Целую тебя, Иуда

Люди шептались. Их змеиные, скрипящие языки пробирались по спине, как насекомые, зарывались и шевелились в волосах на затылке, когда ты проходил мимо, а они провожали тебя взглядами. Ты чувствовал лёгкие прикосновения паутины на коже, ледяную пленку, мурашками покрывавшую спину и руки, скрытые под просторными одеждами. «Смотри, это Иуда. Уродец», — шипели они, пряча некрасивые слова в ладонь, прикрывающую рот. —«Уродлив не только душой, но и лицом. Поэтому вечно прячет его», — стыдили злые языки. «Скрывает шрамы или проказу». Они не знали. Никто в этом городе не знал, что под тканью не скрывалось ни шрамов, ни проказы, только обычное лицо — в какой-то мере его можно было счесть даже привлекательным, если бы не тень болезненности и какой-то вечной усталой изможденности. Открой ты им свое лицо, и они увидят в этом ещё один изъян, ещё большую странность. «Бес в человечьем обличье», — шептали бы они. И потому маска для тебя была милостью и щитом. Пока ты не встретил Его. Иешуа. И люди говорили, говорили и говорили о нем тоже, так воспевали и возносили, но тебя было не пронять чужой популярностью. Ты наивно думал, что он очередной обманщик, но поговаривали, что он не брал денег за свои чудеса. И ты захотел взглянуть на этого чудака. И только тогда, увидев его лично, ты остолбенел, и мир вокруг замер, пока восприятие не сузилось только до него. Сын человеческий. Помазанник, чье божественное присутствие ощущалось даже теми, кто был слеп и глух к потустороннему. Даже тобой.   Он был подобен алмазу, ещё не тронутому рукой мастера, — и светился изнутри. Невидимый глазом свет ощущался телесно, как если бы ты сидел рядом с источником огня.  Его белые одежды слепили, а лицо дышало такой кротостью и чистотой, что сердце сжималось. Возле Него хотелось быть лучше. Его голос проникал в самую душу, утешая боль, как бальзам. Кровь в жилах замирала, внимая ему: его спокойному, уверенному голосу. Ты предстал перед одиннадцатью апостолами, окружившими его. Желающими забрать себе хотя бы частицу нереального сияния, хотя бы  немного приобщиться к нему. Ты не смотрел на них и не слышал их шёпота. В тот момент первой встречи только для Него были открыты твои глаза и уши. Посмотрев на сына божьего, ты действительно его увидел. И сердце ёкнуло от смутного воспоминания, будто ты уже видел это лицо... давным-давно, в детстве, когда он был просто сыном плотника, а ты не звался Искариотом. И тогда ты уверовал. Но и он смотрел на тебя, взглядом таким, каким смотрят не на другого, в зеркало. И впервые в жизни ты почувствовал, что кто-то смотрит на тебя и видит тебя таким, какой ты есть на самом деле. И это чувство — внезапное и безграничное желание служить другому, послушно отдать ему всего себя, положить весь мир на его алтарь и постелить дорожку к обещанном у трону — прожгло до самых остей. Ты понял, что больше не хочешь быть один. Пётр отвёл взгляд, смущённый, стоило тебе обнажить лицо и представиться. Иоанн прошептал: «Колдовство», кто-то — «Коварство». Их зависть была знакомой и кислила во рту. Но тебе было всё равно. Ты опустился на колени, припав к Его ногам, чувствуя грубую ткань хитона на своих щеках. А Он опустился, склонился и поцеловал тебя в лоб. Его губы были такими тёплыми и настоящими. И он приблизил тебя вскоре и сделал верным слугой, даже если он говорил, что равным. Он называл тебя «Иуда, мой любимый ученик», — и слова были елеем на твою израненную душу. «Отчего же ты