Омега и воин

      Запах в пиршественном зале был для Телемаха привычной пыткой. Он сидел рядом с матерью, опустив глаза, сжимая в тонких пальцах краешек своего хитона — поза идеального, скромного омеги. Его истинная природа, пойманная в ловушку хрупкого тела, бушевала внутри, требуя выхода. Но он знал правила. Один неверный шаг, один намек на альфа-запах — и «женихи» матери, эта свора голодных псов, разорвут его раньше, чем отец успеет вернуться.       Его взгляд скользнул по Антиною. Тот был громче, грубее всех, выставлял напоказ свою «альфа-сущность»: выпивал залпом вино, громко смеялся, унижал слуг. Он был воплощением всего, что ненавидел Телемах. И всего, чем он сам хотел бы быть — сильным, бесстрашным, физически прекрасным.       Но его тихие и незаметные слуги заметили интересную закономерность. Они шепотом поведали, что раз в несколько месяцев Антиной куда-то уходил. Как по расписанию. В отлучках любого из “женихов” не было чего-то странного. Но вот их закономерность… Тихий и цепкий инстинкт альфы внутри Телемаха, тот, что он прятал, заворчал с тревожным интересом. Он тянул следом за тайной.       Пока Телемах незаметной тенью скользил за шумным мужчиной, он думал. Что его ждет? Любовница? Может альфа скрывал семью и детей? Вся затея была рискованной и даже отчасти опасной. Но что сделают хрупкому омеге? Опять осыплют бранью, да отпишут подзатыльник.       Антиной же как истинный хищник ступал по лесу, всё глубже. Он почти не озирался, уверенный в своих силах, или слишком спешил? ***       Два дня Телемах скрывался среди деревьев, терпя. Терпя дикий, сладкий, удушающий аромат омеги в течке, который доносился из маленькой, полуразрушенной лачуги. Этот запах сводил с ума, будил в нём зверя, которого он так усердно прятал. Он кусал себе руку до крови, чтобы не выдать себя, чтобы не вломиться туда и не взять то, что так нагло предлагал случай.       Он ждал. Ждал, пока запах не ослаб, не сменился усталой, горькой нотой страдания. Только тогда он вошёл.       В лачуге пахло потом, болью и остывшей течкой. Антиной сидел на голом полу, прислонившись к стене. Он был без туники, его могучее тело, покрытое шрамами, казалось обессиленным. Большой шрам, пересекающий правый глаз казался ещё глубже. Он не сразу поднял голову, думая, что это ветер хлопнул дверью. А потом он увидел Телемаха. И его лицо, обычно искаженное от наглости, стало маской чистого, животного ужаса. Он попытался вскочить, отшатнуться, но тело не слушалось. Он был слаб, уязвим. Разоблачён. — Ты… — его голос, обычно громовой, был хриплым шёпотом.       Телемах закрыл дверь и замер, изучая его. Он не выглядел угрожающе — всё тот же хрупкий «омега» в изящной одежде. Но его глаза… его серые глаза были холодны и пронзительны как сталь. — Раз в четыре месяца, — тихо начал Телемах. Его голос был ровным, без намека на испуг или неуверенность. — Ты исчезаешь. Чтобы пережить свою течку. Она слабая, редкая….       Антиной замер. Казалось, он перестал дышать. Эти слова были ударом ниже пояса, они вскрыли старую, гноящуюся рану. — Молчи, — прошипел он, но в его голосе не было силы, только паника. Телемах внутренне скривился от жалости. Он был просвещен как страдают омеги и что некоторые невоспитанные альфы вытворяют. Что же привело этого вояку к этому пути? Как он выглядел раньше? — Что ты хочешь? Чтобы я ушёл?       Телемах медленно подошёл к нему. Он остановился в шаге, глядя сверху вниз на этого сломленного гиганта. — Я предлагаю сделку, — сказал он мягко, почти ласково. — Ты остаешься здесь. Продолжаешь быть самым грозным из женихов. Держишь остальных в узде, не позволяешь им буянить и вредить мне или моей матери. Ты защищаешь нас… своей ложью.       Он присел на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. Его тонкие пальцы коснулись загрубевшей, покрытой шрамами кожи плеча Антиноя. Тот вздрогнул, но не отстранился. — А я, — продолжил Телемах, — буду хранить твою тайну. Никто не узнает, что под личиной свирепого воина скрывается омега, переживающий свои течки в лесной лачуге.       