Сoniunctio Оppositorum

Прошел месяц. Месяц с того дня, как Белый Дракон обрел новое рождение, а Голд прервал жизнь Чёрной Феи. Месяц титанических усилий, направленных на то, чтобы стереть наследие тьмы с земель, которые та сделала своими для поиска сына и мести. Реджина, Малефисента, Эльза и сам Белый Дракон, вместе с горсткой выживших драконов, не прекращали работу ни на день. Портал, что вел в иное измерение, решено было не закрывать – вместо этого его превратили в точку отвода, в гигантский фильтр, через который методично вытягивали и рассеивали сгустки окаменевшей темной магии, копившиеся веками. И вот, спустя тридцать дней, место преобразилось. Оно еще не сияло здоровьем Зачарованного леса, но уже и не было мертвой, выжженной пустошью. Краски мира возвращались медленно, будто проступая сквозь толстый слой пепла: тусклая зелень мхов на камнях, блеклая лазурь в просветах между облаками. Деревья, еще недавно похожие на обугленные спички, набирали силу – их почерневшие ветви упруго гнулись на ветру, а на некоторых даже проклюнулись первые, невероятно хрупкие почки. Небо очистилось от вечной гнетущей пелены, и теперь по нему плыли настоящие облака, а после краткого дождя однажды повисла бледная, почти прозрачная радуга. Появилось солнце – сперва просто как чуть болеё светлое пятно в тумане, а затем как настоящий, теплый диск, чьи лучи ласкали оттаявшую землю. С этим солнцем пришла и жизнь. Из укрытий выползли первые насекомые, засеменив по влажной почве. В появившихся ростках травы затаился крошечный заяц, а высоко в очищающемся небе прозвучал одинокий, но уверенный клекот ястреба. Герои, заручившись мудростью Белого Дракона и неуклонной волей Реджины, действовали как опытные садовники, лекари и архитекторы в одном лице. Они не просто изгоняли тьму – они культивировали каждый росток света, направляли потоки магии в иссохшие русла, укрепляли фундамент этого куска мира, чтобы он мог стоять самостоятельно. Параллельно шло восстановление и в Зачарованном лесу. Сразу после битвы Белый Дракон отправил одного из своих сородичей – изумрудного чешуйчатого гиганта – к укрытию с вестью о победе. И как только опасность миновала, те, кто защищал убежище вместе с уцелевшими жителями, начали возвращаться. Процесс налаживания жизни шел не быстро. Каждый шаг был продуман, каждое действие согласовано с инструкциями, которые Реджина регулярно передавала через драконов-гонцов или магические сферы. Отстраивались уцелевшие дома, расчищались тропы, возрождались защитные чары по периметру. Жизнь возвращалась методично, четко, день за днем. И на бывших владениях Чёрной Феи, и в Зачарованном лесу царила не лихорадочная поспешность, а упрямая, размеренная работа созидания, капля за каплей наполнявшая мир светом и тихим, едва слышным гулким стуком новых сердец – растительных, животных, магических. Каждый день Реджина, с наморщенным от сосредоточенности лбом, строила каменные стены и новые дома для жителей, заставляя камень сливаться воедино без единого шва. Малефисента, шепча заклятья на древнем языке драконов, возвращала жизнь искривлённым, ядовитым деревьям Зачарованного леса, делая их могущество управляемым, а не хаотичным. Эльза вытягивала из земли чистые родники, смывая гниль, а её лед создавал причудливые, вечные арки над тропинками. И над всем этим парил, словно молчаливый страж, Белый Дракон. Его чешуя больше не отливала жемчужным светом; теперь она была матовой, цвета холодного утреннего тумана. Он помогал, перенося огромные глыбы, поваленные деревья, сломанные мосты, выжигал пламенем сорняки порчи, но движения его были механическими, лишёнными былой стремительной грации. К ним прибегала Руби. То в образе волчицы, с шерстью, вздыбленной тревогой, то в человеческом облике, с глазами, полыми недоумения и тоски. Она бросалась на шею Реджине, обнимала Эльзу за талию, пыталась поймать взгляд Малефисенты. —Почему вы не возвращаетесь? Все скучают. Все ждут, — спрашивала она. Ей отвечали усталыми, но тёплыми улыбками. —Скоро, Руби. Здесь ещё так много работы. Нужно сделать всё правильно, — говорила Реджина, поправляя прядь волос. —Лесу нужно новое сердце, новая жизнь, это не так быстро милая, — добавляла Малефисента, не глядя на неё. Объяснения звучали правдоподобно, но были лишь фасадом, за которым скрывалась бездна одного молчания. Лилит прилетала почти каждый день. Она надеялась увидеть Эмму. Услышать её хрипловатый смех, получить ёрнический комментарий. Но вместо подруги в кожаной красной куртке и фирменных узких джинсах она встречала только безмолвный взгляд огромного Белого Дракона. И это было невыносимо. Она почувствовала это сразу, с первого дня — между душой, которая когда-то была Эммой Свон, и остальным миром выросла стена. Свинцовая, непроницаемая и тяжёлая. Исчезла та дурашливая лёгкость, готовность к риску, то упрямое тепло, что пробивалось сквозь все её защитные панцири. Этот Дракон познал что-то, что сломало его изнутри, оставив лишь опустошённую, дисциплинированную оболочку. В один из вечеров, сидя с Руби на краю останавливающегося фонтана, Лилит, наконец, произнесла вслух то, что витало в воздухе: —У неё глубокая депрессия, Руби. Это не просто грусть. Это… отсутствие. Она где-то далеко, внутри себя, и словно не находит пути назад. И почему за всё время она так и не приняла обратно свою истинную форму? Лилит лишь покачала головой, глотая комок в горле. Она не знала, что происходит, но чувствовала, что что-то не так. И ей не говорят. И это было хуже всего. А правда, тяжёлая и невыносимая, лежала в сердцах трёх женщин, восстанавливающих земли. Они видели, как Белый Дракон смотрит вдаль, не видя деревьев. Как он замирал на месте на долгие часы. Они знали, какой ценой была одержана та победа. Ценой выбора Эммы. Ценой добровольного заточения в этой форме, которая медленно становилась не оболочкой, а тюрьмой для её духа. Произнеси они эту правду вслух — и последняя нить, связывающая Дракона с этим миром, могла бы лопнуть. Это было бы равносильно предательству. Их молчание стало немой клятвой, щитом. Они лечили землю, пытаясь дать ему хоть какое-то место, куда можно было бы вернуться, даже если он уже не мог найти дорогу к себе самому. А Руби и Лилит продолжали приходить, приносить с собой запах дома и любви, стучаться в его свинцовую тишину, не понимая, почему дверь никогда не открывается. Половина сердца Реджины — та, что была навсегда отдана Эмме Свон, — разрывалась от тихой, беспощадной боли. Она чувствовала это острее других. Острее, чем Лилит с её яростной тоской, или Руби с её растерянной нежностью. Острее чем Малефисента, которая приняла это чудовищное решение или Эльза, которая старалась стойко принять эту новую данность, но она видела тоску и боль в её глазах каждый раз когда Эльза смотрела на Белого Дракона. Реджина знала цену самопожертвованию, выжженной душе, решению, от которого не отступить. И теперь она, клетка за клеткой, ощущала агонию своего Белого Дракона. Это была не просто печаль. Это была пропасть. Реджина чувствовала в нем леденящее отчаяние — то