дрожишь, голубка?» — спрашивал Он, касаясь твоего плеча. И от Его прикосновения голоса людей затихали и мир переставал шептать. Имя. Место. Взгляд, чистый от осуждения, но полный от познания — он дал тебе все, и ты пил его слова, его мудрость, снова и снова, будто умирал от жажды и никак не мог напиться. Он говорил о Царствии, о любви, прощающей всё, и ты внимал его слову и верил. Верил, что это Царствие вот-вот наступит, здесь, сейчас, силой Его слова и десницы. Что римляне падут, что все эти шепчущие ослепнут от Его славы, а Он возьмёт тебя за руку и скажет... Ты дрожал от этих мыслей, стараясь спрятать их даже от себя, но все равно в особо одинокие ночи представлял, как он скажет: «Вот он. Мой самый верный. Тот, кого вы отвергли». Ты был его казначеем, тенью. Тебя переполняли желание быть самым полезным, самым нужным. Чтобы Он никогда не пожалел о том дне, когда позволил себе держать тебя так близко. Но однажды шёпот вернулся. Сначала это были осторожные слова Магдалины, сказанные вскользь, потом острые слова-кинжалы Сусанны, которая терпеть тебя не могла, но они все равно не били под дых так сильно, как нежный шепот Иоанна, вопрошающий даже не о тебе. Но он сидел рядом с Иешуа и мягко стелился вокруг него. И тогда ты отворачивал лицо и сжимал кулаки. А в голове зазвучал потусторонний голос: тихий, шипящий, как ползущий меж камней змий. «Любимый ученик? Смотри, как Он ласкает по голове Иоанна. Смотри, как доверяет Петру. А ведь старому дураку только дай повода перечить ему и отворачиваться.» А ты... для Него лишь интересная странность. Иуда, ты до сих пор не увидел это? Неужели от его сияния ослепли твои зоркие глаза? «Ты больная душа, Иуда, которую Он исцеляет. Он тебя жалеет, как пожалел бы брошенного тощего щенка, он слаб к изгоям и хочет направить их на истинный путь. Он выделяет тебя, потому что ты больше всех нуждаешься в починке. Не более». Ты отмахивался. Нет. Он видел тебя. Только Он. Но Царствие не наступало. Он говорил притчами, исцелял нищих, но отступал перед фарисеями. Он говорил о любви к врагам, когда ты жаждал справедливости. Учил смирению, пока ты тихо кипел и жаждал возмездия тем, кто шептал. «Где же царство твоего Учителя, Иуда? Где трон? Где слава? Пока он раздаёт хлеб, цезари куют законы. Кто из них царь?», — нашёптывал змей в твоей голове. Ты знал, конечно, что это не твой голос был внутри, что это дьявол шепчет, желая сбить тебя с пути, но все равно... Зерно было посажено. Сомнения росли подобно плесени в тёмном углу. Ты не мог никому сказать, потому что тогда возник бы вопрос, почему ты вообще слышишь эти слова? Неужели потому, что для зерна уже была заготовлена почва? Небо Иерусалима заплакало: природа словно предчувствовала беду. Грядущая гроза повисла в жарком сухом воздухе. Ты не понимал, почемупочемупочему мессия обратился ягненком, всемогущий владыка  —  странствующим пророком, ведущим себя на заклание. Когда-то тебе не нужно было узреть бога, достаточно взглянуть на его сына — когда-то ты видел Иешуа богом, но с тех пор только вода утекла, а обещанного земного рая так и не видно за горами. Твое сердце сжималось в ледяной ком. Нет. Не это. Быть добрым самарянином — не его стезя. Он должен воссиять. В этом был ваш договор! Смысл! В этом было его великое предназначение ещё с тех пор, когда он был улюлюкающим младенцем. Вдруг ты перестал понимать его. Почему он принимал дорогие благовония в алебастровых сосудах, почему позволял выливать на себя то, что