Глаза Антиноя метались, в них читалось отчаяние. У него не было выбора. Это был шантаж. Чистейшей воды. — И что? — с вызовом прохрипел он. — Это всё? Я буду твоим телохранителем, а ты будешь молчать?       Телемах улыбнулся. Это была не добрая улыбка.  — Нет. Это не всё. — Его пальцы скользнули по шее Антиноя к затылку, туда, где пульсировала железа. — Ты будешь моим. Моим омегой. Публично — ты грозный Антиной. Наедине… ты принадлежишь мне.       Он наклонился вперёд и прильнул к его железе, не кусая, просто вдыхая его ослабевший, горьковатый запах. Ему просто необходимо привязать этого война к себе. Всеми способами. У него нет альфа силы? Что ж он возьмет чужую. — Ты же хочешь, чтобы о тебе хоть кто-то заботился? Чтобы хоть кто-то знал правду и не презирал тебя за неё?       Это было низко. Невероятно низко. Использовать его травму, его самое большое желание против него самого. Антиной попытался оттолкнуть его, но его рука не поднялась. Вместо этого из его груди вырвался сдавленный, похожий на стон звук.        Попался. ***       Слух расползался по дворцу быстрее чумы. Шёпот за колоннами, похабный смех, косые взгляды, бросаемые в спину Телемаху. «Принц-омега нашел себе защитника в постели Антиноя». «Смазливый мальчик скрашивает ему ожидание Пенелопы». Телемах делал вид, что не замечает, сохраняя маску безропотной жертвы, но внутри всё кипело. Его альфа-сущность рвалась наружу, требуя показать этим скотам их место.       Двое самых глупых и наглых женихов, Евримах и Ктесипп, решили, что раз уж принц такой «щедрый», то и их обласкает. Они зажали его в узком переходе между кладовыми, отрезав путь к отступлению. — Ну что, маленький принц, — Евримах оскалился, его запах дешёвого вина и пота ударил в нос Телемаху. — Говорят, Антиной уже оценил твои прелести. Не жадничай, поделись и с нами. — Я не знаю, о чём вы, — тихо, но твёрдо сказал Телемах, отступая к стене. Его сердце бешено колотилось, не от страха, а от ярости. Руки сжались в кулаки. Этого он и опасался. Шакалы начинают тянуть к нему руки. Омега сущность защищала, но и определенный вред тоже приносила. — О, он еще и стесняется! — засмеялся Ктесипп, протягивая к нему жирную лапу. — Не бойся, мы ласковые…       Его рука не успела коснуться плеча Телемаха. Из-за поворота, словно из-под земли, выросла тёмная громадина. Мелькнул клинок, и следующий звук, который услышал Телемах, был отвратительный хлюпающий звук, а затем тяжелый удар тела о каменный пол. Антиной стоял над телом Ктесиппа, его окровавленный меч был уже направлен на остолбеневшего Евримаха. Лицо Антиноя было искажено чистейшей, ледяной яростью. Его глаз горел таким адским пламенем, что Евримах попятился, споткнулся о тело товарища и рухнул рядом. — Тронь его ещё раз, — голос Антиноя был низким, хриплым, как скрежет камней. В нём не было ни крика, ни угрозы. Была холодная констатация факта. — И твои кишки украсят этот коридор.          Евримах, белея, затряс головой, не в силах вымолвить ни слова. Антиной перевёл взгляд на Телемаха, быстрым, оценивающим взглядом, проверяя, цел ли он. Потом его глаз снова уставился на жениха.  — Он. Мой. — Антиной произнес это медленно, вдалбливая каждое слово в ошалевшее сознание Евримаха. — Моя вещь. Моя собственность. Понятно?       Тот снова закивал, зажав рукой рот, чтобы не закричать или не показать миру все сегодня съеденное. — Убери это, — кивнул Антиной на тело. — И чтобы я больше ни от кого не слышал даже намека. Иначе в следующий раз я начну с языка и это будет очень медленно.       Он не стал ждать ответа. Развернулся, схватил Телемаха за руку — сильно, почти больно — и потащил за собой из коридора, оставив Евримаха в луже крови и ужаса. Они шли молча. Антиной вёл его твёрдой поступью, его железная хватка не ослабевала. Телемах шёл следом, и странное чувство охватило его. Не страх. Не облегчение. А нечто иное. Горячее, плотное, пульсирующее.       