самое, что когда-то грызло её саму в тёмные годы. Она почти физически воспринимала ту немыслимую боль от потери Нокстиса, огромного, чёрного, родственного духа, чьё отсутствие оставило в драконьей душе зияющую пустоту. Она угадывала тяжкий груз всех страхов и боли, которые Эмма втянула в себя, как губка, пытаясь защитить других. И хуже всего — давящую тяжесть чужих жизней, чужих судеб, той древней драконьей мудрости и боли Голда, что теперь навеки отпечатались в её сознании. Это был не дар, а бремя, слишком тяжёлое даже для Спасительницы. С каждым восходом солнца Реджина чувствовала, как её Эмма отдаляется. Как нить, что связывала их души, становится всё тоньше. Она пыталась достучаться. Подходила к нему, когда он лежал, устремив пустой взгляд в холмы, и говорила мягко, настойчиво. Она рассказывала о Генри, о том, как он скучает по обеим мамам. Она говорила о своей любви — не как заклинание, а как простой, неопровержимый факт, как о воздухе, которым дышит. «Я здесь. Я с тобой. Мы всё преодолеем, как всегда». В ответ — лишь тихое шипение пара из ноздрей да медленное движение века. Бездонная тишина. Её слова, полные тепла и веры, разбивались о матовую чешую и падали к его ногам, ничего не меняя. Бессилие обжигало её изнутри, горше любого колдовства. И лишь однажды эта ледяная пронизывающая тишина дала трещину. Это случилось глубокой ночью, когда усталость, накопленная за последние годы, потерь и сражений, накрыла Реджину с головой. Она сидела на камне возле озера, скрытого от глаз, после своего срыва на Малефисенту, полного отчаяния, и плакала. Не красиво, а горько, надрывно, всхлипывая, как потерянный ребёнок. Плакала о всех, кого не смогла спасти, о всей боли, что причинила и что перенесла сама, а теперь — о ней, о своей Эмме, которая добровольно заточила себя в эту величественную тюрьму из плоти и чешуи. Шансы вернуть её таяли с каждым днём, становясь призрачными, как утренний туман. И тогда он пришёл. Огромная, белая тень бесшумно приблизилась. Не с ревом, не с гулом крыльев. Он склонил свою исполинскую голову и ткнулся холодной, ребристой мордой прямо ей в живот, в самое средоточие её спазмов от рыданий. Не было слов. Не было даже звука. Но в этом грубом, неловком движении была единственная за всё время крупица заботы. Правда, не человеческой, а какой-то древней, драконьей: «Я здесь. Ты не одна в своей печали». Это длилось мгновение. Потом он отстранился и медленно удалился, растворившись в ночи. Но для Реджины этот миг стал и утешением, и новым ножом в сердце. Потому что он доказал — Эмма всё ещё там, в этих глубинах. Но и то, что выбраться оттуда она, возможно, уже не может. И Реджина, стиснув зубы, вытерла слёзы. Нужно продолжать пытаться. Не сдаваться. Она знала, что легко не будет. Никогда не было. Ни для неё. Ни для Эммы. Шли месяцы. Они всё так же оставались в Зачарованном лесу и наблюдали, как ведут себя новые земли, что появились в бывших владениях Чёрной. Это был предлог чтобы не возвращаться. Чтобы не объясняться. Они прятались на виду у всех, но уже все понимали, что что-то не так. А Белый Дракон по-прежнему был отстранен. И надломлен. И молчалив. Но самым тяжелым испытанием было даже не молчание, а полное, абсолютное отсутствие реакции. Каждый раз, когда Реджина, собрав волю в кулак, заводила разговор о будущих поисках Феникса, в воздухе повисал ледяной туман безнадежности. Она подбирала слова, стараясь говорить мягко, полной надежды, — о том, как они вместе отправятся в путь, как будет здорово снова лететь куда-то не ради битвы, а ради чуда. Она ловила его взгляд, искала в глубине его драконьих глаз хоть искру, тень былой решимости или хотя бы гнева. Но там ничего не было. Только пустота, огромная и бездонная, как небо после заката. Он просто смотрел сквозь неё. Смотрел вдаль, на темнеющую линию леса, и его молчание было плотнее любой стены. Реджина говорила, и её голос, сначала твердый, постепенно становился тише, пока не превращался в почти шепот, полный мольбы. А он, не проронив ни звука, медленно, с трудом поднимался, разворачивался и уходил. Каждый его уход был похож на тихое захлопывание двери в ту комнату, где когда-то жила его душа. И так повторялось снова и снова, пока у неё не начало сдавать сердце. Она чувствовала, как её собственная вера, та самая, что держала её на плаву все эти долгие месяцы, начинает тонуть в этом молчаливом океане его апатии. Путешествие без него? Мысль об этом вызывала не просто печаль, а физическую тошноту. Это лишало все смысла. Феникс был их общей мечтой, последней нитью, связывавшей Белого Дракона с Эммой. Без этой нити он распадался на глазах. Ей нужно было достучаться, но её стук уже отдавался в собственной груди болезненной пустотой. Малефисента наблюдала за этим со стороны, и её холодный разум отказывался принимать поражение. Она действовала иначе. Не словами, а присутствием. Она сопровождала его в долгих, монотонных полетах над восстановляющимся лесом. Летела рядом, плечом к плечу, стараясь своим ритмом задать ему хоть какую-то стабильность. Иногда она заговаривала, но не о будущем, а о настоящем: «Смотри, на севере собираются тучи. Завтра будет шторм» или «Вон там, пробивается новый ручей». Её слова повисали в воздухе и падали, не встретив ответа. Она видела, как его крылья, некогда мощные и грациозные, теперь движутся с каким-то механическим усилием, будто каждое взмахивание дается ценой невероятной усталости. Она пыталась разделить с ним этот невидимый груз, просто находясь рядом. Но и её попытки разбивались о ту же непроницаемую стену. Он не отвергал её компанию, но и не принимал. Он просто позволял ей быть рядом, как позволяет скале или ветру. И каждый такой полет, заканчивавшийся все тем же тяжелым молчанием, оставлял в душе Малефисенты горький осадок. Она, привыкшая к битвам и прямым угрозам, не знала, как сражаться с этим тихим угасанием. Но сдаваться она не умела. Даже когда надежда таяла, как утренний иней. Дни тянулись, сливаясь в одно серое, беспросветное полотно. Реджина наблюдала, как рассветы сменяют закаты, а в душе Белого Дракона было без изменений. Её слова, её надежды, её отчаянные попытки зацепиться за светлое будущее разбивались о каменное молчание и уходили в песок. И с каждым таким днем внутри неё зрело новое, тяжелое и горькое чувство — не злость, нет. Беспомощность. А потом и простое, человеческое, вымотанное отчаяние. Ей надоело. Надоело биться головой о стену, которая не падала, а лишь поглощала все её силы. Надоело видеть, как тень, в которую превратилась её Эмма, день за днем растворяется в этом проклятом лесу. Идея поисков Феникса, когда-то бывшая путеводной звездой, теперь висела в воздухе призрачной, несбыточной мечтой. Как можно искать чудо для того, кто больше не верит даже в возможность чуда? Однажды вечером, когда Белый Дракон, не притронувшись к еде, в очередной раз отвернулся и уставился в темнеющую чащу, Реджина поймала взгляд Малефисенты. И без слов поняла — та думает о том же. В глазах драконихи, обычно таких колких и уверенных, читалась та же усталость, та же