можно было выгодно продать и накормить нищих, молящихся о податях день изо дня? Не только ты — другие апостолы тоже смущались, наблюдая, как утекает на пол нардовое миро, но именно ты, как его казначей, спрашивал, разрезая тишину: «Равви, к чему такая расточительность?». Ты злился, кипел внутри, особенно, когда смотрел, как блудница в роскошных одеяниях отирается рядом с Иешуа и прижимается к его ногам каждый удобный раз. Все это было словно насмешкой над тобой. А Иешуа, твой милосердный учитель, позволял грешнице касаться своего тела и только печально смотрел на тебя, отвечая: «Оставь её. Она уготовила это для погребения Моего». Миро для погребения. Он защищает это бессмысленное расточительство? Он думает о смерти, когда Царство должно наступить? В один прохладный вечер, когда солнце уже склонялось к горизонту, а небо заволокло звёздами, апостолы устроились на ночлег в доме одного благодетеля на окраине селения. Во время трапезы ты сидел поодаль и бросал мимолётные взгляды на лик Иешуа, освещенный огнем. Ты не решался заговорить с ним, а подождал, чтобы подойти к Нему позже без лишних глаз и ушей. Отблески костра играли на усталом лице Учителя. — Иешуа, о чем ты говорил тогда? Какое погребение имел в виду? Не собираешься ли ты нас покинуть? Он посмотрел на тебя привычным взглядом, будто видел насквозь всю боль, злость. Всю жажду немедленного, сиюминутного чуда. Остальные боялись его, но не ты. — Иуда, — голос Его был тише шелеста листьев. — иногда чтобы что-то построить, нужно сначала разрушить. Чтобы воссиять — нужно умереть. — Я не хочу, чтобы ты умирал! — страстно воскликнул ты, схватив его за край рукава. Налетевший ветер пробрал до дрожи. — Почему? Царство, которого ты жаждешь — твое, а не мое, — произнес Иешуа с бесконечной усталостью. Змей на твоём плече услышал в его словах упрек. Ты сжал кулаки и не ответил, молча кипя под кожей. Мысли путались: нежность к Учителю смешалась с гневом от Его непонятных речей, а к горлу комом подкатывала обида. Нет, нет, нет же, не может быть, чтобы он считал тебя таким простаком, думающим лишь о славе и набитом кошельке. Ты искренне заботился о нем, как он мог не видеть этого? Погруженный в свою тьму ты пропустил, когда на твои плечи упала тяжёлая, но мягкая накидка. Это была Его гиматия, пахнущая благовониями и немного пылью, и чем-то неуловимо иешуйским. Иешуа стоял рядом, совсем близко, и его теплые руки обнимали твое лицо, требуя внимания. — Посмотри на  меня. — попросил. — Ты дрожишь. Это согреет тебя лучше любого костра. Ты не смог выдержать этого взгляда. Прикосновение к его телу всегда оказывало исцеляющий эффект. Мир снова затих, ушел посторонний шум, и из голосов в голове остался только твой, родной. Ты вспомнил вдруг, как в детстве тебя приводили к маленькому мальчику, чтобы вылечить голову. Ты тогда плакал и истерил. Конечно, Иешуа не помнил тебя, но это было не важно. Потянувшись дрожащей рукой, ты коснулся Его губ, чувствуя под пальцами тёплую, твёрдую кожу и мягкость бороды. В горле встал ком. И вот вы уже вдали от спящих учеников, уединились под сенью старой маслины. Закутанный в красную гиматию, ты приник к коленям Учителя, уставившись на небо. Звезды сияли ледяной крошкой, но Его рука была горячей, когда мерно расчесывала твои волосы. Он что-то тихо напевал про себя. — Ты спрашивал, почему, — тихо заговорил Иешуа. Его пальцы продолжали мягко перебирать волосы. — Потому что должен быть тот, кто откроет врата. Кто совершит