Омега и воин

      Телемах чувствовал, как под ним оживает мощное тело. Руки Антиноя скользили по его спине, под его испачканной рубашкой, и это прикосновение было твёрдым, уверенным, знающим. Их напряженные члены соприкоснулись, через тонкие туники. От чего по позвоночнику Телемаха пронесся электрический разряд. Мысль пришла мгновенно и настойчиво:  “Сейчас. Он доверился. Он готов. Я могу взять своё.”       Но за мыслью тут же накатила робость. Телемах, такой неопытный, неумелый... Сможет ли он? Сможет ли доставить удовольствие этому могущественному, израненному воину? Не разочарует ли его? Не будет ли это жалко и неуклюже по сравнению с тем, как Антиной владел им?       Его тело инстинктивно потянулось вниз, чтобы перевернуться, уступить привычную, безопасную позицию, где он мог просто принимать и наслаждаться. Но прежде чем он успел это сделать, Антиной заговорил. Его голос был низким, хриплым от недавнего напряжения, но в нём не было ни тени неуверенности. Только тихая, обжигающая искренность. — Телемах... — он приподнялся на локте, заставляя того встретиться с ним взглядом. Его глаз был тёмным и бездонным. — Я... готов. Если ты... если ты захочешь.       Это была робкая просьба, он всем своим видом показывал готовность довериться Царевичу полностью. Отдать ему последний рычажок давления. Это был дар. Единственный и величайший дар, который он мог предложить.        Телемах замер, пораженный. Все его страхи столкнулись с этой оголенной, беззащитной правдой в глазах Антиноя. Этот человек, который всего час назад был готов бороться насмерть  теперь был готов принять его. Всё его существо. Робость отступила, смятенная волной такой нежности и благодарности, от чего перехватило дыхание. Он медленно покачал головой, и на его губах появилась лёгкая, почти застенчивая улыбка. — Я... я тоже немного боюсь, — признался он шёпотом, впервые озвучивая свою неуверенность вслух.       Антиной коротко, хрипло рассмеялся. Его альфа выглядел таким забавным в этот момент. Но это лишь добавляло ему очарования. — Глупость. Ты только что в одиночку расправился с четырьмя вооружёнными придурками. Со мной справишься.       Эти слова, сказанные с такой твёрдой верой, стали для Телемаха лучшим ободрением. Царевич кивнул, больше самому себе, и наклонился, чтобы поймать грубые губы, медленно углубляя поцелуй. Его язык аккуратно заскользил внутри — молчаливое обещание. Его руки дрожали, когда он помогал Антиною снять испачканный хитон. Потом снял свой. Он заставил себя двигаться медленно, внимательно, изучая реакцию омеги на каждое прикосновение. Он покрыл маслом свои пальцы, и на этот раз его прикосновения были не к себе, а к Антиною. Он готовил его с такой тщательностью, с такой концентрацией, словно от этого зависели их жизни. Побывав в нижней позиции Царевич знал куда надавить чтобы было приятнее, что сделать чтобы не было больно. Воин лежал с закрытыми глазами, стараясь полностью расслабиться. Он был в роли омеги будто в другой жизни. Было непривычно, странно, даже немного страшно. Он не знал куда деть свои большие и несуразные руки, то сжимая шкуры, то гладя юного альфу. Для потрепанного жизнью омеги, так доверять… Он был готов к любым последствиям.       Когда Телемах, наконец, вошёл в него, он замер, чувствуя невероятную тесноту и жар. Он боялся пошевелиться. Возбужденный член так сжали, что парень молился всем богам, чтобы не кончить раньше времени. Царевич чувствовал как горят щеки, шея. — Всё хорошо, — прошептал Антиной, его голос был приглушенным. — Я не сломаюсь. “Кажется сломаюсь я!”       