бесплодность их усилий. Они сидели молча, и это молчание было уже общим решением. —Мы возвращаемся, — тихо, но четко сказала Реджина. —Мы возвращаемся в Сторибрук. В воздухе повисла тишина, но на этот раз — не безнадежная, а тяжкая, обдуманная. Малефисента медленно кивнула. Это было не поражение. Это была тактическая перегруппировка. Последний резервный план. Главным, решающим аргументом, вытеснившим все сомнения, был Генри. Их сын. Реджина не видела его несколько месяцев. Эти месяцы тянулись словно годы. Она ловила себя на том, что в тишине прислушивается к эху его смеха, а в пламени костра видит отблеск его озорных глаз. Её материнское сердце сжималось от тоски так физически, что порой не хватало воздуха. Она сходила с ума от волнения. Все её существо, изможденное битвами и духовными потерями, жаждало одного — обнять своего мальчика. Прижать к груди, вдохнуть знакомый запах, ощутить тепло родного человека, простую и понятную человеческую любовь, в которой не было никакой магии, кроме самой сильной на свете. Она соскучилась по его болтовне, по его неуклюжим подростковым движениям, по его смеху, по его вере, которая была такой же чистой и несгибаемой, как клинок. И эта мысль о Генри стала тем последним лучом, который прорезал мрак. Возвращение домой, в Сторибрук, к их странной, выстраданной семье, к нормальной жизни — или тому, что от неё осталось, — могло стать ключом. Там были улицы, по которым он ходил в школу, его комната, его книги, его история. Там была жизнь, которая продолжалась, пока они здесь бились с призраками. Возможно, знакомые стены, лицо сына, даже раздражающее присутствие некоторых граждан Сторибрука смогут пробить эту ледяную скорлупу. Смогут напомнить Белому Дракону, что он — Эмма. Что у неё есть не только долг и потеря, но и дом. И любящие её люди. Выбора больше не оставалось. Оставаться здесь означало смотреть, как последние искры гаснут навсегда. Когда Реджина объявила Белому Дракону об их решении, он лишь медленно перевел на неё свой взгляд. В нем не было ни протеста, ни одобрения. Была лишь пустота. Но и это было уже реакцией. Шагом. Пусть даже шагом, на который его подтолкнули. Они наконец возвращались к укрытию, которое покинули несколько месяцев назад. Реджина шла, чувствуя, как с каждым шагом прочь от Зачарованного леса тяжесть на плечах не уходит, но меняет свой характер. Теперь это была тяжесть нетерпеливого ожидания и хрупкой, как первые цветы, надежды. Она смотрела на спину Белого Дракона, плетущегося следом, и шептала про себя, обращаясь к ветру, к деревьям, к самой судьбе: «Держись, моя девочка. Мы едем домой. К Генри. Он тебя ждет». И впервые за долгое время эти слова не казались ей пустым звуком, уходящим в бездонное молчание. Они вели ее вперед, к сыну, к последнему якорю, который мог удержать их всех от полного крушения. Пещера, служившая надежным укрытием, теперь встретила их гулким эхом приветственных криков и топотом ног. Едва маленький отряд показался на каменистом подходе, как из темного зева ущелья, словно поток, хлынули те, кто их дожидался. Лилит и Руби были впереди всех, их лица светились мгновенным, не остывающим облегчением. Следом, теснясь и переговариваясь, высыпали остальные: Зелина, Аврора, Мулан, Дэвид, гномы во главе с Лероем, а следом, чуть в сторонке, Реджина заметила Голда и Лену Лютор. Аплодисменты, начавшиеся стихийно, прокатились по отряду, но постепенно стихли. Все взгляды, кроме устремленных на Реджину ,Малефисенту и Эльзу , прилипли к огромной фигуре, что остановилась позади них. Белый Дракон. Они ждали Эмму. Они видели Белого Дракона, но теперь это был другой Дракон. Его чешуя видоизменилась. Он был гораздо больше, мощнее, изящнее. И его глаза разительно отличались от того, что было вначале. Вся аура, исходящая от Белого Дракона, была другой. Иной. Первым опомнился Дэвид. Его отцовское сердце, истерзанное месяцами разлуки и тревоги, пересилило шок. Мэр не позволяла ему навестить их. Он пытался несколько раз, но защитный барьер, установленный Реджиной не позволил ему. И Дэвиду пришлось смирится и ждать. Он рванулся вперед, минуя осторожность, и крепко, до хруста в костях, обнял Реджину. Она почувствовала, как он дрожит. —Слава Богу, вы вернулись, — выдохнул он ей в плечо, и в его голосе слышались слезы. Отстранившись, он посмотрел на нее, а затем перевел взгляд на дракона. Вопрос, кричащий в его голубых, как у Эммы, глазах, был очевиден: «Почему? Почему она не с нами? Почему он все еще… Дракон?» Реджина едва заметно качнула головой. Сухие, усталые губы сжались в тонкую ниточку. Не здесь. Не сейчас. Этот разговор потребует часов, сил и крепких напитков, которых у них, скорее всего, не было. Дэвид кивнул, с трудом проглотив комок в горле. Он подошел к Белому Дракону медленно, но без тени страха. Только с бесконечной, горькой нежностью. Он поднял руку и положил ладонь на холодную, чешуйчатую поверхность могучей передней лапы. Слегка погладил. —С возвращением милая, — прошептал он так тихо, что услышали, наверное, только дракон и Реджина. Его поступок стал сигналом для остальных. Напряжение хоть и не исчезло, но смягчилось. Посыпались приветствия, улыбки, короткие объятия. Зелина обменялась с Реджиной многозначительным взглядом, полным невысказанных вопросов. Аврора, прижимаясь к Мулан, смотрела на дракона с состраданием. Гномы что-то горячо, но тихо обсуждали между собой, покусывая бороды. Реджина, вырвавшись из круга приветствий, встретилась взглядом с Леной Лютор. Та стояла, слегка прислонившись к стене пещеры, руки скрещены на груди. Реджина кивнула ей — устало, без эмоций. Просто констатация присутствия. В ответ она увидела в глазах Лены сложную смесь: облегчение от их возвращения, привычную настороженность и тень чего-то… что она не успела распознать. И тогда она почувствовала на себе еще один взгляд. Тяжелый, неотрывный. Она обернулась. Белый Дракон больше не смотрел в пустоту. Его массивная голова была повернута. Древние, мерцающие внутренним холодным светом глаза, были прикованы к Лене Лютор. Это был не просто взгляд. Это было изучение. Пристальное, почти аналитическое вычитывание самой сути. Он следил за каждым ее микродвижением, за игрой света на ее лице, за положением рук. В этом взгляде не было узнавания. Не было ни злобы, ни любопытства в человеческом понимании. Это было безмолвное сканирование потенциальной угрозы, анализ аномалии в привычном паттерне. Или что-то еще более глубинное, чего Реджина понять была не в силах. Лена, почувствовав этот груз внимания, уже направленный не только на неё, но и на её невольного обидчика, слегка выпрямилась. Её брови чуть приподнялись. Она не отвела глаз, приняв немой вызов, который теперь витал в воздухе между всеми. Она в ответ изучала Белого дракона, подмечая все изменения, что произошли с их последней встречи: изменившуюся чешую, более глубокую складку у пасти, странную, едва уловимую дрожь в мышцах тела. И этот внимательный, аналитический взгляд словно сканер изучал, а её собственное лицо становилось всё более напряжённым и сосредоточенным с каждой