Сокрытое в листве

Бабочка возвращается без ответа. Нет, капитан, конечно, не обязан отвечать, ничего экстренного же нет, просто текущие дела. Изуру смотрит на нее, застывшую на столе, и складывает руки в простом кидо, даже кисть из пальцев не выпускает. А потом наблюдает, как бабочка обращается в прах. Секунду она еще выглядит живой, а затем рассеивается, становится частью мира, что ее породил. – Ну и что тут у нас такого срочного? – капитан всегда внезапный, как порыв ветра. Изуру вскакивает и сминает листок перед собой. И тут же жалеет. Если бы просто спокойно сидел, капитан бы и не взглянул, а теперь... – Ну-ка? Что это там такого тайного? Не покажешь капитану? Изуру отрицательно мотает головой, ответить «нет» кажется очень грубым. – Какой таинственный, – капитан Ичимару подходит, улыбается Изуру, будто нет ничего приятнее его лица, и ловко дергает за край листа. Бумага трещит, половина остается у капитана, вторая – у Изуру. Осенний ветер... Я – тупой клинок, Ты – ... – «Ты»...? – повторяет Ичимару. – «Ты» что? Что там дальше, Изуру? – .... – не точишь... – упавшим голосом произносит Изуру и отчаянно краснеет. – Не точу? – Ичимару беззвучно смеется, видно, как подрагивают плечи. – И как же нужно тебя точить, Изуру? – Вы неправильно... Это просто... из «Сокрытого в листве»*... цитата про бусидо... Я прочитал и... – Очень интересно! – подбадривает Ичимару. – Такой ты у меня поэт. И что же там сокрыто, в твоей листве, что даже меч тупеет? – Я совсем не... – Да-да, Изуру, ты совсем не, я все неверно понял, – повторяет капитан, не дожидаясь, пока у Изуру родится продолжение. Изуру и сам бы не стал ждать, Изуру даже благодарен, что капитан избавляет его от позорного молчания. Невозможный он, капитан Ичимару, невозможный, такой смелый, свободный, как молитва. Когда ты можешь попросить чего угодно, никто не узнает, как это звучит в твоем сердце. – Ну, сейчас у меня есть время. Придется поточить, да? А то стыдно как-то, лейтенант и с неточеным мечом. Повернись, пожалуйста. Чем вежливее капитан просит, тем больше у Изуру ощущение, что это прямой приказ. Наверное, он просто придумывает его себе, чтобы не оставалось выбора. Впрочем, капитан Ичимару снова не ждет, поворачивает Изуру сам, больно сдавив плечи. Обхватывает сзади – Изуру кажется, от него веет одновременно холодом и жаром, как от стали, что опустили в ледяную воду, – разводит в стороны косодэ, развязывает оби, хакама, фундоси, все сразу, все одновременно. Изуру задыхается и замирает. Вот бы сейчас простое кидо, чтобы распасться на духовные частицы и не думать. Но Изуру думает. О том, что капитан может все, но в это «все» никогда не входил сам Изуру. Ну, в таком смысле не входил. Потому что вообще-то капитан Ичимару выше плотского, потому что даже если бы он хотел, Изуру не был бы той веткой сакуры, что он сорвет. Его ветка сакуры в другом отряде, заливисто смеется и умеет из любого вечера сделать праздник. А он, Изуру, что умеет он? Быть удобным? Писать идеальные отчеты? Позволять капита... Изуру давит шумный вдох. – Если ты против, Изуру, сейчас самое время об этом сказать, – предупреждает Ичимару. Изуру молчит, конечно. Чего не молчать, когда ты глупый лейтенант, а капитан уже знает ответ, он прямо у него в руке. – Вижу, ты не возражаешь, – какой-то новый, ласковый тон, от него становится не по себе. – Обопрись-ка о стол, будь так добр. Изуру падает на руки, невпопад, неудачно, чернильница опрокидывается, и на белоснежных листах расцветает черная клякса. Ичимару, кажется, снова смеется, Изуру чувствует спиной, как подрагивает его тело. – Ну, что же ты так, – комментирует Ичимару. – Ты очень напряжен, Изуру, не так все страшно, – Изуру кажется, он падает в бесконечный