Аккуратные, аристократические руки сжали напряженные тренированные бедра и Телемах начал двигаться. Неуверенно, сначала робко, постоянно проверяя выражение лица омеги. Но с каждым движением его уверенность росла, вместе с наслаждением. Антиной не лежал пассивно — он отвечал ему, встречал его движения, его тихие, сдавленные стоны сводили юношу с ума. Это было не так, как с ним. Это было медленнее, глубже, более осознанно. Это было не про яростное обладание, а про соединение. Про дарение и принятие. Телемах наконец, нашел свой ритм. Бедра сталкивались в привычном пошлом звуке. Потная кожа была соленой на вкус, но это не останавливало Телемаха. Он размашисто вылизывал пахучую шею. Ему нужно было больше. Горьковатый, дымный запах оседал на языке. Желание поставить метку, на эту великолепную и сильную шею нарастало. Но Телемах умел себя контролировать, и лишь осыпал железу чувственными поцелуями и чуть посасывал. — Моя… моя омега. Моя.       И для Антиноя эти слова, сказанные в такой момент, стали сильнее любого укуса. Они сломали последнюю преграду. Его оргазм было тихим, глубоким, больше эмоциональным, чем физическим, и он вырвал из его груди тихий, сдавленный стон, больше похожий на урчание. Телемах кончил следом за ним, его собственное тело содрогнулось в немом крике, и он рухнул на любимого. Под руками было большое, сильное тело, что обмякло от оргазма и полностью отдалось на милость альфе. Он лежал, прислушиваясь к его бешено колотящемуся сердцу, и знал, что его страх был напрасным. Он не должен был быть идеальным альфой. Он должен был быть просто собой — хрупким, но хитрым. И для Антиноя этого было более чем достаточно. ***       Комната Телемаха была меньше, уютнее, чем покои Антиноя. Она пахла воском, старыми свитками и лёгким, едва уловимым ароматом самого принца — чистым, сладким, больше подходящий для омеги. Здесь, в этих стенах, Антиной чувствовал себя иначе. Не грозным воином, не самозванцем-альфой, а просто… собой. И это “собой” всё чаще смущало его. Воин лежал на спине на простом, но мягком ложе Телемаха, его мощное, иссечённое шрамами тело казалось слишком большим, слишком грубым для этого изящного пространства. Телемах, гибкий и неутомимый, двигался над ним, его тонкие, но сильные руки опирались на мощную грудь Антиноя. Он знал каждую реакцию его тела, каждую точку, каждую мышцу, которая напрягалась от наслаждения. Он довёл его до края уже дважды, и сейчас, медленно и глубоко двигаясь, вёл его к третьему.       Антиной зажмурился, его пальцы впились в простыни, сдерживая крик. Его тело было покрыто легким потом, сердце бешено колотилось. Твердый член попадал по чувствительному месту. Создавая влажные, постыдные звуки. Альфа покусывал его соски, крутил их и медленно подводил к оргазму. Аристократические пальцы чувствительно скользили по шрамам, чуть царапая, отчего по телу проносились разряды тока. Антиной нетерпеливо зашипел, встречаясь с расширенными зрачками любимого. На него никто и никогда так не смотрел. Даже в лучшие годы, даже тот… Но не успела мысль оформиться, как Царевич сильно толкнулся и наполнил сжавшуюся дырочку горячей спермой. Они почти одновременно рухнули в оргазм. Когда волна наконец отступила, оставив после себя приятную истому, он тяжело дышал, не в силах пошевелиться.       Телемах мягко опустился на него, прижимаясь щекой к горячей, влажной коже. Он чувствовал, как под ним напряглись мускулы, когда он вышел из жаркой дырочки. — Скоро… — прошептал Антиной, его голос был хриплым и невероятно смущенным. Он отвел взгляд в сторону. — Через несколько дней, наверное. Течка.       Он произнес это почти с жалким извинением. Как признание в некоем своем недостатке. Всё в нём в такие моменты казалось ему неправильным: его возраст, его шрамы, его грубое лицо, его огромные, мозолистые руки на тонкой талии Телемаха. Он был создан для битв и тяжелого труда, а не для того, чтобы лежать в покоях принца и принимать его ласки. Он видел, какими должны быть омеги — нежными, хрупкими, гладкими. Не такими, как он. Телемах приподнялся и мягко, но настойчиво повернул его лицо к себе.  — И что? — спросил он просто.  — Я… я буду невыносимым. Слабый. Противный. Буду пахнуть… — Антиной замолчал, не в силах продолжать. — Ты будешь пахнуть собой, — твердо сказал Телемах. Он провёл пальцами по глубокому шраму на его плече. — И я люблю твой запах. — Его пальцы скользнули по шраму на груди. — И твои шрамы. — Он наклонился и поцеловал шрам пересекающий слепой глаз. — И твоё лицо. — Затем он положил ладонь на его бицепс, играющий мощными мускулами. — И твою силу. Я люблю тебя, Антиной. Таким, какой ты есть. Моего сильного, моего прекрасного омегу.       От этих слов, сказанных с такой непоколебимой уверенностью, у Антиноя перехватило дыхание. Что-то в нем сжалось и разомкнулось одновременно. Глаза наполнились влагой, которую он отчаянно пытался сдержать. Он закрыл глаза и глубоко вздохнул, собираясь с духом. Доверие, рожденное в той кровавой ночи, теперь требовало выхода. — Мой отец, — начал он тихо, голос его дрогнул. — Он… считал меня неудачей. Слишком высоким, слишком своенравным для омеги. Продал меня… как скот. За десяток голов и два мешка зерна.       Телемах замер, слушая, его лицо стало серьёзным. Он не перебивал, только его рука легла на грудь Антиноя, чувствуя учащенное сердцебиение. Его сильнейший воин решил открыть свое сердце. И юноша знал, что история будет трудной. — Муж… сначала был не так плох. А я… я был рад. — Голос Антиноя сорвался на шепоте. — Когда узнал, что беременен. Глупо, да? Думал, может быть…  может всё наладится. Но он… он напился. Сказал, что ребёнок не от него. Что я… что я шлюха. — Он замолчал, глотая ком в горле. — Избил. Так, что я… я потерял всё. Через месяц он должен был родиться. А врачи сказали, что я… что я никогда…       Он не смог договорить. Слёзы, которые он сдерживал всё это время, покатились по его вискам и застряли в седине у висков. Он не рыдал. Он просто плакал тихо и безнадежно, впервые за долгие годы позволяя кому-то видеть свою боль. Телемах не говорил ничего. Он просто обнял его, прижался к нему всем телом, позволяя тому плакать в его плечо. Его собственное сердце разрывалось от ярости и сострадания. Когда слезы утихли, Антиной вытер лицо тыльной стороной ладони и посмотрел на Телемаха. Его взгляд был чистым и печальным.  —Я всегда буду твоим, волчонок. До последнего моего вздоха. Но… — он потянулся и тронул его щёку. — Тебе нужна будет настоящая омега. Молодая. Здоровая. Та, что сможет подарить тебе наследников. Я… я никогда не смогу дать тебе этого.       Он произнёс это не трагически, а как факт. Горький, но непреложный. Телемах посмотрел на него, и в его глазах не было ни сомнения, ни сожаления. Только твердая, как скала, уверенность.  —Ты — моя истинная омега, — сказал он. — А наследников… мы найдём. Усыновим сироту войны. Или назначим самого достойного. Или как-то ещё. Я — твой альфа. А ты — мой омега. И это — единственное, что имеет значение. Всё остальное — просто детали. Он поцеловал воина чуть укусив за губу, чтобы тот прекратил думать глупости. Серые глаза блеснули сталью. У них будет прекрасное будущее! Только они и может какой-нибудь карапуз, которого Антиной будет учить его драться, а Телемах хитрить.       Пока юный альфа предавался грезам о светлом будущем. Антиной, впервые за долгие-долгие годы, позволил себе тоже помечтать. Хоть и понимал что эти мечты слишком детские и никогда не сбудутся. ***       Воздух в пиршественном зале был густым и тяжёлым. Антиной, играя свою роль, гремел голосом, обращаясь к пьяной толпе женихов:  — Скоро вернется этот щенок, Телемах! И мы с ним хорошо позабавимся! Покажем, как принимают настоящие мужчины юных омег, которые мнят себя наследниками! А потом… потом решим, кто из нас самый достойный занять это тёплое местечко и саму царицу!       