секундой. Внезапно Белый Дракон издал что-то наподобие короткого, раздражённого фырканья. Он снова резко втянул воздух, ноздри трепетали, словно он пытался поймать ускользающий запах, но не уловив его, попытался ещё раз, уже с оттенком яростного недоумения. — Лена не из этого мира. Он учуял это, — прошептала Зелина на ухо Малефисенте, не отводя горящего зелёным светом взгляда от дракона. — Нужно убрать её отсюда. И быстро. — Нет, подождём, — так же тихо, но твёрдо парировала Реджина, её ладони были неподвижны, а вокруг пальцев вились тёмные энергетические нити. — Это первая живая реакция за несколько месяцев. Просто будьте готовы. Малефисента тут же поняла, чего хочет Реджина. Едва заметный кивок — и Эльза ответила лёгким сжатием пальцев, от которого иней побежал по её костяшкам. На кончиках пальцев троицы, а теперь уже и четвёрки с подключившейся Зелиной, магия не просто искрилась — она гудела тихим, высоким звуком, как натянутая струна, готовая в любой момент сорваться и ударить, если понадобится. Остальные, заметив это смертоносное кольцо и застывшую в его центре девушку, поняли, что происходит нечто выходящее за рамки обычного конфликта, и в молчании отступили глубже в пещеру, освобождая поле для возможной битвы. Воздух стал сухим и острым, как лезвие… Белый Дракон внезапно сделал шаг вперед. Казалось, воздух не сдвинулся с места, но давление изменилось мгновенно, став осязаемым и тяжким. Из его груди вырвался рык — не яростный, а предупреждающий, низкий гул, от которого задрожали мельчайшие камушки на стенах. Лена инстинктивно отпрянула, спина наткнулась на холодный, неровный камень. Отступать дальше было некуда. Морда дракона, испещренная шрамами-морщинами, приблизилась. Горячее дыхание, пахнущее бурей и древней сталью, обдало её лицо. Он обнюхивал, короткие, шумные вдохи-выдохи, изучая каждый атом её существа. Лена была прижата к стене, зажата в пространстве между каменной глыбой и живой легендой. Её сердце колотилось, но где-то в глубине, под слоем первобытного страха, вспыхнула искра вызова. — Отступи! — резко скомандовала Малефисента, но Белый Дракон будто не слышал, его внимание было сфокусировано с лазерной точностью. Тогда раздался голос, которого не слышали здесь давно — властный, стальной, не терпящий возражений. — Отойди от неё. Немедленно. Это была Реджина. И в тот же миг пространство вокруг сжалось. Эльза, Малефисента, сама Реджина и Зелина молниеносно обступили гиганта с четырёх сторон. Их ладони были направлены на него, а на кончиках пальцев уже клубилась, искрилась и шипела готовая к выбросу магия — ледяные спирали, чёрные шипы, золотые узлы и ядовито-изумрудные волны. Напряжение достигло точки кипения, где одно неверное движение могло высвободить хаос. Белый Дракон замер. Его голова медленно отклонилась от Лены, повернувшись к Реджине. Взгляд, полный холодной ясности, на мгновение встретился с её стальным. Это был немой диалог власти, титанической и человеческой, где каждая сторона понимала цену первого удара. Из его пасти вырвалось шипение, похожее на пар, но шаг назад он так и не сделал. Он лишь зафиксировал своё положение, став неподвижным, как сама скала, но готовым взорваться движением в любую секунду. — Я сказала тебе — Отойди от неё! , повторила еще более жестко и властно Реджина. —Не смей её трогать! Быстро! Белый Дракон стоял, подавшись вперед, массивные чешуйчатые лапы впились в каменную плиту. Из гортани, с каждым тяжелым, свистящим вдохом, вырывались клубы дыма, застилавшие его глаза в которых впервые отражалась ярость. Перед ним была не Реджина. Перед ним, во всей своей мощи, стояла Злая Королева. Ее осанка, взгляд, каждый жест источали ту самую абсолютную власть, перед которой некогда склонялись целые королевства и даже драконы. Где-то в глубине, в самой сердцевине его древнего, искрящегося сознания, жил императив: защитить Реджину. Защитить ее от Лены, от мира, от самой себя. Этот инстинкт был выжжен в нем магией и долгом. Но теперь этот инстинкт сталкивался с невыносимым парадоксом. Та, кого он должен был защищать, сама встала щитом перед его целью. Злая Королева защищала Лену. От него. От него, Белого Дракона, чьей единственной истинной целью была она сама. Разум, уже и без того затуманенный внутренней борьбой, а человеческая сущность, которая казалось схоронилась уже по несколькими сотнями слоев драконьей сути, не мог сцепить эти нестыковки в единую логическую цепь. Возникало лишь белое, яростное непонимание, перераставшее в ярость. Он зашипел, низкий звук, похожий на рвущийся металл, и щелкнул челюстями в воздухе, в сантиметрах от ее неподвижной фигуры Реджины. Она не дрогнула. Он ударил хвостом по земле, и земля под ней содрогнулась. Она лишь приподняла подбородок. Ее спокойствие было хуже любого вызова. Оно было доказательством ее власти, и он, как и все его сородичи в легендах, на каком-то глубинном уровне эту власть признавал. Она была королевой. А он — взбунтовавшимся вассалом, пусть и воплощенным в пятьдесят футов мышц, чешуи и пламени. Реджина-Королева действовала не по расчету, а по наитию, по старой, забытой мышечной памяти власти. Она видела перед собой не помощника, не союзника, а проблему, которую нужно было решить. Дикую, опасную, но все же проблему. Так она когда-то усмиряла мятежных подданых и строптивых магических тварей. В ее глазах не было страха, лишь холодная, методичная решимость дрессировщика, вошедшего в клетку к голодному зверю. Она не отступала ни на шаг, ее голос, когда она заговорила, был тих, но резал воздух острее драконьего когтя. — Ты ослушался меня, — произнесла она, и каждое слово падало, как звенья цепи. — Ты посягнул на то, что находится под моей защитой. Твой гнев ничего не значит. Твое замешательство — слабость. Продолжай в том же духе, и я найду для тебя гору. Не из камня. Из тишины. Там, где нет солнца, нет добычи, нет движения. Там, где можно только думать о своем непослушании. Вечно. Угроза прозвучала не как эмоциональная вспышка, а как констатация факта, как приговор. И в этой абсолютной, без эмоциональной уверенности была своя страшная сила. Белый Дракон замер. Его тело все еще было напряжено, готовое к броску, дым струился из ноздрей, но внутри бушевала новая буря. Инстинкт защиты бился в истерике о железную стену королевского приказа. Желание растерзать, испепелить — упиралось в древний, магически вшитый запрет не причинять вред своей Королеве. Он был связан по всем конечностям невидимыми путами долга , привязанности и колдовства. Он пытался им противостоять всей своей огнедышащей сутью, но каждое усилие лишь туже затягивало узлы. Он не мог. Он физически, магически, сущностно не мог ослушаться. Но и подчиниться полностью — означало предать тот самый смутный идеал защиты, ради которого он, как ему казалось, и был пробужден. Он издал протяжный, мучительный звук, нечто среднее между рычанием и стоном, и отступил на шаг. Не из покорности. Из того самого животного, безысходного замешательства. Его огромная голова опустилась, глаза, полые смятения, все еще были прикованы к ней. К