колодец. Ну, что же он так... – Разве ты не этого хотел? – Прошу вас... – произносит Изуру. Он и сам не знает, что дальше. Просто если прямо сейчас капитан не... – М? О чем? – переспрашивает Ичимару. В голове Изуру пустота заброшенного храма. – Может, об этом? – на этот раз Изуру сдержаться не может, потому что пальцы Ичимару без всякого предупреждения скользят между ягодиц и упираются в дырку, и кожа немедленно немеет. Это же... это же его обезболивающая мазь для ран, он всегда носит ее с собой, когда капитан успе... Изуру сдавленно стонет и нагибается ниже, потому что пальцы сразу же заменяет член и давит, так что молчать невыносимо. – Тшш, – Ичимару подхватывает его поперек груди, не давая упасть на стол, – пристало ли самураю так стонать? – и еще, чуть мягче, – Сейчас пройдет. И правда проходит, Изуру тяжело дышит и больше не издает ни звука, смотрит на чернильный цветок под собой, тот качается от ветра все сильнее и сильнее, пока Изуру не перестает различать его очертания. – Приподнимись, Изуру, и расставь ноги пошире, – просит Ичимару, и от этой просьбы у Изуру что-то ломается, руки подгибаются – кажется, капитан, больше не держит, но когда он его отпустил? – Изуру падает грудью на чернильное пятно, Изуру поднимается на носочки, Изуру расставляет ноги, чтобы капитану было удобно. Стол недостаточно тяжелый, все время ездит туда-сюда, Изуру чувствует щекой, как он вибрирует от движения. И член капитана тоже чувствует. И еще чувствует себя бабочкой, что насаживают и насаживают на иглу. – Давай сам, мне не дотянуться,  – говорит капитан сбивчиво, и Изуру понимает, что он, что капитан Ичимару... тоже близко, что ему сложно сдерживаться, что он хочет подождать Изуру, чтобы они вместе... Совсем он не умеет думать такие мысли. Зато умеет послушно выполнять все, что капитан попросит. Изуру тянется рукой к своему члену и сжимает. Больше ничего и не надо, капитан сам ритмично вталкивает его в ладонь. Изуру начинает стонать и сам закрывает себе рот другой рукой. Кажется, на капитана Ичимару это тоже действует. Он ускоряется, и ритм теперь неровный, и пальцы на бедрах Изуру сжимаются без всякой жалости, и толчки грубее. Изуру отчаянно стонет себе в руку, и чувствует, как внутри становится горячо, как капитан Ичимару дрожит всем телом, как сам он дрожит ничуть не меньше. Последнее, что он слышит перед тем, как кончает сам: Давай, Изуру. И этот голос, на грани стона, совсем не похожий на то, что Изуру когда-либо знал о капитане Ичимару, разрезает последнюю нить, на которой висит его, Изуру, жизнь. Колодец кончился, вот и дно. Изуру лихорадочно двигает рукой, пока сквозь пальцы на пол не срывается несколько капель. Много позже, по ощущениям – через несколько столетий, тот же голос призывает его обратно в мир, пора поднять голову и взглянуть в лицо действительности. – Вот это жертва каллиграфии, – Ичимару сидит в кресле, перебросив колени через подлокотник, черт знает как сидит, спокойный, благодушный, в совершенно опрятном виде. Изуру машинально пытается стереть тушь со щеки и волос – он чувствовал, как она пропитывает пряди, пока лежал на пятне, – смотрит на себя вниз. Все тело, белые отвороты косодэ, рукава, даже член, который он держал рукой, в хаотичных черных разводах. И стол... и пол под столом... – Я... уберу сейчас... – Изуру подхватывает хакама и запахивает косодэ, пытаясь прикрыться. – Ничего, – Ичимару улыбается. – Сокроем в листве.   *Изуру художественно переиначил в хокку цитату из «Хагакурэ» («Сокрытое в листве») – самурайского трактата XVIII века о пути воина: «Если самурай, выбравший юношу, не научит его хотя бы одному искусству — он недостоин звания воина. Но если юноша не стремится учиться — он недостоин внимания».