Парень смотрел на широкую спину Антиноя, на мышцы, играющие под кожей, на шрамы, которые рассказывали истории боли и выживания. Он чувствовал его запах — не маскировочной полыни, а его истинный, проступивший сквозь ярость запах омеги — горьковатый, дымный, сильный. И этот запах сводил Телемаха с ума. Этот человек, этот омега, только что убил за него. Защитил его с яростью и абсолютной уверенностью в своём праве. Он назвал его своей вещью, своей ответственностью. И, вместо того чтобы возмутиться, Телемах почувствовал… гордость. И желание. “Он идеальный,” — пронеслось в его голове. — “ Сильный. Верный. Разбитый, но не сломленный до конца.” Его не смущали мышцы, шрамы или загар. Это не делало Антиноя менее привлекательным в его глазах. Это делало его уникальным. Ценным. Его.       Антиной втолкнул его в свою комнату, захлопнул дверь и наконец отпустил его руку.  — Глупый мальчишка, — прошипел он, оборачиваясь. Его ярость ещё не утихла. — Нельзя было ходить в одиночку в ту часть дворца! Ты что, думал, они будут с тобой церемониться?       Телемах не ответил. Он просто смотрел на него. Его собственное дыхание сбилось. Он видел не грозного воина, а своего омегу. Своего защитника. Свою собственность. И он понял, что их сделка — это уже не просто договоренность. Это просто невероятное везение. Возможно его благословил кто-то из богов? — Спасибо, — тихо сказал Телемах.       Антиной оторопело замолчал, ожидая чего угодно, но не благодарности. Царевич повернулся и вышел, оставив воина в ловушке его собственного замешательства. ***       Он не пошёл к себе, а решил сразу поговорить с матушкой. Пенелопа сидела у станка, но руки ее были неподвижны. Она уже слышала о случившемся, от обеспокоенных служанок. Её глаза, полные тревоги, встретились с глазами сына. — Матушка, — сказал Телемах без предисловий, его голос звучал твёрдо и непривычно для него. — Антиной будет моим.       Пенелопа недоуменно подняла брови. Она вглядывалась в родное лицо и видела тень другого юноши. Но как ее ребенок мог полюбить такого наглого и ужасного мужчину? Царицу, даже не смущал его альфа-пол, чего только не могло принять ее материнское сердце… Был бы это кто-то достойный. — Сын мой, я понимаю, он защитил тебя. Но это очень странная благодарность. Он может навредить тебе… — Нет, — перебил он. — Он будет моим омегой. — Омега? — глаза женщины распахнулись в полном удивлении. Парень видел, как в глазах матери мелькнуло удивление, затем понимание, а потом — тревога.  — Телемах, он… он не похож на омегу. Он жесток. Озлоблен. Травмирован. — Именно поэтому, — ответил Телемах. — Он сильный. И он защищает то, что считает своим. Сначала я завоюю его доверие. А потом… я заявлю свои права.       Он говорил с такой непоколебимой решимостью, с такой альфа-уверенностью, что Пенелопа лишь молча кивнула. Она видела в нём не своего хрупкого «омегу», а сына Одиссея. И могла лишь смириться с его выбором. Если же ее любимому чаду навредят… Тогда она никого не пощадит. ***       Вечером Телемах стоял перед дверью в покои Антиноя. Его руки были влажными, сердце стучало, но не от страха, а от предвкушения. Он представлял, как будет завоевывать его. Как заставит эту силу, эту грубость подчиниться ему. Как его тонкие пальцы будут касаться этой загорелой, шрамированной кожи. Как их запахи смешаются. Он был тщедушным альфой в хрупком теле. Но у него была воля. И хитрость. А теперь — цель.       Царевич толкнул дверь и вошёл без стука. Антиной сидел на краю ложа, чистя свой меч. Он поднял голову, и на его лице отразилось раздражение, тут же сменившееся настороженностью. — Что тебе? — бросил он грубо.       