Злой Королеве, которая, даже не будучи ею сейчас, одним лишь своим присутствием и волей снова загнала его в клетку. В клетку его собственной природы. Тишина, наступившая после его отступления, была звенящей, как воздух после удара грома. Он стоял, опустив голову, и его могучие бока тяжело вздымались. Дым теперь валил из пасти не клубами, а тонкой, непрерывной струей, словно из раскаленного камня, залитого водой. В его я глазах бушевала буря, которую было видно даже сквозь щелевидные зрачки: ярость отступала, обнажая пропасть растерянности и почти что боли. Он был создан быть орудием, а орудие, лишенное ясной цели, превращается в бесполезную, опасную груду материала. Реджина-Королева наблюдала за этой внутренней битвой с ледяным, аналитическим интересом. Ее руки, сложенные спереди, не дрожали. Сдвинутые брови выдавали не тревогу, а сосредоточенность стратега, оценивающего ущерб и перестраивающего планы. Она видела этот разлад в нем — и понимала его лучше, чем кто-либо другой. Ведь она сама была живым воплощением такого же разлада. В ее молчании не было ни капли сострадания, лишь холодное использование открывшейся слабости. Он был силен, пока действовал на инстинктах. Теперь инстинкты его предавали, и он оказался уязвим. — Теперь ты слушаешь, — констатировала она, и ее голос потерял режущую остроту, но обрел вес неоспоримого факта. — Твоя ярость бесполезна. Твое замешательство — доказательство того, что ты слеп. Ты хотел защитить меня, свою Королеву? Королева перед тобой. И ее воля — закон. Твой долг теперь — не рычать на тени, а охранять то, что я решила оставить в живых. И преклониться предо мной. Она медленно, не спуская с него глаз, сделала пол-оборота, указывая рукой в сторону Лены, которая все еще замерла у стены и боялась даже дышать. Этот жест был полон такого абсолютного права собственности, что у дракона снова вырвался приглушенный шип. Но это был уже не вызов, а протест загнанного в угол зверя. Его лапы снова впились в камень, но не для прыжка, а как бы ища опоры в стремительно рушащемся мире. Он посмотрел на Лену. Потом на Королеву. Снова на Лену. В его сознании, началась мучительная, нечеловеческая перезапись приоритетов. Защитить Реджину. Реджина — это Злая Королева. Воля Королевы — защищать эту девушку. Следовательно, девушка теперь под его охраной. Логика была чудовищной, невыносимой, но неумолимой, как падающий камень. С глухим, гортанным стоном, похожим на скрежет ломающихся скал, он опустил голову еще ниже. Это не было поклонение. Это было признание поражения. Клетка захлопнулась. И ключ от нее она держала не в руке, а в самой своей сути. Она видела момент, когда ярость в его глазах замутилась, превратившись в тяжелое, послушное смятение. Уголок ее губ дрогнул — не в улыбке, а в знаке глубочайшего удовлетворения. Сила, способная смести с лица земли целое королевство, теперь была согнута не физическим принуждением, а холодной, неоспоримой логикой власти. Это была победа иного, высшего порядка. Лена, прижавшаяся к стене, наблюдала за этой титанической борьбой, затаив дыхание. Она ждала нового витка ярости, нового взрыва . Вместо этого она увидела, как исполинская голова медленно повернулась в ее сторону. Взгляд, еще недавно полный всепоглощающей ненависти, теперь был пуст и тяжел. В нем читалось лишь одно: признание нового факта реальности. Этот взгляд был почти страшнее рыка. Он превращал ее из жертвы в объект, в вещь, взятую под стражу по чужому приказу. — Ты не тронешь ее, — повторила Реджина, и каждый звук в ее голосе был точен, и повелительным. — Ты будешь следить, чтобы с ней ничего не случилось. Отныне ее безопасность — часть моей воли. Ты понял меня? Дракон издал короткий, прерывистый выдох. Из ноздрей повалил пепельно-серый дым, оседая на камнях. Это был звук согласия. Звук капитуляции. Реджина кивнула, наконец разжав скрещенные руки. Она обернулась к Лене, и в ее взгляде теперь не было ни капли торжества — лишь усталость. Проблема была решена, Дракон взят под контроль. Буря утихла, оставив после себя лишь густой запах серы и абсолютную тишину повиновения. — Мэл, покорми её, пожалуйста, и если опять откажется, впихни ей в глотку этого чертового оленя или кого вы там поймаете! Пожалуйста! — голос Реджины, еще минуту назад резавший сталь, теперь звучал как жалоба уставшей экономки. Малефисента усмехнулась — сухое, колючее дребезжание, словно по стеклу провели когтями. — Конечно, он послушается меня! Мы только что все это видели. — Она медленно обвела взглядом поникшего дракона и саму Реджину, и в этом взгляде мерцала целая вселенная язвительного снисхождения. — О, не хмурься так, дорогая. Твое «навеки в моей власти» впечатляет, но, судя по его виду, ему сейчас нужна не воля повелительницы, а хорошее пищеварение и, возможно, сочувственный психолог. Если что, — она сделала легкий, изящный жест рукой, — я притащу тебе нашу скромную добычу и позволю тебе лично затолкать ему в глотку все, что твоя душа пожелает. Так будет даже поучительнее. Для всех сторон. И, не дав Реджине вставить и слово, Малефисента отшагнула назад. В следующее мгновение ее фигура растворилась в вихре черно-зеленого пламени и теней, чтобы возникнуть вновь — величественная, чешуйчатая, с глазами, полными холодного аметистового огня. Ее драконья форма была воплощением устрашающей элегантности, насмешкой над грубой мощью прирученного зверя. Она издала короткий, повелительный рык-призыв и взмыла в небо могучим взмахом крыльев, поднимая вихрь пыли и пепла. Белый Дракон, после секунды неловкого замешательства, тяжело оттолкнулся от земли и последовал за ней. Но, набирая высоту, он на мгновение повернул свою массивную голову. Его огромные, умные глаза, горящие приглушенным золотым светом, уставились на Реджину. В этом взгляде не было угрозы. Скорее, сложная смесь покорности, укора и безмолвного вопроса: «И надолго ли это?». Затем он развернулся и скрылся в облаках вслед за Малефисентой. Лена только сейчас выдохнула. Миллс отметила, что на женщине не было лица и не смотря на стоическое выражение лица, её ноги и руки тряслись и она никак не могла совладать с этим и взять себя в руки. Молча подойдя к ней, она положила ей на плечо руку в успокаивающем жесте. — Дышите мисс Лютор, медленно. Давайте, глубокий вдох и выдох. Она смотрела в испуганные зеленые глаза и словно приказывала Лютор взять себя в руки. Она не отводила взгляда, и продолжала уверенно направлять её и восстанавливать дыхание. Спустя пару мгновений бледное лицо Лены начало обретать подобие легкого румянца, а паника и страх в глазах немного стихли. —Что это было, чёрт побери?, — выдохнула Лена. — Я же просто стояла, даже не бежала на встречу. Я не думала причинять вам вред. — Она…она …—нижняя губа дрожала…— так изменилась. Она совсем другая. Вернее Дракон. Он выглядит совсем иначе. — Думаю сейчас вам надо присесть, выпить воды, прийти в себя окончательно. А потом поговорим мисс Лютор. Реджина не стала отвечать. Губы её сжались в тонкую ниточку, а в глазах вспыхнуло что-то твёрдое и безжалостное, словно она отдавала