеально. В ее взгляде промелькнула решимость. — Иду, Макс, — ответила она. Женщина подошла к нему, поправила чуть съехавший воротник его пиджака, и на мгновение прижалась щекой к его плечу, вдыхая его аромат, уже смешанный с запахом утреннего города. — Моя лучшая колдовка, — прошептал Максим, едва слышно, наклонившись к ней и едва коснувшись губами ее виска. — Поехали. Дела не ждут, — он мягко отстранился, его рука легла на ее талию, направляя к выходу. Ангелина кивнула, ощущая легкое покалывание от его прикосновения, а в ее глазах плясали озорные огоньки.       Дорога до Дома Стахеева заняла минут 20. Максим, заранее вызвав такси для колдовки, припарковался у ближайшей остановки. Конспираторы. Они не хотели афишировать свои отношения, поэтому, как дети, прятались от лишних глаз и придумывали целую систему маскировки.       Добравшись на место, колдуны делали вид, что всё ещё в сложных отношениях. Крики друг на друга на съёмочной площадке были их привычной рутиной, частью шоу, которое они разыгрывали для публики и, возможно, для себя. В какие-то моменты Максим так увлекался, входя в роль «невыносимого профессионала», что колдовка действительно злилась по-настоящему. Ему же это доставляло необычайное удовольствие – не потому, что он любил доводить ее, а потому что он знал, что затем дома, его ждал необычайно горячий и страстный секс, где вся эта искусственная вражда растворялась в настоящей, обжигающей близости. Это была их странная, но работающая игра.       Однако сегодня из себя вывели его. Его собственная колдовка.       Готовясь к проходке, Максим Николаевич краем глаза заметил, как его женщина мило воркует с Шепсом Старшим. Тот, с неизменной своей улыбкой, склонился к ней, что-то шепча на ухо. И Ангелина! Она, его Ангелина, запрокинув голову, смеялась так искренне и заразительно, что этот звук, казалось, звенел в огромном зале Дома Стахеева. А потом, словно забыв обо всем на свете, обнялась с ним, прижавшись щекой к его плечу в дружеском, но до неприличия *интимном*, по мнению Максима, жесте.       Хотя он прекрасно знал, что у любителя рыжих бестий – Шепса – нет ни единого шанса отбить у него ЕГО ГЕЛЮ, однако в моменте Максим почувствовал, как кровь приливает к лицу, обжигая скулы. Руки сами собой сжались в кулаки, едва сдерживаясь от желания немедленно вмешаться, разорвать этот слишком уж фамильярный контакт. «Пиздец, блять!» —пронеслось в голове Максима.В горле резко пересохло,пульс участился. Она, которая еще утром нежилась в его объятиях, сейчас вела себя как школьница, флиртующая с одноклассником. И почему-то именно ее смех, такой легкий и беззаботный, который обычно предназначался только для него, сейчас звучал особенно громко. Это было не по сценарию. Это было *неправильно*.       Он попытался отвести взгляд, сосредоточиться на своей задаче, но его периферическое зрение, казалось, отказывалось повиноваться, снова и снова возвращаясь к этой парочке. Ревность, острая и непривычная, вгрызалась в грудь, заставляя его стискивать зубы. Ему хотелось подойти, взять Ангелину за руку и просто увести подальше от этого... *почитателя* ее чар. Но профессионализм, годы тренировок и необходимость поддерживать образ удерживали его на месте. Пока что.       Максим глубоко вдохнул, пытаясь унять внутреннюю бурю. «Ладно, Гель, – подумал он, сквозь зубы, – ты сегодня что-то совсем расшалилась. Дома поговорим. Обязательно поговорим», — и в этой мысли, обещание «поговорить» звучало куда более угрожающе и, одновременно, возбуждающе, чем любой гневный выкрик на съемочной площадке. Предвкушение «расплаты» дома уже начинало формироваться в его голове, но сначала нужно было дожить до вечера, и главное – сохранить лицо. А сделать это, когда твоя колдовка так откровенно веселится с другим, было куда сложнее, чем он мог себе представить.       Однако колдун не мог дотерпеть до дома. В перерыве он подловил зеленоглазую и резким движением затащил её в бесхозную подсобку. — Ах! — единственное, что успела вымолвить женщина, прежде, чем оказалась в тесном помещении, прижатой к стене. — Макс, ты что, с ума сошёл? — она одарила его полным непониманием взглядом, в котором, однако, промелькнула и легкая тень тревоги. — Ты что творишь? Нас же увидят! — Увидят? — прошипел Максим, склоняясь так близко, что его дыхание опалило её губы. — А вот это тебя не волновало, когда ты там со своим... "другом" обнималась и смеялась, как будто никого вокруг нет? Когда флиртовала, как малолетка?       