Телемах закрыл дверь и прислонился к ней, скрестив руки на груди. Он позволил себе улыбнуться — не робкой улыбкой омеги, а уверенной, немного хитрой улыбкой альфы. — Я пришёл проверить свою собственность, — сказал он тихо. — И поблагодарить. Как полагается.       Его глаза скользнули по фигуре Антиноя, по его мощным рукам, широкой груди. Желание загорелось в нём ярким, неоспоримым пламенем. Он смотрел на этого сильного, травмированного омегу и знал — он будет его. Полностью. И навсегда.       Воздух в комнате мгновенно изменился. Он стал густым, тяжелым, электрическим. Телемах не просто смотрел на Антиноя — он будто залез под кожу. Взглядом, который Антиной никогда не видел на этом обычно кротком лице. Это был взгляд хищника. Мужчина почувствовал это еще до того, как что-то произошло. Мурашки побежали по его коже. Он попытался нахмуриться, сделать своё обычное грозное лицо, но что-то внутри него сжалось в тревожном комке. — Я сказал, что тебе нужно? — начал он, стараясь, чтобы голос звучал грубо и максимально раздраженно.       Телемах не ответил. Он сделал один шаг вперёд. И тогда это обрушилось. Не физический удар. Волна. Волна чистого, концентрированного альфа-запаха, такого мощного и доминирующего, что у Антиноя перехватило дыхание. Это был не просто запах — это было давление. Давление на психику, на инстинкты, на саму душу. Он почувствовал, как его собственный, тщательно скрываемый запах омеги попытался вспыхнуть в ответ, слабый и испуганный. Его пальцы непроизвольно вцепились в край ложа. Голова закружилась. Он не мог пошевелиться, парализованный этим внезапным, сокрушительным проявлением силы. Воин смотрел на Телемаха широко раскрытыми глазами, в которых читался шок и животный ужас. Этот тщедушный мальчишка… этот «омега»… Альфа. Настоящий, сильный альфа, подавляющий его волю одним лишь присутствием.       И тут же, так же резко, как и появилось, давление исчезло. Запах альфы испарился, словно его и не было. В комнате снова пахло только кожей, металлом и лёгкой горчинкой полыни. Контраст был настолько оглушительным, что Антиной пошатнулся, едва удерживая равновесие. И прежде чем он успел опомниться, понять, что произошло, Телемах опустился перед ним на колени.       Антиной замер, его мозг отказывался обрабатывать происходящее. Принц. Альфа. На коленях. Перед ним. Это было невозможно, немыслимо, это ломало все законы мира, который он знал. Взгляд Телемаха не отрывался от его лица, холодный, изучающий, полный непоколебимой решимости. Его тонкие, изящные пальцы потянулись к подолу его туники. Антиной инстинктивно дернулся, пытаясь отодвинуться, но его тело не слушалось. Оно было прибито к месту этим взглядом.       Ткань заскользила вверх, обнажая его мускулистые, загорелые, покрытые старыми шрамами бёдра. Телемах не спешил. Его пальцы легли на его кожу, и Антиной вздрогнул от прикосновения. Оно было… тёплым. Почти нежным. Он водил ладонями по рельефным мышцам, словно слепой, изучающий неизвестный материал. Его пальцы скользнули по длинному, белому шраму на внутренней стороне бедра — наследие старой битвы. Антиной сглотнул. Никто никогда не касался его так… с таким любопытством, без отвращения или страха.       Пальцы Телемаха двинулись выше, к поясу. Антиной зажмурился, сердце колотилось где-то в горле. Он чувствовал, как его собственное тело предательски откликается на эти медленные, уверенные прикосновения. Он пытался найти в себе гнев, ярость, чтобы оттолкнуть его, но нашел лишь только ошеломляющую, всепоглощающую слабость. И тогда мужчина почувствовал другое прикосновение. Твёрдое, неопытное, но решительное. Его пальцы обхватили его член, который уже начал наполняться напряжением вопреки его воле. Антиной ахнул, его глаза распахнулись.       Телемах следил за каждым своим действием, почти с ученым интересом. Он двигал рукой, сначала медленно, потом увереннее, как будто вспоминая что-то. И Антиной понял — он учился. Он видел это. Где? Как? Мысли путались, смешиваясь с нарастающей волной позорного, неконтролируемого наслаждения.       