себе приказ. Она шагнула к Лене, которая стояла, будто вырезанная из бледного воска, и обхватила её локоть. Её пальцы сомкнулись не просто уверенно — они сомкнулись как тиски, предлагая не поддержку, а неоспоримый факт: теперь они движутся вместе. — Пойдёмте, — её голос был низким и не терпящим возражений. Она кивком собрала остальных, и маленькая группа потянулась к чёрному зеву пещеры. Она вела Лену, почти не глядя под ноги, её плечи были отведены назад с привычной, королевской выправкой, но пальцы на локте Лютор то слегка разжимались, то снова смыкались, будто проверяя, не растворилась ли та в панике. Основной зал, где они обычно собирались, открылся внезапно — высокий, освещённый трепещущим светом факелов. Реджина без лишних слов подвела Лену к грубому дубовому столу, стоявшему в центре. Ладонью, плашмя и твердо, она нажала ей на плечо, заставляя опуститься на скамью. Движения её были отточены и лишены суеты. Она взяла глиняный кувшин, и звук льющейся в такую же простую чашу воды прозвучал в тишине оглушительно звонко. Поставила сосуд перед Леной с негромким, но чётким стуком. — Пейте, — сказала она, и её взгляд, наконец, оторвался от Лютор. И тогда она ощутила это на себе — тяжесть десятков глаз. Они не задавали вопросов. Они их копили. И Реджина чувствовала, как этот немой груз давит на виски, сжимает горло. Она провела едва заметным движением языка по внутренней стороне губ. Рассказывать всё — нельзя. Но молчать теперь — губительно. Они всё равно нужны им с Эммой. Одна , или на пару с Малефисентой или с Эльзой -она не справится.Придётся отмерить щепотку правды, как когда-то отмеряла яды и противоядия, боясь ошибиться на волосок. Лена сделала глоток, её руки всё ещё дрожали, заставляя воду колыхаться в чаше. Она поставила её, и звук удара о дерево заставил вздрогнуть несколько человек. — Она… — прошептала Лена, и её зелёные глаза, всё ещё огромные от страха, обвели лица вокруг. — А он… — голос её сорвался. Она сглотнула, её взгляд утонул где-то в памяти. — Он обернулся. Посмотрел именно на вас. И в этом взгляде… это была не просто покорность. Это была обида. Глубокая, но обида. Все замерли. Реджина не шелохнулась. Только мышцы на её скулах напряглись, заставив выступить лёгкую тень. Она медленно опустила ладони на стол, широко расставив пальцы, вдавив их в шершавую древесину, будто ища точку опоры в шатком мире. — Садитесь все! Я так понимаю, вопросов у вас накопилось, — внезапно устало, почти с физической тяжестью в голосе, произнесла Реджина. Миллс же села во главе стола, откинувшись на неудобную спинку сколоченного стула с видом монарха, вернувшегося на свой трон из ссылки. Она принялась методично постукивать подушечкой указательного пальца по столу, ожидая, пока все рассядутся. Голд всё еще стоял, прислонившись к стене, наблюдая молча за всем происходящим. Взгляд его был отстранённо-грустным, но в глубине зрачков тлел холодный, неутолимый интерес к разворачивающейся драме. — Румпель, ты не хочешь сесть? — подняв на него глаза, поинтересовалась Реджина, и в её интонации прозвучало нечто среднее между вызовом и утомлённой покорностью судьбе. — У меня к тебе много вопросов. И тебе придётся рассказать нам о вашем договоре с мисс Свон. И почему я, чёрт возьми, не была в курсе. Голд хмыкнул и растянул губы в улыбке, но это не была его обычная, хитрая ухмылка. Это была человеческая, горькая, ироническая улыбка человека, наблюдающего, как история повторяется в виде изощрённого фарса. — Конечно, дорогая. Просто знаешь, давно я не видел тебя в полном образе Королевы. Воспоминания нахлынули, — он сделал театральную паузу, наслаждаясь секундой. — О, славные были времена. — Я всё ещё мэр Сторибрука, — удивлённо, даже с лёгкой обидой, приподняв бровь, заметила Реджина. — О, мэр по сравнению со Злой Королевой — ничто, и ты это прекрасно знаешь, дорогуша, — отрезал он мягко, но неумолимо. — Все-таки тебе это идёт. Власть. Решительность. Этот восхитительный налёт безжалостности. И, сказав это, Голд подошёл к свободному стулу рядом с одним из гномов и уселся на него с изяществом паука, спускающегося в центр своей паутины. — А мне тоже понравилось, сестрёнка! — подхватила Зелина, и её голос прозвучал как треск разбиваемой посуды в тягостной тишине. — Мы, конечно, все привыкли, как вы с шерифом «обсуждали» рабочие вопросы — от вас искры всегда летели, — она игриво подмигнула, — но это было… горячо. Не думала, что доживу до дня, когда Свон преклонит колено перед Королевой. Она же всегда шла поперёк твоих просьб и приказов. Реджина закрыла глаза на долгую секунду, будто собирая в кулак последние крохи терпения. — Дракон преклонился и послушался, потому что это уже не Эмма, — выдержав паузу после как всегда неуместного комментария Зелины, тихо, но очень чётко произнесла она. Каждое слово падало, как капля свинца. — Что ты сделала с моей дочерью?! — тут же сорвался Дэвид, вскочив со скамьи. Его лицо исказила смесь ужаса и ярости. — Что значит «это уже не Эмма»? Где моя дочь? А как же её обязанности шерифа? Его голос звенел наивным, почти смешным в этой пещере, упрёком о пропущенных рабочих сменах в мире, где казалось опять все рушилось. — Сядь. И закрой свой рот, Прекрасный, — не повышая тона, произнесла Реджина. Она даже не посмотрела на него. Она смотрела поверх всех, куда-то в пространство за спинами, где танцевали факельные тени. Но в её голосе была такая сталь, такая знакомая всем, леденящая тяжесть былого, что Дэвид, побледнев, медленно, как подкошенный, опустился обратно на скамью. Тишина в зале стала абсолютной, густой и тягучей, как смола. Теперь они слушали. Все до одного. Лена вздрогнула, и это движение было мелким, почти стыдным. Голос Реджины, низкий и властный, и тот взгляд, что скользнул по собравшимся, — всё это действовало с физической силой, заставляя спину непроизвольно выпрямиться, а пальцы сжаться в замок на коленях. Она чувствовала себя не главой нескольких своих корпораций, не Леной Лютор, а школьницей, вызванной к строгой директрисе. На её обычно бесстрастном лице читалась растерянность: брови чуть приподняты, губы слегка приоткрыты, будто она собиралась что-то сказать, но все слова испарились под этим царственным напором. И в этой растерянности бушевал интерес, острый и почти болезненный. Она, стратег, привыкший видеть суть людей, наконец-то видела суть Реджины Миллс. Не мэра в строгом костюме, с которой можно было разделить бизнес-ланч, а ту самую Королеву из страниц сказок о которой она читала. Ту, чья воля сгибала реальность. И Лена понимала. Понимала с обжигающей ясностью, почему её собственное рациональное обаяние, её власть в мире стекла и бетона проиграли дикой, всепоглощающей силе, что исходила от этой женщины. Почему Эмма потянулась к этой тьме и свету одновременно. Это не была слабость Эммы. Невозможно было не поддаться этому величию, харизме, силе. Лена лишь сейчас начала смутно постигать. Её взгляд, будто ища опоры, метнулся к остальным. И её поразило не отсутствие страха, а его качество. Ни тени паники. Лишь глубокая, выдохнутая