Его слова были полны неприкрытой ревности и гнева. Ангелина почувствовала, как его хватка на талии усилилась, причиняя почти болезненное, но странно возбуждающее давление. — О чем ты говоришь? — ее голос был чуть тише, но в нём уже проскользнула искорка ответной злости. — С Шепсом? Мы просто обсуждали выпуск. И при чем тут "флирт", Максим? Ты что, забыл, кто мы и как мы работаем? — Нет, я не забыл! — его голос прозвучал резче, чем он ожидал, но сдержаться было невозможно. — Я забыл, что моя женщина настолько любит публичные выступления, что готова разыгрывать спектакли не только для камер, но и для каждого, кто готов к ней подкатить!       Ангелина вздернула подбородок, ее зеленые глаза вспыхнули. — Катить к тебе никто не запрещал, Максим. И, кажется, ты забыл, что я не твоя собственность. Я профессионал, и я разговариваю с коллегами. В отличие от некоторых, которые ведут себя как собственнические пещерные мужчины, — последнее она выплюнула с особым нажимом, явно пытаясь его спровоцировать.       Но ее провокация имела обратный эффект. Взгляд Максима потемнел еще сильнее. Гнев смешался с неприкрытым желанием, которое так долго приходилось сдерживать. Его глаза опустились к ее губам, затем к оголённой шее, за которой угадывалось биение пульса. — Пещерный? Хорошо, колдовка, — прохрипел он, и его голос стал низким и опасным. — Тогда ты узнаешь, каково это – быть с пещерным мужчиной. Прямо сейчас.       Не дав ей опомниться, Максим резко наклонился и впился в ее губы. Это был не нежный утренний поцелуй, а требовательный, голодный, обжигающий. Он смял ее рот, его губы двигались властно и настойчиво, не оставляя ей возможности сопротивляться или даже вздохнуть. Она ощутила вкус табака и, едва уловимый, привкус его раздражения, который странным образом смешивался с чистым, необузданным желанием.       Его рука, что до этого сжимала талию, скользнула вверх, обхватывая шею и крепко удерживая за затылок, не давая отстраниться. Другая рука опустилась ниже, обхватывая бедро и прижимая ее еще плотнее к своему телу, так что она ощутила всю мощь его возбуждения сквозь ткань брюк и его костюма. Из ее груди вырвался приглушенный стон, то ли протеста, то ли ответа на его вызов.       Ангелина сначала попыталась упереться руками ему в грудь, но спустя мгновение пальцы сами собой вцепились в его пиджак, а затем и в рубашку, комкая ткань. Ее тело, словно предавая ее разум, начало отзываться на его напор, прогибаясь под ним, отвечая на каждый его толчок. В воздухе подсобки, среди запахов пыли и старых вещей, вспыхнула искра, мгновенно переросшая в пламя. Сцена их «ссоры» на площадке, Шепс и его улыбки – всё это отступило на второй план, растворяясь в ощущении его губ, его рук, его неоспоримого присутствия.       Он отстранился лишь на мгновение, чтобы перевести дыхание, и его взгляд, по-прежнему темный и дикий, скользнул по ее побледневшему, взволнованному лицу. — Моя… Ты только моя, — прорычал он между поцелуями, его слова были не просьбой, а утверждением, вырвавшимся из самых глубин его существа.       Максим, не отрываясь от ее губ, резко задрал подол ее платья. Пальцы тут же ощутили нежность ткани кружевного белья – того самого, изысканного и чертовски дорогого комплекта, который он сам недавно презентовал ей на годовщину. Осознание этого, приправленное запахом ее кожи и его собственной ревностью, только подстегнуло его. Он скользнул ладонью выше, обжигая кожу бедра, и она задохнулась от прихлынувшего жара.       Ангелина застонала, ее пальцы сильнее вцепились в его пиджак. Ее сердце бешено колотилось, а тело, казалось, окончательно перестало подчиняться разуму, отвечая на каждую его провокацию. Гнев, который она пыталась держать, таял под натиском этой дикой, первобытной страсти, уступая место чистой, обжигающей потребности. Она чувствовала, как весь мир вокруг них сжимается до размеров этой тесной, пыльной подсобки, где существовали только он и она, их дыхание, их жадность. — Скажи, что ты моя, — мужчина дотронулся пальцами до эпицентра вожделения. Электрический разряд пронзил ее тело. Ангелина выгнула спину, словно дикая кошка, ее голова запрокинулась, а глаза закатились, открывая лишь белки. Громкий, рваный выдох вырвался из ее груди. Сердце ухнуло в пропасть, а ноги подкосились, если бы не его крепкая хватка, она бы осела на пол. — НУ ЖЕ! ГОВОРИ! — его голос был уже не рыком, а приказом, не терпящим возражений. Он чуть усилил давление, и по телу Ангелины прошла новая волна наслаждения, смешанного с болью от сопротивления. Ее дыхание превратилось в прерывистые, сдавленные всхлипы.       