Tiamat

Женщина, которую Нëвиллет определëнно знал, смотрела снисходительно. — Присядь, — она вытянула голую ладонь в приказном жесте, чего Фурина себе никогда не позволяла. — «Мы» хотим кое-что сказать перед прощанием. — Вы? — уточнил Нëвиллет. Дверь в апартаменты открылась без давления и ключа, что должно было сразу напрячь. Домашние растения почернели, уборку давно не осуществляли, а часы с маятником спешили. На кухню вëл длинный водяной след от протащенного тела. Нëвиллет понял, что опоздал, и оглушëнно замер, пока его не позвали со студëной лаской. «Фурина» поставила чашку с подозрительной жидкостью, откинула носком любимую шляпу и повторила просьбу. Улыбка на анемичном лице казалась трещиной дорогого фарфора и вызывала тошноту. — Не бойся. Это «я». Ни капли вранья, абсолютная естественность. «Фурина» купалась в утреннем свете и пыли, не склоняясь от чистой энергии Нëвиллета, и не планировала отступать. Без удовольствия пришлось пристроиться на покошенной табуретке. «Фурину» устроило. — Нëвиллет, — начала она неспешно и нежно, словно обращалась к ребёнку, — знаешь, что происходит, когда ты пытаешься убить мëртвого бога в машине? Сосуд пропадает, однако накопленным воспоминаниям некуда деться и в конце концов они возвращаются в источник. Второй вопрос, заковыристый, — левый и правый глаз, сине-чëрное и первородное, уставились вплотную, — что происходит, когда ты вливаешь в хлипкое тело воспоминания тысячелетий? Тяжесть и духота прокололи лëгкие, несмотря на распахнутое в промозглую осень окно. Розы в руках обвисли, а Нëвиллет промолчал.  — Риторическое. Я подскажу ответ: ничего интересного и ничего хорошего. Видишь ли, Нëвиллет, Фокалорс не рассчитывала, что память можно вскрыть. Она надеялась, что Фурина обретëт ноги и станет идеальным человеком, не глотавшим гнозис, а потому без стеснения бросалась в пучину истязательств, неверных концовок и затопленного Фонтейна. Её цель преобразилась в вечное забвение на поклоне. Она помнила, как покончила с собой, и это было некрасиво, зато непыльно и со вкусом. Её сознание не обрабатывало комплексных людских эмоций, а потому Фокалорс не особо переживала по поводу этики. Или в целом. Не уверена. Божественность ей претила. «Фурина» стучала пальцем по деревянной поверхности. Раз-два, лезвие гильотины упало и лопнуло шею Фокалорс. Волосы у неё отросли до середины. — И вот что, Нëвиллет: Фурина действительно согласилась на нечестную сделку. Пятьсот лет за минимальные жертвы. Она думала исключительно о Фонтейне и зеркальной клятве, в ней не зарождалась злость на окружение или создательницу. Чего Фурина не ожидала, впрочем, так того, что взамен плодотворной пенсии после маскарада она получит. Нет, дай посчитать. Двести, шесть тысяч, двадцать? Прилично внеземного опыта. Смертный мозг не способен воспринять такое без ментального ущерба, а потому Фурине досталась очередная нелëгкая ноша. Неделю или три, вероятно, десять она валялась без сна, сгибалась над цветочной вазой и царапалась о попадающиеся стены. Фурина прошла через своë обновление столько циклов, что запуталась в конечностях, сëстрах и любовниках. Вообрази?  — И видишь ли, Нëвиллет, — «Фурина» кратко выдохнула: — Обе половины остались далеко не в восторге и отказались сливаться. Наше «я» едино, но «мы» не можем сказать, что являемся или Фокалорс, или Фуриной. Удивительное чувство — испытывать такое количество искренней злости. «Нам» не по душе, но когда «мы» выбирали. У Нëвиллета не обнаруживалось и пары реплик на тирады Фурины в прошлом, отсекавшие возможность пробраться за скорлупу к мягкой середине, а сейчас чудилось, точно собеседница устала тратить время и вовсе отрезала его дурную полую голову. Закружилось, завертелось. «Фурина» пододвинула чашку к нему. Нëвиллет сделал глоток и поморщился. Перезаваренный чай. — «Мы» видели, как ты умирал, Нëвиллет, «мы» наблюдали, как ты выбирал казнь, «мы» любили и «мы» проигрывали. «Мы» приносим прощение и «мы» в ярости, поскольку «мы» не существовали «как человек» и теперь уже не будем. И «мы» всё ещё не в обиде на тебя. Не волнуйся.  — Фурина, — споткнулся Нëвиллет. Подсудимый с последней просьбой до провальной дуэли, растерянный и огорошëнный. «Фурина» дотронулась внешней стороной ладони до его рта. — «Мы» думали стереть останки, — призналась она, — но вывели, что при повторе сбоя свихнëмся. Вон как взвинчено гидро в пожалованном тобой глазе: мощность данного устройства зависит от амбиций обладающего, верно? Не называй «нас» по-старому. — Тогда как? — «Мы» хотели попросить имя у тебя, — сказала «Фурина», — в знак бывшей дружбы. «Нас» звали «Клиона», затем «Фокалорс» и «Фурина». Ни одно не соответствует реальности. Ты подарил «нам» чудесный артефакт, признал заслуги, как насчëт продолжения? Назови «нас», Нëвиллет, а «мы» примем букет. Она находилась чудовищно близко. Как четыреста оборотов назад, когда приветствовала невыносимо ослепляющей архонткой, вся в белом уравновешивающем одеянии, и спокойно поворачивала плоть, где якобы скрывался гнозис. Как песок сквозь рукава. А он ведь надеялся. Что? Выразить накопившееся? Где упустил? Сколько? «Фурина» настояла: — Нëвиллет. — Ты уйдëшь, — вынес приговор Нëвиллет. — Да. — Я не смогу тебя остановить. — Нет. — Ты вернëшься? — Ты не будешь рад. — Это неправда. — Ты уже не рад, Нëвиллет. У тебя в печали краснеют мочки и подрагивают кончики. Бедные фонтейнцы, поди, бегают с зонтиками и беспокоятся, что ливень на пороге. — Это не расстройство. В любом случае не на тебя. — Может быть, — согласилась «Фурина». Отрезала: — Я не вернусь. — А если последую за тобой? «Фурина» задумалась, будто высказанное её удивило.  — «Мы» запретим тебе, пожалуй. — Ты больше не моя начальница. При всëм уважении. — И всё же ты продолжаешь «нас» слушаться. Поэтому, наш милый: нельзя. Нëвиллет встретился с ней взглядом и не смог счесть внутреннего. Не оттого, что «Фурина», как раньше, оградилась известняковыми стенами и держала его на расстоянии, а напротив: подобно бездонной впадине, она не скрывала ничего. Сунься, найдëшь жемчуг, удильщика или акульи зубы — поблагодари.  — Тогда я дам имя, — произнëс Нëвиллет, — и это имя станет обещанием и нарушением обещания. — И всегда в тебе было столько упрямства к обходу правил? Не шелохнëшься, не испугаешься. — Я научился от тебя. От «Фурины» донëсся кривой смех. Она упëрла руки в бок и подставила ухо. — Слушаю. И Нëвиллет вытащил их наружу. Три слога, короткую передышку, обнажение на языке. «Фурина» застыла заколдованным изваянием. — Вот как, — заметила она неловко. — Поражаешь. Это окончательное решение? — Да. — Я отправлюсь туда, где зимуют забытые и отчаянные, Нëвиллет, под крыло Царицы, в северную даль или в Бездну. Это имя превратится в мишень. — Тем лучше. Нëвиллет положил цветы перед «Фуриной» в качестве финального подношения и задавил поднимающийся в горле ком. — К сожалению, я до сих пор не слишком умел словесно за пределами зала суда. «Вы» возьмëте его? Моë откровение? — Возьмëм и приголубим, Нëвиллет. Юдекс, коллега, дракон. «Мы» оставляем тебе Фонтейн: храни, перепиши законы под стандарт, не ходи войной на чужие регионы и не оставляй без присмотра. «Фурина» радушно прижала потрëпанные розы к груди. Древность и молодость, потерянное и обретëнное, птичка-зарянка. Невероятная воля, разрушающая на пути что угодно, включая владелицу. Губы прикоснулись к его змеиной щеке в официальном движении. — Прощай, Нëвиллет. И в этот раз она даже не собрала чемодан.