сосредоточенность, словно они слушали давно знакомую, суровую симфонию. В их глазах читалось не просто принятие, а… облегчение. Да, так и должно быть. Королева на троне — порядок в хаосе. Их спокойствие было оглушительным. Они не боялись этой мощи — они в ней жили. А она, Лена, сидела здесь, как инопланетянин на совете богов, пытаясь расшифровать правила игры, в которую все остальные играли с рождения. Мысли путались. «Я на аудиенции у Злой Королевы. Я, считающая вершиной власти совет директоров, дрожу от голоса женщины в средневеком одеянии». Горькая ирония смешивалась с восхищением. Если бы она рассказала об этом хоть кому-то в своем мире — о взгляде, от которого кровь стынет и кипит одновременно, о тишине, повинующейся одному жесту, — её не просто сочли бы сумасшедшей. Её бы пожалели. Реальность этого сказочного мира была настолько чужой и величественной, что делала её мирские достижения милой игрой в песочнице. Она была не слабой. Она была человечной здесь, где ходили легенды. И в этом осознании была странная, щемящая свобода — позволить себе просто быть зрителем, быть потрясённой, быть маленькой девочкой, которая волею судеб оказалась внутри сказки. Лена медленно выдохнула, стараясь сделать дыхание ровным. Она не опускала глаз. Она просто впитывала, анализируя этот новый, старый мир и ту женщину, что безраздельно царила. Проигрыш битвы за сердце Эммы больше не жёг горечью. Теперь он отдавался в душе гулким, почтительным эхом — как осознание масштаба той, кто победила. Здесь, в эпицентре сказочного шторма, она впервые за долгие годы не должна была ничего контролировать. Ей оставалось только наблюдать, учиться и, может быть, однажды — просто понять. — Я расскажу что случилось, но для начала я бы хотела услышать от тебя Румпель, что за договоренность у тебя была с шерифом Свон и почему я о ней ничего не знала, — её голос был холодным и ровным, лишённым обычной язвительности. Его пальцы сомкнулись на рукояти трости. Он поднял голову. — Она пришла ко мне, — начал он медленно, взвешивая каждое слово. — Шериф Свон. Рассказала о Пелене Судьбы. Кратко. Без подробностей. О том, что она… видит возможные пути будущего. Вернее, их варианты. Он сделал паузу, изучая лицо Реджины. Видимо, не найдя там снисхождения, продолжил. — У меня, как ты понимаешь, всегда есть несколько вариантов как поступить. Я… не был осведомлён о полном плане шерифа. Она не сочла нужным посвящать меня во все детали. Она лишь попросила, скорее поставила перед фактом — он почти незаметно вздохнул, — когда придёт время, сделать правильный выбор. Реджина едва заметно наклонила голову. — И какой же «правильный» выбор она от тебя ждала? — В этом-то и вся её изощрённость, — в голосе Голда прозвучала тень чего-то, отдалённо напоминающего уважение. — Она предупредила, что какой бы выбор я ни сделал… она уже знала наперед все возможные варианты. Она видела эту ткань, все её узлы и развилки. Я был для неё всего лишь… движущейся фигурой на уже нарисованной карте. Она сказала, что я просто пешка в её плане, и чтобы я не сделал, Пелена судьбы направит любое мое решение в нужное шерифу русло. Вопрос лишь в том в масштабах последствий от каждого решения. — И ты, зная какой идиоткой может быть Свон, не посчитал нужным сообщить мне об этом? Ты же знал, что она всегда приносит себя в жертву! Всегда, потому что она чертова Спасительница. Голд словно не услышал эмоциональный выпад своей когда-то ученицы. — Главным же было её конкретное условие. Она взяла с меня слово. Слово Румпельштильцхена, скреплённое со словом и честью Дракона. Что я явлюсь, когда она призовёт меня у портала Чёрной Феи. Что я отвечу на её зов. Я дал ей это обещание. — И как ты намеривался его сдержать? — резко спросила Регина. — Этот портал был под защитным барьером. Даже твоей магии, которой сейчас нет, было не подступиться. На губах Голда дрогнул намёк на улыбку. — Здесь на сцену вышла ваша… новая союзница, мисс Лютор. Она нашла элегантное решение. Не ломать барьер — это было невозможно. А… перенаправить часть его энергии. Создать временный отводящий луч, крошечную брешь в защите, ровно на один проход. Этого хватило. Барьер остался цел, никто не заподозрил подвоха, а я… — он развёл руками, — выполнил данное слово. Я прошёл. Реджина слушала, не шелохнувшись. В её глазах бушевала буря из гнева, обиды и горького понимания. Эмма действовала в одиночку, как обычно. Использовала всех, как шахматные фигуры, даже его — самого ненадёжного и опасного игрока. И Голд, этот мастер двусмысленностей, на этот раз оказался всего лишь инструментом в руках чужого пророчества. — Так она всех нас обставила, — тихо прошептала Регина, и в её шёпоте звучала не злоба, а усталое признание поражения. — Даже тебя. Голд кивнул, и в его взгляде мелькнуло странное смирение. — Даже меня, дорогуша. Даже меня. Она заставила меня сыграть роль, которую я сам до конца не понимал. И, что самое поразительное, — я сыграл её именно так, как она и предполагала. Какой бы мой выбор в итоге ни был. — Ты знал, что она сделает? — Конечно нет. Честно говоря, её поступок неимоверно глуп. И как всегда отчаянно самоотвержен. Я до последнего момента не знал, что буду делать. А когда попал под волну… Голд замолчал… —я не был уверен, что её план, каков бы он не был, сработает. Впитать в себя столько судеб, столько боли—даже в бытность Тёмного я не знавал такой мощи отчаяния и боли. Знаешь, сколько Тёмных погибло просто от силы интенсивности отчаяния и ощущения безвыходности? Много, очень много. А она просто загрузила в себя всех нас, и это её… уничтожило. Пока твоя подружка не решила всадить ей меч. Тоже надо сказать, отчаянная мера. Он замолчал, опустив голову и покручивая свою трость в пальцах. — Единственное, что она сказала мне, что я должен буду убить Чёрную фею, но не сказала как. Лишь предупредила, что будет посылать мне инструкции на месте. — Она знала с самого начала, — потрясенно выдохнула Реджина. — Как я и сказал, я был лишь пешкой. — Но как она тебе передавала, что делать? Я видела её глаза. — Телепатически. Как это делали Тёмные, и я в бытность… — Голд взмахнул рукой. — Ну, ты поняла. Она просто говорила мне напрямую, что делать, и я делал. Реджина смотрела на него, и сперва лишь её плечи слегка дрогнули. Тихий, сдавленный звук вырвался из её горла, больше похожий на внезапный выдох, на попытку сдержать кашель. Но сдержать уже не получалось. Звук нарастал, превращаясь в короткий, отрывистый хохоток, который сорвался с её губ неконтролируемо, как пузырь воздуха со дна. Она откинула голову назад, и смех стал громче, резче. Он звенел в тишине зала неестественной, почти металлической нотой. Это был не смех веселья или облегчения. Это был смех, рождённый на самой кромке пропасти, где заканчиваются все слова и остаётся лишь абсурд. Смех, в котором пульсировала вся накопленная за месяцы борьбы усталость, горечь от бесконечных потерь, ярость от собственного бессилия и теперь ещё это — последний, сокрушительный гвоздь в крышку её терпения. Реджина смеялась, прикрыв на мгновение глаза ладонью, но