В ее голове бушевала буря. Часть ее все еще хотела сопротивляться, отстаивать свою независимость, но другая, более древняя и первобытная, отчаянно жаждала сдаться этому напору, этой власти, этому всепоглощающему желанию. Ее мышцы дрожали, а сознание плыло. — Я… я твоя, — выдохнула она, ее голос был тонким, почти сломанным, едва слышным шепотом, который, однако, пронзил Максима до самого нутра.       Триумф расцвел в его глазах. Удовлетворенный ее ответом, он тут же накрыл ее губы новым поцелуем, глубоким и обещающим, который был одновременно наградой и подтверждением его власти. Попутно мужчина стал расстёгивать ремень штанов и спускать их ниже, открывая взору уже давно готовый и ноющий от желания орган. Резким движением Максим Николаевич развернул зеленоглазую, прижав её к каменной стене, и вошёл в неё, заставляя ту простонать ещё больше. Он двигался быстро и резко, словно зверь, оставляя на теле женщины багровые пятна. Ноги Ангелины дрожали, пальцы вцепились в стену, голос почти сорвался на хрип. Разум туманился, убирая все мысли на второй план. И вот резкая вспышка. Апогей, который заставил пару содрогнуться и простонать финальный раз.       Ангелина осела на пол, тяжело дыша, ее тело дрожало от пережитого напряжения. Разум медленно возвращался из тумана, но ноги все еще отказывались держать. Максим опустился рядом с ней, его собственное дыхание было прерывистым и глубоким. Тишина подсобки, наполненная запахом пыли и их собственным, едва уловимым ароматом, казалась оглушительной после бури.       На его лице читалось странное сочетание триумфа, облегчения и какой-то дикой нежности. Он протянул руку, чтобы убрать прилипшие к ее влажному лбу пряди волос. Ангелина отдернула голову, но в ее жесте не было злости, скорее остатки потрясения и смущения. Ее щеки горели румянцем, губы припухли от поцелуев, а глаза, хоть и полные остаточной страсти, все еще метали искры вызова. — Ты… ты сумасшедший, Максим Николаевич, — прошептала она, ее голос был хриплым. Он усмехнулся, его большой палец нежно погладил шрам на его собственной скуле, словно вспоминая утро. — А ты, колдовка, слишком соблазнительна, чтобы я мог ждать, — его голос был глубок, но в нем уже проскальзывала нотка возвращающейся самообладания. — Теперь ты моя. Навсегда.       Ангелина подняла голову, посмотрев на него. — Ой, ой, ой. Нужно почаще с Шепсом разговаривать, — игриво протянула она, и в ее глазах блеснул вызов, несмотря на всю слабость в теле. — Ангелина! — Николаевич кинул на колдовку гневный взгляд, который, впрочем, уже не содержал прежней ярости, но все еще был полон собственничества. — Да шучу, шучу, — рассмеялась она, и этот смех, хотя и был немного надломленным, звучал искренне. — Но ты мне еще должен, Максим Николаевич, очень многое. За эту… «спешку».       Он усмехнулся, предвкушая предстоящий вечер. — Обязательно, Ангелина Юрьевна. Обязательно, — он поднялся, протягивая ей руку. — А теперь у нас на лице профессионализм. И немного усталости от нытья Котова.       Ангелина фыркнула и приняла его руку, чувствуя, как его пальцы слегка сжали ее ладонь, посылая новый импульс тепла. Этот жест был едва заметен, но для них двоих значил многое.       Они быстро привели себя в порядок. Ангелина поправила платье, пригладила волосы, проверила макияж. В зеркале подсобки на нее смотрела собранная, элегантная женщина, в чьих глазах, однако, все еще мерцали искры недавно утихнувшей страсти. Максим одернул пиджак, поправил рубашку. Его взгляд стал острым и сосредоточенным, привычная маска «невыносимого профессионала» вернулась на место, но теперь с легким оттенком довольства, который он тщательно пытался скрыть.       Прежде чем открыть дверь, он снова взглянул на нее. — Готова? — спросил он тихо, только для нее.       Ангелина кивнула, вдохнула полной грудью, и на ее лице появилась легкая, чуть усталая, но абсолютно невозмутимая улыбка. — Готова.       Они вышли из подсобки, снова став Максимом Николаевичем и Ангелиной Юрьевной — двумя колдунами,безупречно владеющими как ритуалистикой,так и искусством конспирации. Никто из съемочной группы, погруженной в свои заботы, даже не взглянул в их сторону. Лишь Шепс, проходя мимо, обменялся с Ангелиной быстрым взглядом, который она встретила с профессиональной, чуть отстраненной улыбкой. А Максим, бросив на него холодный, но уже сдерживаемый взгляд, прошел мимо, словно ничего особенного и не произошло.       Игра продолжалась, но теперь в ней появились новые, пикантные оттенки, известные только им двоим.