А потом Телемах наклонился.       Губы, мягкие и теплые, коснулись его кожи у основания. Антиной задрожал всем телом. Нет. Это уже слишком. Это… Грязно. Мужчина уже открыл рот, но поперхнулся возмущением. Телемах взял член в рот. Неумело, слишком жарко, иногда задевая зубами, но с такой… с такой искренней, фанатичной решимостью, что у Антиноя перехватило дыхание. Он откинул голову назад, упираясь затылком в стену. Его руки, эти сильные, мозолистые руки, которые держали меч и убивали людей, поднялись, чтобы оттолкнуть эту наглую, сводящую с ума голову. Но они не смогли. Они лишь дрожали, зависнув в воздухе, а потом упали на его плечи, не отталкивая, а цепляясь, впиваясь пальцами в ткань его хитона, как утопающий хватаясь за соломинку.       Воин ненавидел это. Ненавидел себя за свою слабость, за то, как его тело предательски отвечает на прикосновения этого мальчишки. Ненавидел Телемаха за то, что он сделал это с ним. За то, что заставил его чувствовать это снова — эту уязвимость, эту потребность.       Но сквозь ненависть пробивалось нечто иное. Огромное, всепоглощающее потрясение. И щемящее, запретное чувство, от которого сжималось горло. Его дыхание стало прерывистым, в груди выл какой-то дикий, запертый зверь. Слезы — слезы ярости, унижения и невыносимого, давно забытого ощущения, что на него смотрят, что его хотят, — выступили на глазах и покатились по жёстким щекам, застревая в щетине. Он был побеждён. Ни силой, ни угрозами. А этой… этой ужасающей, непонятной настойчивостью. Этим голодным, алчным желанием, направленным на него — такого, какой он есть. Без масок.       И воин не мог ничего поделать. Он мог только сидеть, дрожа, и позволять этому тщедушному альфе забирать у него последние остатки контроля, один неловкий, жаркий поцелуй за другим.       Телемах чувствовал, как тело под ним напряглось до предела, слышал сдавленные, хриплые звуки, вырывающиеся из груди Антиноя. Его неумелые, но решительные ласки сделали свое дело. Но ему было мало этого. Ему нужно было больше. Глубже. Владеть им полностью. Его свободная рука, влажная от его же слюны, скользнула ниже, между напряженных мускулистых ягодиц. Антиной дернулся, пытаясь сомкнуть ноги, но Телемах был настойчив. Его палец, тонкий и упругий, нащупал сопротивляющееся, тугое мышечное кольцо. — Нет… — выдохнул Антиной, и в его голосе была уже не ярость, а чистая, животная паника.       Но Телемах проигнорировал его. Приходилось быть грубияном, что он не очень любил. Но им нужно быстро сближаться. Царевич медленно, но неумолимо ввел палец внутрь. Теснота была обжигающей. Антиной застонал, глубоко и безнадёжно, его тело выгнулось, пытаясь одновременно и вытолкнуть вторжение, и вобрать его глубже. Телемах двигал ртом и рукой, не прекращая стимуляции, а его палец внутри искал, нащупывал… И нашёл.       Антиной взвыл. Это был нечеловеческий, сдавленный звук, полный шока и невыносимого наслаждения. Тело мужчины затряслось в мощной судороге. Телемах почувствовал, как член в его рту пульсирует. Он сжал губы плотнее, его палец продолжал давить на тот чувствительный бугорок внутри, и это свело Антиноя с ума. Оргазм был настолько сильным, что у него потемнело в глазах. Это была не просто разрядка. Это было землетрясение, сметающее все барьеры, всю защиту. Рот мужчины открылся в беззвучном крике, его пальцы впились в волосы Телемаха, не отталкивая, а притягивая, удерживая его на месте, пока волны удовольствия накатывали одна за другой, безжалостные и всепоглощающие.              Телемах не отстранился. Он принял всё, каждую каплю. Он глотал, чувствуя горьковатый, незнакомый вкус на языке, не отрывая взгляда от лица Антиноя. Он смотрел, как могучее тело бьётся в конвульсиях удовольствия, как по лицу, искаженному гримасой наслаждения и боли, текут слёзы, как видящий глаз смотрит в никуда. Когда последние спазмы прошли, Телемах медленно отпустил любовника, аккуратно вынул палец. Серые глаза смотрели на могучее тело под ним. Язык демонстративно пробежался по блестящим от слюны губам. Кадык дернулся.       