Ещё раз

      Габен целует Тобиаса, но чувствует только силу — ту, что отдаёт, и ту, что получает, одновременно. Он целует его размеренно и осторожно, словно боится переборщить, хотя язык, на котором разговаривает хореограф, уже научил его тому, что у чувства нет и не может быть меры.        Габен гладит плечи, но трогает только нервы — задевает их своими непослушными пальцами, как нитки, которые всё никак не могут попасть ни в одно игольное ушко. Он не слышит музыки, которая пробуждается вместе с трепетом, но верит, что Тобиас, уж конечно, слышит, и что она повествует о чём-то большем, чем эти злосчастные пять сантиметров между ними. И вряд ли она похожа на те сумасшедшие вопли, что играют у Белла в наушниках. Впрочем, он не стал бы ручаться.       Габен смотрит на рёбра, но видит только насмешку. Это блеф и неправда — сердце Тобиаса не может быть заключено в чём-то, что такое же, как и у всех. Кости обтянуты кожей, тело открывается перед ним как природа, освобождающаяся от снега. Его можно увидеть, но постичь всё-таки нереально. Тайна, загадка, запрятанная за шестью буквами английского алфавита.        Габен входит в него, но входит только в пространство — продлевает геометрию тела, нарушает законы. Они так естественны. Может, люди — цель, а секс — её осуществление? Тобиас издаёт полувздох-полустон, такой тихий, что им можно вскрыться, и впивается пальцами в спину. Он пытается справиться, и танцовщик расправляет ему крылья, такие же мягкие, как эти его глаза.        Они занимаются сексом, но вообще-то, конечно, танцуют — строят мир смыслов на сладких осколках безумия. Всё как в зале, Тобиас скажет ему, как надо сойти с ума, и он повторит это столько раз, сколько придётся, пока не доведёт до предельного автоматизма.        Пока Тобиасу не понравится.        Пока он не кончит.        Пока он не скажет — «ещё раз».