самый страшный поступок, чтобы свершилась воля Отца. Мне нужен не слуга, Иуда. Мне нужен герой. Тот, чья любовь ко Мне столь велика, что сможет вынести бремя вечного проклятия ради вечного спасения. Я могу доверить это только тебе. Самому верному. Ты застыл. Оглушительный, всепоглощающий гул. Гнев, обида, страх — всё растворилось в этом гуле. Тебя избрали. Тебе доверили самую важную, самую ужасную роль в божественной трагедии. И тогда любовь, гордая и жертвенная, опалила тебя изнутри. — Да, — прошептал ты, прижимаясь щекой к коленям. — Да, Равви. Иешуа тихо запел. Это была древняя, монотонная колыбельная на языке, которого ты не знал. Его пальцы всё так же перебирали волосы. Ты спрятался под ними, чтобы он не увидел твоих мокрых щек. Под тихий напев, под мерный ритм чужого дыхания ты плакал, пока не погрузился в сон. Тебе снилось, что ты птица. Птица, летящая к ослепительно яркому солнцу. Ты чувствовал, как оно горячо, что едва плавит перья, но все равно летел к нему, пока не упёрся в  стеклянное небо. Ты бился и бился о него снова и снова, пока стекло не треснуло и не закровоточило, а сквозь алые потоки ты увидел три чёрных креста на голом холме. Не шепот змея, не голосок разочарования, но просьба Иешуа заставила тебя сделать это. — Что дадите мне, и я предам Его? — зазвучал в синедрионе твой голос, который тебе самому казался чуждым. Тридцать серебренников. Говорят, цена раба, но ты знаешь, что это цена твоей души. Взяв на душу тяжёлый грех, ты вымостил себе дорожку в ад, а Он умрет и обретёт бессмертие, сбросит смертную оболочку, как панцирь, чтобы вырасти в новое, совершенное существо. Поцелуй в Гефсимании был горько-сладким. Ты вложил в него всю свою оставшуюся любовь. «Равви…», — прошептал, целуя Его. Прости. Победи. Окажись прав. Уничтожь их. Уничтожь меня. Но будь Богом. Он позволил им истязать и связать Себя и вести по Долороза к Голгофе, как агнца к алтарю. Небеса молчали. Воздух не взорвался под искрами огненной колесницы. Не видно было карающего легиона ангелов. Твой последний оплот рухнул. Мир не перевернулся. Оказывается, он умел только шептать, и теперь, когда свет твоей жизни был мучительно распят.... Был мертв, по-настоящему мертв. Когда толпа наслаждалась его болью, а апостолы разбежались в страхе, как крысы, покидающие тонущий корабль. Когда они отрекались от Него... Ничего не имело смысла. Он не воскрес и не унизил этих людей сиянием своей чистой, невинной души полубога. Ты швырнул серебро им под ноги. Осталась лишь тьма, и в ней — ты. Уходя, ты видел лица некоторых апостолов. «Предатель»  читал на из лицах. Но они не знали! Он сам попросил! Он звал себя сеятелем, он хотел чтоб ты это сделал, чтобы ты был не семенем, а орудием! Ветви старого дерева скрипели на ветру, будто звали за собой. На третий день утром, ещё до того, как первые лучи рассвета коснулись земли, ты накинул верёвку. Впереди — обрыв. И спящий Иерусалим, раскинутый, как муравейник. Петля из грубой бечевки обжигала шею. — Так встреть же меня ласково, я очень устал, Иисус. Последняя мысль была не о ненависти. Не о злости. Она была о Нём. Как он смотрел на тебя в  Гефсимании. Каким ласковым был его голос, когда он пел тебе колыбельную. Звезды, как веснушки, Мирно светят вниз. Лунный сад листвою Тихо шелестит... Скоро день настанет, Что-то он сулит? Догорает свечка, Догорит дотла... Спи, мое сердечко, Ночь, как день, светла... Так и кончился мир. Не взрывом, но всхлипом. Шепотом. Целую тебя, Иуда.