В комнате повисла тишина, нарушаемая только тяжелым, прерывистым дыханием Антиноя. Мужчина выглядел совершенно разбитым, опустошенным, уничтоженным. В его глазах не было ни мысли, ни осознания — только шок и пустота. Телемах медленно поднялся на ноги. Он посмотрел на воина ещё мгновение, а затем наклонился. Его губы, всё ещё влажные, коснулись губ Антиноя в коротком, влажном, почти нежном поцелуе. Клеймя его. Не сказав ни слова, он развернулся и вышел из комнаты, оставив Антиноя лежать в одиночестве, в полном мраке и тишине, с телом, которое больше не принадлежало ему. ***       На следующий день Телемах, как всегда зашёл к матушке. Он привычно подошел к женщине и поцеловал ее руки. Ее лицо, как всегда, олицетворяло собой тихую печаль и любовь, его наполняла радость лишь когда она видела свое сына. Это накладывало на него ответственность, но он не мог отклониться от своих планов. Даже видя тревогу на дне глубоких глаз, хоть губы Царицы и растянулись в улыбке. — Сын мой, — начала она мягко, жестом приглашая его сесть рядом. — То, что произошло вчера… Антиной проявил мужество. И за это я ему благодарна. Но… — она вздохнула, выбирая слова. Женщина не спала, думая обо всем. — Наследнику, будущему Царю, нужна не просто… привязанность. Ему нужна сильная опора. Здоровые наследники. Антиной… он старше тебя. Он… необычен для омеги. И, я уверена, он болен. Он не сможет одарить тебя ребенком.       Она говорила мягко, с любовью, пытаясь донести до него голос разума. Телемах выслушал её, не перебивая. Затем он мягко взял её руки в свои. Его пальцы были тонкими, но хватка была твёрдой. — Матушка, — сказал он тихо, но ясно. — Я ещё не уверен до конца. Мои чувства… они новые и пугающие. Но… — он посмотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде она увидела не ребёнка, а мужчину. — Кажется, это то, что ты чувствуешь к отцу. Та же сила. Та же… неизбежность. Он — моя. А я — его. И это важнее, чем то, как он выглядит или что о нём говорят.       Пенелопа замерла. Она смотрела на сына, и её сердце сжалось от боли и… понимания. Она видела в его глазах ту же одержимость, ту же безусловную преданность, которую она сама хранила все эти годы. Она хотела ругаться, защитить его, но слова застряли в горле. Как она могла спорить с любовью? Царица молча подняла руку и нежно погладила его волосы, затем наклонилась и поцеловала его в лоб. Грустная, понимающая улыбка тронула ее губы. — Ты всё больше похож на него, — прошептала Пенелопа. — На своего отца. Такое же упрямое сердце.       Женщина снова повернулась к окну, к бескрайнему морю, которое разделяло ее и мужа. Она будет волноваться. Будет бояться за него. Но не сможет его остановить. Телемах посидел еще мгновение, затем тихо вышел. Его лицо было серьезным. Ему нужен был совет. Но кого-то более великого. Так он направился в храм. Воздух там был прохладным и пыльным. Парень остановился перед статуей богини, мудрой и беспристрастной. — Госпожа, — тихо произнёс он, глядя в каменные глаза. — Ты покровительствовала моему отцу в его странствиях. Дай же и мне мудрости. Я нашёл того, кто должен быть со мной. Но путь к нему лежит через препятствия и тени. Как мне завоевать не просто его тело, но и его израненное сердце? Как мне стать для него не тираном, а… пристанью?       Он замолчал, ожидая в тишине храма. Ответ пришёл не голосом, а внезапным, ясным ощущением в его собственной груди.  “Сила — не в подавлении. Сила — в понимании. Ты показал ему свою власть. Теперь покажи ему, что за этой властью есть нечто большее.”       Телемах благодарно поклонился и медленно кивнул. План начал обретать форму в его голове. Он знал, что делать дальше.