Мой всесильный генерал

      Боль. Раньше я ощущала ее по отношению к себе. Колкая, тихая, шипящая, слово кровь, смешанная с перекисью. Ненавидела мир и всех людей, желала смерти, мечтала о возмездии всем тем, кто смотрел на меня искоса. Но это все — лишь пытки Баала. Гнусного отца лжи, в капкан которого я попала из-за своих же чувств.       Теперь я свободна. Кандалы тьмы спали с моего тела. Воспоминания вернулись, как и ощущение чувств. Но мое сердце, такое хрупкое, крошечное и слабое сковали шипы любви. Они впивались, вызывая новый приступ кровотечения каждый раз, когда холодные глаза генерала останавливались на мне.       Дмитрий закрылся. Вновь. Будто и не существовало того моря любви, что мы переплыли, соединяясь в единое целое, понимая друг друга без слов. Будто и не существовало нас.       Он смотрел так, словно я снова стала лаборантом. Еще одним участником отряда, за которым генералу нужно следить, отдавать приказы и слушать доклады. Пропали наши ночи в объятиях, разговоры, своеобразные шутки, общий страх — потерять друг друга.       Безразличие. Казалось, оно повисло между нами дешевой ширмой, скрывая за собой все эмоции, что копились, клокотали, рвались наружу.       Но слова, действия — они врали. Как бы Дмитрий не пытался, наша любовь стала его рефлексом. Он пытается давить его. Хочется избавиться, будто от вредной привычки.       Но я не позволю. Я выгрызла свою жизнь из рук самого отца лжи и боли. Я поборола патоген. Я спасла мир. Я исполнила путь Шепфа. Я стала светлой мессией для хрупкого мира.       Я достойна любви. И я заберу ее.

***

      В кабинете чертовски одиноко. Анна вновь пропала в лабораториях, раздавая указания, ровно, как и ее брат. Отряд работал в городе, выполняя приказы Донован. Я же просиживала на этой чертовой койке. После битвы с Баалом мне требовалось длительное восстановление. И несмотря на все уговоры и попытки скрыть какие-либо симптомы, Анна не выпускала меня отсюда.       Лишь изредка, втайне от всех, она позволяла насладиться свежим воздухом. Я хваталась за каждую минуту, за каждый вздох, за каждую снежинку, растаявшую на оголенных участках кожи. Холод приятно кусал, давал ощущение жизни, а не существования.       В одну из таких вылазок я увидела Дмитрия. Он стоял под козырьком соседнего здания, смотрел на полотно звезд, с которого еще изредка сверкали яркие хвосты. И курил. Медленно вдыхал в себя губительный яд, а следом держал его в себе, не хотел отпускать, вкладывал все свои размышления.       Посмотри на меня. Прикоснись ко мне, Дмитрий.       Генерал не видел меня. Но я знала — он чувствовал на себя взгляд. Изучающий, с толикой разочарования, что нас разделяют десятки метров. Хотелось наплевать на секретность. Подойти к нему, обнять, и прошептать слова, что я так и не успела сказать ему перед битвой…       Мой всесильный генерал.       Но вместо это я оставалась на своем месте, изредка поглядывая на Дмитрия. В глубине души кричала, рыдала, скулила, желала, но не делала шаг. Во мне не осталось сил. А он отдалялся. Приходил редко, не прикасался, отводил взгляд и старался говорить лишь по делу.       Мы никогда не оставались наедине. Не находилось момента. А мне так хотелось сбросить все маски, сорвать с петлей все двери и открыть свою душу. Чтобы он захлебнулся в любви, а мой поцелуй подарил бы долгожданный кислород.       Но это лишь глупые мечты.

***

      Дмитрий вновь прошел мимо меня, словно не замечал. Опасался. От него исходил запах металла, пота и безмерной усталости. Вновь его плечи были перегружены ответственностью. Донован не жалела генерала, измывалась над ним за моменты неподчинения и фривольности. Она стала очередным дирижёром в новом мире.       Я отступила. Прижала книгу поближе к груди, будто надеялась, что она поможет мне. Заберет частицу той боли, которую причинял Дмитрий своим равнодушием. Где-то в глубине сознания прыгали мысли. Хотелось снова оказаться поломанной. Лишь бы этот ураган не ломал. Не душил своими чувствами и эмоциями. Не доводил до тошноты и отвращения к самой себе.       Но его излишне напряженная спина и сжатые челюсти выдавали. Проходя слишком близко, Дмитрий становился натянутый, словно струна.       Губительная привычка снова проснулась.       Ну же, сломайся, мой всесильный генерал. Прими поражение. Окунись вновь в это море любви.       — Лэйн, — прокуренный голос Донован вырвал меня из пучины мыслей, возвращаясь в реальность.       На ее слова повернулся и Дмитрий, внимательно проходясь взглядом по моему телу, скованном в белых тканях. Они — те же цепи, что и в темнице Баала. Я вновь стала марионеткой, лишь с иллюзией свободы. Донован была куда коварнее и опаснее отца лжи.       — Пора. Люди ждут. И не забудь своих дьяволенков, — бросила женщина, вновь поджигая сигарету. Чуть прихрамывая, она направилась в другую сторону. Оставляла нас с генералом наедине. Но я знала, он не подойдёт.       Мне ничего не оставалось, как кивнуть вслед ее словам. От этого жеста Дмитрия передернуло, словно по сердцу прошлись хлыстом. Ох, если бы ты знал, как мне это все ненавистно. Но он лишь отвернулся, направляясь по своим делам.       Вот только была одна загвоздка — я знала, куда держал путь генерал.

