Монополия

За окном дома шел густой, ленивый снег, заворачивая мир в белое, звукоизолирующее одеяло. Внутри же царил уютный, теплый хаос. В гостиной, на огромном персидском ковре, перед пылающим камином была развернута настоящая битва. Карта «Монополии» пестрела домиками и отелями. Фишки Никки выбрал себе гоночный автомобиль, Эрик собачку, стояли на «Бродвее» и «Парк-Плейс», которые были застроены многоэтажными гостиницами и принадлежали Эрику. — Семьсот пятьдесят долларов, — с невозмутимым торжеством в голосе объявил он, постукивая ногтем по карточке владения. Никки сгорбился над своей скромной стопкой денег. Его империя, состоявшая в основном из оранжевой группы («Теннесси-авеню», «Сент-Джеймс-плейс»), выглядела жалко на фоне монополии Эрика на темно-синие элитные участки. — Это грабеж средь бела дня, — проворчал он, пересчитывая купюры. — У меня нет семисот пятидесяти. — Правила есть правила, — пропел Эрик, подпирая подбородок ладонями и сияя от удовольствия. — Можешь заложить свою собственность. Никки с ненавистью посмотрел на свои «владения». Заложить их, значит подписать себе смертный приговор. Он уже почти проиграл, и оба это понимали. Он откинулся на спинку дивана, на котором сидел, и вздохнул, глядя на его сияющее, хитрющее личико. Искра в его глазах, та самая, что свела его с ума еще в юности, плясала и веселилась. — У меня есть другая идея, — сказал Никки, и в его голосе появилась знакомая Эрику бархатистая, опасная нотка. — Оплата натурой. Эрик фыркнул: —Никки, я не приму твою машину. У меня своя есть. — Я не о машине, — Никки медленно поднялся с ковра и подошел к нему. Он опустился перед ним на колени, взяв его руки в свои. — Я предлагаю услугу. Любая твоя прихоть. В течение двух часов. Возвращаемся в 18 век, снова прислуживаю белым. — Без возражений, без сарказма. Эрик поднял бровь. Идея явно была ему интересна. Они играли в такие игры раньше — ставки, пари, легкое подчинение и доминирование, что лишь разжигало страсть между ними. Но сейчас, спустя годы брака, это звучало по-новому, сладко и интригующе. — Любая прихоть? — переспросил он, притворяясь строгим. — А если я захочу, чтобы ты нарядился в костюм кролика и станцевал канкан перед окнами соседей? — Без проблем, — без колебаний ответил Никки, прижимая его ладонь к своей щеке. Его взгляд был серьезным, но в уголках губ таилась улыбка. — Но, полагаю, у тебя найдутся идеи получше. Его строгость растаяла, уступив место нежности. Он знал, что Никки ненавидел проигрывать, особенно ему. Но он всегда умел превращать поражение в новую увлекательную игру для них обоих. — Ладно, — согласился он, проводя пальцами по его волосам. — Считай, что твой долг погашен. Сейчас же иди и сделай мне какао с зефирками. — Слушаюсь и повинуюсь, — Никки наклонился и саркастично коснулся губами его пальцев. Он ушел на кухню, а Эрик остался сидеть у камина, слушая, как он гремит посудой. Они были вместе так долго, что стали частями друг друга. Они пережили скандалы, интриги, попытки разлучить их, строили бизнес-империю. И за всеми этими годами страсть не утихла. Она просто видоизменилась. Из бушующего пламени она превратилась в ровное, глубокое тепло, которое грело изнутри, в абсолютную уверенность в другом человеке. Никки вернулся с двумя кружками, увенчанными шапкой взбитых сливок и розовым зефиром. Он подал одну Эрику, сел рядом на ковер и уперся спиной в диван, рядом с его ногами. — Все для тебя, — Никки откинул голову назад, и Эрик принялся рассеянно перебирать его волосы пальцами. Это было их ритуалом. Его прикосновения успокаивали Никки после тяжелого дня, его присутствие давало Эрику чувство защищенности. —То, что даже спустя столько лет, когда я прошу тебя о чем-то простом, вроде какао, ты делаешь это так, будто это самое важное поручение в мире. — Потому что для меня так оно и есть, — его голос был низким и грудным. — Любое твое слово для меня это закон. Не из-за дурацкого пари. А потому что твое счастье это моя самая важная работа. И самый большой приз. Эрик опустился с дивана рядом с ним, в его объятия. Никки принял его, обвив руками, прижимая к себе. Эрик уткнулся носом в его шею, вдыхая знакомый, родной запах его одеколона и просто его. Эрик отстранился, чтобы посмотреть на него. Искра была там. Не просто искра целый фейерверк. Та же, что и в шестнадцать, когда он впервые поцеловал его в германии. Та же, что горела в его глазах на их свадьбе, когда они говорили «да». Та же, что и сейчас, в тихий снежный вечер, посреди разбросанных по ковру денег «Монополии». Это был поцелуй, который говорил не о страсти, а о надежности. О том, что они — одна команда. О том, что они выигрывают и проигрывают только вместе. И что даже в проигрыше они находят способ выиграть друг у друга еще больше любви. Они закончили какао, так и не доиграв партию. Фишки так и остались стоять на карте, а деньги разбросанными на ковре. Это было неважно. Главная игра та, что длилась уже много лет продолжалась. И они оба знали, что в ней нет проигравших.