Грязный хохот наполнил зал. Антиной внутренне корчился от каждой произнесенной мерзости, но его единственный глаз зорко сканировал толпу, высчитывая силы противника, готовясь к завтрашней схватке, которую они спланировали с Телемахом. Он не видел старого нищего, крадущегося вдоль стены. Все его внимание было на женихах. Но он увидел Телемаха. Принц стоял в тени у колонны, и его лицо было искажено ужасом. Взгляд его был прикован не к нему, Антиною, а к чему-то в глубине зала. Антиной почувствовал ледяной укол тревоги. Что-то было не так. Его инстинкты воина закричали об опасности. Он видел, как Телемах резко дернулся с места и бросился вперёд. Сердце Антиноя упало. Нет! Не сейчас! Что он делает?!       Телемах набросился на какого-то старого нищего, который стоял с луком Пенелопы в руках, уже натянутым и нацеленным прямо в него, Антиноя. Лук был направлен в его горло.       Вся кровь отлила от лица Антиноя. Убийца. Кто-то подосланный, чтобы устранить его первым. И его волчонок, его безумный, храбрый волчонок, бросался на него, чтобы защитить! Ярость, дикая и слепая, захлестнула Антиноя. Он рванулся вперёд, чтобы разорвать этого нищего на части, чтобы защитить Телемаха. Его рука уже потянулась за мечом. Но он замер на полпути.       Он увидел, как Телемах, вцепившись в руку нищего, что-то яростно и беззвучно шептал ему, прямо в лицо. Было нечто странное: от фигуры Телемаха начал исходить легкий, едва заметный ореол сияния, словно лунный свет концентрировался только на нём. И старый нищий... не отшвырнул его. Замер. Его свирепое, яростное лицо стало меняться. Гнев сменился шоком, недоверием, а затем... узнаванием.       Антиной застыл с сжатым кулаком на рукояти меча. Его мозг лихорадочно работал. Узнавание. Телемах знал этого убийцу. И этот убийца узнавал его. Что-то щелкнуло в сознании Антиноя. Старый нищий. Лук. Невероятная сила, с которой Телемах, хрупкий на вид, боролся с ним на равных... и сияние... “Одиссей.”        Имя пронеслось в его голове как удар грома. Это был Одиссей!       И план Телемаха, который вот-вот рухнул бы из-за непредвиденного возвращения Царя, пронесся в его голове. Если он сейчас бросится на помощь, всё раскроется. Женихи поймут, что он не с ними. Вся их тщательно построенная ловушка рухнет. Они потеряют элемент неожиданности. Мускулы на его челюсти вздулись от напряжения. Каждая клетка его тела рвалась в бой, чтобы защитить своего альфу. Но разум, закаленный годами обмана, приказал ему остаться на месте. Это была самая трудная роль в его жизни. Он сделал вид, что просто встал с места от возмущения, и громко засмеялся.       Царевич, всё так же тихо и яростно шепча, объяснял что-то отцу. Гнев на лице Одиссея сменяется недоверием, изумлением, а затем — холодной, расчетливой ясностью. Царь медленно, очень медленно опустил лук. Его глаза встретились с взглядом Антиноя через всю залу. Женихи, тем временем, ничего не заметили. Они приняли смех Антиноя за одобрение чьего-то выкрика. Зал наполнился хохотом толпы.       Телемах, бледный, но собранный, отпустил руку отца и сделал шаг назад. Его план висел на волоске, но он ещё не рухнул. Одиссей был здесь. И чуть не убил его любимого! Их не заметили и можно было спокойно выбраться и обсудить как продолжить план по выманиванию женихов в ловушку. Чуть трясущиеся руки опустились и Телемах уже почти развернулся, как прозвучал свист. Свист стрелы.       Взгляд Одиссея, встретившийся со взглядом Антиноя, длился всего мгновение. Доверить сына этому человеку, пусть даже по его же словам — союзнику? Наверняка его мальчика обманули и совратили. Одиссей не мог поверить, что этот шакал был честен. Не сейчас. Слишком велики были ставки. Его решение созрело мгновенно, холодное и безжалостное, как удар стали. Это будет его проверка. Проверка на прочность. И для этого человека, и для слов его сына. Его движения были обманчиво плавными. Он будто совсем опустил лук, его плечи расслабились. И в этот миг Одиссей двинулся.       