***

      Читая очередные молитвы, которых совсем не было в книге, я осматривала прихожан. Им казалось, что мой святой взор направлен на них. Гнусная ложь. Я искала лишь одного гостя на этой фальшивой проповеди.       Он скрывался в тени, словно не желал, чтобы его маленький секрет раскрыли. Грязный, гнусный, эгоистичный. Дмитрий стоял у стены, опираясь на нее спиной со скрещенными руками на груди. Он знал — это фикция. Шоу для душ, потерявших Бога.       Но стоял здесь, вслушиваясь в мой размеренный голос. Он не искал место, где обретали веру.       Искал меня — свою зависимость. Мой всесильный генерал ломался. И это единственное, что заставляло ступать по алтарю, таща за собой ангелов. Чтобы сломать его, разрушить эту стену. Помочь утонуть нам вновь, делить остатки кислорода. Умирать в больной любви.       Эхо моего голоса давило. Слова, не являвшиеся ничем, кроме как частью сценария, застревали в горле, отчего приходилось пропихивать их. Говорить громко, с напускным спокойствием. Словно сам Всевышний шептал мне их, желая быть услышанным. На самом же деле Небеса молчали. Они давно попрощались с своим Богом. Потеряли надежду.       Какими бы разными мы не были, одно общее нас объединяло — желание жить.       Когда спектакль подошел к концу, аплодисменты в виде исповедей исполнились, то люди начинали уходить. Их шаркающие шаги походили на звук расстроенного фортепьяно. Скрипучие, неприятные, по-своему чарующие. Но лишь один из них не поблагодарил меня.       — Каин, — я повернулась к ангелу. Мне не нравилось, что я могу делать, но сейчас это — необходимость. — Задержи ненадолго Дмитрия.       Он не смел противиться. Не имел права. Ангел в несколько взмахов крыльями оказался напротив ничего не подозревающего генерала. Его застигли врасплох. Перекрыли кислород.       Медленными шагами я вышла из-за кафедры, спускаясь вниз. Шуршание тканей эхом разносилось по залу. Каждое движение давалось мне сложно, но я продолжала идти, несмотря на боль в сердце. Видела тихую ярость в глазах Дмитрия. Он злился на себя, ведь не успел вовремя скрыться.       Поравнявшись с генералом, Каин смог наконец-то покинуть нас. Они с Авелем ушли, не желая больше оставаться в этом треклятом месте. Высшие существа, бессмертные — теперь служили лишь красивой оберткой для Донован и мифическим показателем власти для людей.       Остались лишь я и мой всесильный генерал. Он противился. Искал стену, за которой так долго прятался. Но я рушила ее своим присутствием. Готовила коктейль молотого лишь из двух ингредиентов — любви и боли.       — За что?       Единственный вопрос, надававший мне покоя последние полгода. Забирал сон, разум, травил душу, заставлял закапывать себя, убивал, как самый искусный яд.       — Ты ослушалась моего приказа, лаборант, — от звучания его голоса по телу прошлась дрожь. Будто я чувствовала, как воздух содрогался от этого низкого тембра с легкой хрипотцой.       — Разве это не слишком жестокое наказание? — я разжала пальцы, отпуская книгу в свободный полет. Глухой звук падения разошелся по пустому залу. Походил на выстрел. Ровно тот, что оглушил меня при первой нашей встрече.       Я тянулась к Дмитрию, желая вновь почувствовать жар его тела.       Соединить со своим холодом. Образовать баланс.       — Кто назвал это наказанием? — он хотел сделать шаг назад, образовать пропасть, но позади — стена. Та самая, которая скрывала генерала от меня же.       — А что это, по-твоему?       — Жизнь. В ней не все так, как мы хотим.       Я прикоснулась к нему. И от ощущения родного тепла в глазах защипало. Он — живой, настоящий. Мой. Всесильный. Генерал.       — Мы можем это исправить, — расстояние между нами становилось критически минимальным. Шаг за шагом. Сантиметр за сантиметром.       Дмитрий не сопротивлялся. Не имел сил. Или не желал. А может, ломался. Как и в Роткове, Оксфорде, Нью-Йорке. Он знал это чувство, понимал, что я доберусь до его фундамента. Но не чтобы разрушить, нет.       — Зачем? Чтобы что, Лэйн?       Одно слово. Гребаное одно слово, и он дал ответ на свой же вопрос. Шипы иссохли. Сердце с новой силой забилось в груди.       — Чтобы любить.       Я прикоснулась к его губам своими, ощущая родную щетину. Вдыхала до боли знакомый запах. И тонула. В море больной, но нашей любви.       Теперь вместе с ним. С моим всесильным генералом, что не отвечал на поцелуй, противясь, но который обнимал, водя руками по спине и талии. Знала, он скучал. Изголодал, но не мог себе позволить.       — Я люблю тебя.       И неважно, кем были сказаны эти слова. Они растворили в себе боль, что топила нас все эти полгода. Словно их и не было. Легкие наполнились кислородом. Мир обрел подобие красок. И весь тот ужас, что ждал нас за пределами церкви, померк.       Все это неважно, ведь мой всесильный генерал вновь стал моим по-настоящему. Тонул со мной в море любви, обнимая и отвечая на поцелуй. Сбрасывая белую вуаль, облачая мою настоящую сущность.       По щеке прокатилась слеза-предательница. Но Дмитрий мягким движением стер ее. Обнял крепче, спрятал от всего мира. Я чувствовала его. Слышала частый стук сердца. Тяжелое дыхание.       Он улыбался.       — Мой всесильный генерал.