Это было слишком быстро для человеческого глаза. Тетива взвыла, и стрела, с глухим, влажным звуком впилась Антиною в плечо, чуть ниже ключицы. Удар был сокрушительным, отбрасывающим его назад. Он рухнул на пол с коротким, сдавленным выдохом, больше похожим на хрип. Алая кровь мгновенно залила его тунику. В зале на секунду воцарилась оглушительная тишина, а затем взорвалась криками ужаса и ярости. Но Одиссею было уже не до них. Его меч, словно появившийся из ниоткуда, уже свистел в воздухе, находя первую жертву.       Телемах застыл на месте, его собственное сердце остановилось. Он видел, как падает его омега, видел растущее кровавое пятно. Мир сузился до этой одной точки. Он мог лишь заторможенно наблюдать. Его отец был подобен богу войны. Он двигался с ужасающей, невозможной скоростью и лёгкостью. Меч в его руках пел песню смерти. Женихи, опьяневшие и застигнутые врасплох, не могли оказать никакого сопротивления. Это была не битва. Это был убой.       И пока зал погружался в хаос и резню, Телемах, дрожа от ужаса и адреналина, увидел свой шанс. Антиной лежал неподвижно, но его грудь поднималась и опускалась — часто, прерывисто, но он дышал! Оттолкнувшись от колонны, Телемах, пригнувшись, рванулся через зал, петляя между сражающимися, не обращая внимания на летящие брызги крови и крики агонии. Он упал на колени рядом с Антиноем. — Держись, держись, пожалуйста, — он бормотал, зажимая ладонью рану на его плече. Кровь сочилась сквозь его пальцы, горячая и липкая. Антиной стонал, его глаза были расфокусированные, сознание уплывало.       Силы у Телемаха было мало, но ярость и отчаяние придали ему нечеловеческую мощь. Он впился пальцами в одежду Антиноя, закинул его тяжелое, обмякшее тело себе на плечи и, спотыкаясь, потащил его из зала смерти, в боковой коридор, ведущий в заброшенную часть дворца. Он не видел, как Одиссей, одним взмахом меча обезглавливая очередного жениха, на мгновение встретился с ним взглядом. В глазах отца мелькнуло что-то. Но юноше было некогда присматриваться.       Запихнув Антиноя в маленькую кладовую для утвари, Телемах завалил дверь. Он дрожащими руками пытался остановить кровь, срывая с себя куски ткани. Слезы текли по его лицу, смешиваясь с кровью и потом. — Держись, — он снова и снова шептал в его ухо, целуя в висок, в щеку, в губы. — Я с тобой. Я не оставлю тебя. Ты выживешь. Ты должен.       А из пиршественного зала доносились последние, затихающие крики и торжествующий, яростный крик его отца. Одиссей возвращал себе свой дом. А Телемах в это время в темноте кладовки сражался за свой. ***       В душной темноте кладовки время потеряло смысл. Телемах, не обращая внимания на собственную дрожь и запачканную кровью одежду, давил на рану Антиноя, бормоча заклинания-уговоры, мольбы и обещания. Он не молился богам — он приказывал им, требуя, умоляя, проклиная. Его слёзы капали на бледное, неподвижное лицо омеги. И чудо случилось. Кровотечение постепенно начало слабеть. Дыхание Антиноя из хриплого и прерывистого стало более глубоким, хоть и всё ещё болезненным. Его видящий глаз медленно приоткрылся, затуманенный болью и непониманием. — Во... лчо... нок... — просипел он, едва шевеля губами.       Этот хриплый шепот стал для Телемаха лучшей песней. Он беззвучно зарыдал от облегчения и впервые осмелился обнять его, осторожно прижимаясь к его не поврежденному плечу.  — Я здесь, я здесь, всё хорошо, — он повторял это снова и снова, как мантру.       Когда он убедился, что Антиной не умрёт в следующую минуту, его облегчение сменилось леденящей яростью. Быстро оглядевшись вокруг, Царевич, нашел кувшин. Напоив своего омегу вином, он аккуратно вынул стрелу и замотал рану тканью. Казалось кто-то из богов помогал ему. И его любимый перестал истекать кровью.       Парень закинул крепкую руку себе на плечо и вышел из кладовки. Его лицо было бледным, но решительным. Он вёл за собой шатающегося, но живого Антиноя, поддерживая его.       Они вышли в тихий, опустошенный зал. Резня закончилась. Воздух был густым и сладковатым от запаха крови. Посреди зала, среди тел и опрокинутой утвари, стояли Одиссей и Пенелопа. Они обнялись, их лица были усталыми, но сияющими от счастья воссоединения. Они были островком любви в море смерти.       Их идиллию нарушил тихий, но четкий голос Царевича.  — Отец.       Одиссей и Пенелопа обернулись. Царь увидел своего сына — хрупкого, испачканного кровью, с глазами, полными недетской ярости. И за ним — того самого воина, бледного как смерть, с взглядом, полным молчаливой преданности его сыну. — Сын мой, — начал Одиссей, но Телемах его перебил. Его голос зазвучал громче, в нём зазвенела сталь. — Ты стрелял в него! — Телемах сделал шаг вперёд, его тонкая фигура казалась вдруг больше. Он не кричал. Его слова были холодными и острыми, как лезвие. — Я сказал тебе! Я сказал, что он мой! Что он на нашей стороне! Что это был наш план! А ты всё равно стрелял!       Одиссей нахмурился, его собственное упрямство вскипело в ответ.  — Он угрожал тебе! Я слышал! Я не мог рисковать! Я должен был быть уверен! — Уверен?! — Телемах рассмеялся, коротко и горько. — Ты чуть не убил единственного человека во всём этом проклятом дворце, кто защищал меня и мать! Кто рисковал собой каждый день! Ты думаешь, я выжил здесь благодаря своей силе? — Он с силой ткнул себя в грудь. — Я выжил благодаря уму! Благодаря хитрости! И он — моя сила! Он — мой омега! И если ты еще раз поднимешь на него руку, я найду способ сделать так, чтобы ты об этом пожалел. Альфа я или нет, но я твой наследник! И я научен бороться не только мечом!       Зал замер. Даже Антиной, стоящий за спиной Царевича, смотрел на Телемаха с открытым ртом, пораженный этой яростью и силой, исходящей от его обычно спокойного альфы. Одиссей смотрел на сына, и постепенно его гнев сменился изумлением, а затем — медленным, понимающим уважением. Он видел перед собой не мальчика, а мужчину. Мужчину, который прошёл через ад и выковал себя в нём. Мужчину, готового защищать свое любой ценой. Одиссей опустил голову. Он сделал шаг вперёд и положил руку на плечо Телемаха.  — Прости, сын. Я... столько лет я мечтал о этом моменте. Столько лет я держал в себе ярость. Она ослепила меня. Я был не прав.              Затем он перевёл взгляд на Антиноя. Его взгляд был оценивающим, недоверчивым.  —Он... не похож на омегу, — констатировал он, и в его голосе прозвучало легкое недоумение. — А я не похож на альфу, — парировал Телемах, не опуская глаз. — Но это то, что у нас есть.       Тут вмешалась Пенелопа. Она мягко подошла к ним, её мудрый взгляд скользнул по лицу сына, по раненому воину, по смущённому мужу. — Довольно, — сказала она мягко, но твёрдо. — В этом зале сегодня пролилось достаточно крови. — Она повернулась к Антиною. — Ты защищал моего сына, когда нас не было рядом. За это я буду вечно благодарна. Добро пожаловать в наш дом. В нашу... семью.       Она протянула руку, предлагая поддержку Антиною. Тот, всё ещё шокированный, колебался, но затем кивнул, с трудом выпрямившись. Его взгляд встретился с взглядом Одиссея. В нём не было больше злости и отвращения. Лишь неизбежное принятие.       Одиссей тяжко вздохнул, разводя руками.  — Ладно. Странная пара. Но, кто я такой чтобы осуждать любовь. — Он мотнул головой в сторону внутренних покоев. — Пойдём. Перевяжем тебе рану. А потом... потом нужно будет многое обсудить.       И эта странная семья — царь-скиталец, его мудрая царица, их хитрый сын-альфа и его могучий омега-воин — двинулась прочь из зала смерти, оставляя позади прошлое и с опаской глядя в будущее. ***       Служанки, полощущие бельё у фонтана, как всегда, сплетничали. Их голоса, тихие и звонкие, смешивались с журчанием воды.  —...а я говорю, всё равно странно. Наследник — и такой... ну, хрупкий. И до сих пор нет ребенка у наследника! Может, он и правда омега? Просто скрывает?  — Глупости! Видела бы ты, как он на совете смотрит на этих старейшин — те сразу замолкают. Не альфа? Ещё какой! Просто... не такой, как все.  — Ну и где же дети? Его омеге уже за... сколько ему? А принц расцветает! Все омеги двора с ума сходят по нему, а он только на своего старого воина смотрит...       Их голоса затихали в густой листве сада, который, наконец, вернул себе былое величие. Под раскидистой оливой, вдали от чужих глаз, сидел Антиной. Он не слушал сплетен. Он их знал наизусть. В его руках был изящный кинжал — тот самый, подарок Телемаха. Он задумчиво водил пальцем по лезвию, не чувствуя боли.       В его волосах прибавилось седины, шрамы на теле не исчезли, а лишь стали глубже. Он был всё таким же могучим, но в его осанке появилась усталая грусть. Его план, отвратительный и мучительный, был почти готов. Телемах отсутствовал уже несколько недель — уехал по каким-то таинственным, важным делам, о которых не сказал. Антиной видел в этом знак. “Пора,” — думал он, сжимая рукоять кинжала.        Он расцветает. Ему нужна не старая, изувеченная омега, а молодая, красивая, которая подарит ему детей, наследников, будущее. Его сердце сжималось от боли, но в нем была и странная, горькая решимость. Он уйдёт. Не навсегда. Он вернется, когда у Телемаха будет семья. И тогда он станет его тенью, его стражем. Будет защищать его и его детей до своего последнего вздоха. Это будет его искупление и его последний дар любимому. Он уже мысленно собирал вещи, когда из-за раскидистых кустов роз послышались знакомые, лёгкие шаги. Сердце Антиноя ёкнуло.       Он вернулся.       Из-за зелени вышел Телемах. Солнце играло в его темных волосах, окутывая его силуэт золотистым сиянием. Он повзрослел, вытянулся, его юношеская хрупкость сменилась изящной, уверенной грацией. Мужчина был прекрасен. И на его лице сияла такая радость, что Антиной на мгновение забыл о своей боли. И только потом он заметил то, что Телемах бережно держал на руках. Завёрнутый в мягкие, дорогие ткани, спал младенец. Крошечный, с пухлыми щечками и темным пушком на голове. Царевич подошел и молча опустился на колени перед ошеломленным воином. Он не говорил ничего, просто смотрел на него сияющими глазами, позволяя тому рассмотреть ребёнка.       И Антиной увидел. Увидел в чертах маленького личика… себя. Свой разрез глаз. И — Телемаха. Его линию губ, его форму бровей. Это был ребёнок, в котором причудливо и идеально слились они оба. — Антиной, — тихо сказал Телемах, и его голос дрожал от счастья. — Познакомься. Это наш сын.       Он бережно протянул ребёнка ошеломлённому омеге. Антиной, дрожащими руками, принял его, прижал к своей широкой груди. Малыш сморщился во сне и устроился удобнее. — Как... — голос Антиноя сорвался на шепот. Он не мог оторвать глаз от маленького личика. — Афина и Афродита, — так же тихо ответил Телемах, кладя руку на его плечо. — Они… они любят меня. Мне пришлось кое-что для них сделать, совершить небольшой подвиг. А они в ответ… они подарили нам это чудо. Он наш, Антиной. Из нашей плоти и крови. Наш наследник.       Слёзы, которые Антиной сдерживал долгие годы, наконец хлынули безудержно. Они текли по его жёстким, укрытым шрамами щекам и капали на мягкие пеленки. Он не пытался их сдержать. Он прижимал к себе сына. Своего сына. Их с Телемахом будущее. Все его дурацкие, самоотверженные планы о уходе рассыпались в прах. Ему некуда было уходить. Его дом был здесь. Его семья была здесь.       Телемах обнял их обоих — своего большого, плачущего омегу и их крошечного сына. Он прижался лбом к виску Антиноя.  — Я же говорил, что мы что-нибудь придумаем, — прошептал он.       И они сидели так в тени оливы — странная пара: хрупкий, сияющий альфа и его могучий, седеющий омега, держащий на руках их чудо. А вокруг них цвел сад, и ветер доносил лишь шелест листьев и счастливый лепет их будущего.