её плечи продолжали трястись. В уголках глаз, заломленных морщинами напряжения, блеснули слёзы — не печали, а того самого предельного, истерического напряжения, когда нервы натянуты до предела и рвутся. Звук становился немного визгливым, срывающимся на высокой ноте, и тут же глухо обрывался, чтобы через секунду вырваться с новой силой. Все, сидевшие за столом, замерли. Лена, сидевшая рядом, инстинктивно отодвинула стул на дюйм, её лицо отражало не недоумение, а острую тревогу. Она видела, как дрожит челюсть Регины, как её изящные, всегда такие уверенные пальцы вцепились в подлокотник кресла так, что кости побелели. Она видела ту самую неимоверную боль, что всегда скрывалась за маской властности, и сейчас эта боль, смешанная с истерикой, вырывалась наружу в этом жутковатом хохоте. Это был смех на грани рыдания, на грани крика. Смех человека, который слишком долго нёс неподъёмную ношу, и вот осознал, что его титанические усилия были лишь частью чужого, непостижимого для него плана. — Свон, — выдавила наконец Регина сквозь приступ смеха, задыхаясь и пытаясь взять себя в руки, но получалось плохо. — Свон умудрилась сделать пешку… из Румпельштильцхена. — Она снова закатилась этим коротким, надрывистым смехом, вытирая ладонью влагу с век. — Кто бы мог подумать. Тебя обставила идиотка-блондинка. Голд, как и все другие присутствующие, наблюдал за её истерикой с каменным лицом, но в глубине его глаз что-то шевельнулось — не обида, а что-то вроде горького уважения. Он молча переждал, пока её смех стих, и только тогда тихо произнёс: — Именно так. Идиотка-блондинка с сердцем, слишком большим для её же блага. В этом и был весь её гениальный, дурацкий план. Она знала, что ни я, ни ты, ни даже наша общая ненависть к Фее не сработают по шаблону. Нужен был элемент абсолютной, непредсказуемой человечности. Её собственное самопожертвование. Мой последний рывок к… чему-то, что я давно забыл. Это сбило с толку саму судьбу. Реджина утирала лицо тыльной стороной ладони, дыхание её выравнивалось, оставляя после смеха пустоту и странное, леденящее спокойствие. Она смотрела теперь не на Голда, а в пространство перед собой, словно заново собирая разлетевшиеся осколки реальности. Лена осторожно протянула ей стакан воды, и Реджина машинально сделала глоток, чувствуя, как холодная влага отрезвляюще стекает по горлу. — Она в очередной раз пожертвовала собой, — продолжила она, и её голос стал монотонным, как заученный приговор. — Ты сыграл свою партию, я, Эльза, Мэл. Мы все сыграли свою роль в её партии. Ты убил свою мать. По её приказу. Не моему, как бы жутко это не звучало. Не я. Она. Она приказала, и ты выполнил. — Реджина качала головой, медленно, с неверием, словно каждое слово было раскаленным углем на её языке. — Прикажи я тебе убить свою мать… Неважно. Мы выиграли, Роберт. Так почему это не чувствуется победой? Она привела нас к победе. Четко. Спланированно. Методично. Но это… господи, какая же она идиотка! — Таков её дар и её проклятие, — тихо отозвался Голд. Его пальцы сжимали рукоять трости до побеления костяшек. — Верить в людей до конца, даже когда они того не заслуживают. Даже когда это — я. Реджина закрыла глаза. Буря эмоций схлынула, оставив после себя тихое, безрадостное, окончательное понимание. Она просто сидела, обмякнув, будто из неё вынули стержень. — Реджина, прости, но я не совсем понял, что все-таки произошло? — нарушив тягостную паузу, потребовал Дэвид. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и его голос дрожал от сдерживаемой паники. — Ты можешь рассказать, что случилось и что с моей дочерью? Где она? — Ты убил свою мать? — последовал следом вопрос Зелины. Она смотрела на Голда не с осуждением, а с любопытством, склонив голову набок. — Почему она хотела навредить Лене? Она ж её женщина, — выкрикнул Лерой, размахивая руками, будто отгоняя рой невидимых ос. — А наш шериф теперь прямо охотится – охотится на животных? Прямо есть живую дичь? — тоненький, растерянный голосок Просточка прозвучал из-за спины Дэвида. Гном смотрел на всех широко раскрытыми глазами. — Она же не будет… есть людей? Ну, случайно? Вопросы сыпались со всех сторон, от смертельно серьезных до неимоверно глупых, нависая в воздухе тяжким, нелепым гудением. Реджина медленно открыла глаза. В её взгляде не было ни раздражения, ни усталости — только пустота, в которой отражалась вся сюрреалистичность момента — Нет, — прошептала Реджина хрипло. — Она не будет есть людей. По крайней мере, я на это очень надеюсь. Гул голосов тут же стих. Я расскажу вам, кратко и нам нужно будет подумать всем вместе что делать дальше. — Сядь Прекрасный. Не мозоль глаза. Дэвид послушно вернулся к своему месту и сел, ожидая рассказа. Реджина,глубоко вздохнув, выверяя каждое слово, холодно и методично рассказывала что произошло. После окончания повисла тягостная тишина. — Мы не знаем, как много осталось от Эммы там как от человека. Но за это время, что нас не было мы не смогли достучаться до неё. Я не смогла. И реакция на мисс Лютор, пожалуй, было первым проявлением эмоций за очень долгое время. Мы полагаем, что Эмма среагировала так, потому что мисс Лютор не из нашего мира. Она не обладает магией, она просто человек. И видимо это и привлекло её внимание. И я не знаю -хорошо это или плохо. Правда не знаю. Воцарилась тишина, которую нарушал только прерывистый звук дыхания Лероя. Зелина медленно обвела взглядом присутствующих, её губы сложились в тонкую, понимающую черту. — Так это и есть цена, — констатировала она без эмоций. — Победа, которая ощущается как поражение. Освобождение, которое является лишь новой тюрьмой. Для нашего шерифа. Она всегда платила по самым высоким счетам. Логично, что её главная ставка оказалась ею самой. Реджина наконец подняла на всех взгляд. В её глазах появилась тяжелая, уставшая ясность. — Всё, что мы можем сейчас — это ждать. И не мешать. А ты, — она посмотрела на Дэвида, — перестань хвататься за сердце. Твоя дочь, как всегда, оказалась сильнее всех нас вместе взятых. Просто… теперь нам предстоит вытащить её из этой клетки. Она в очередной раз подкинула нам работенку. — Ты считаешь безопасно возвращаться с Эммой…Белой Драконом…чёрт, я не знаю, как теперь мне называть свою дочь, в Сторибрук? Там же дети… А где она будет жить? Не на улице же? — Идиотизм у вас всё-таки это наследственное, — сиплый, пропитанный сарказмом голос Реджины прозвучал, словно удар хлыста. Она наблюдала за мечущимся Дэвидом, и её пальцы непроизвольно сжались. На их кончиках вспыхнули и тут же погасли крошечные искры тёмно-фиолетовой магии. Она буквально чувствовала, как энергия рвётся наружу, жаждет выплеснуться удушающей волной, придавить этого человека к полу, заставить замолчать. Сдержать её было физической болью — ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы на влажной коже. — Прости, но она здоровый пятидесятифутовый Дракон. Это не Понго, и даже не лошадь, Дэвид. Это Дракон. Огромный такой, если ты не заметил. Как думаешь — где он будет жить? — Ну не знаю. Я подумал, ты можешь построить ей клетку… ну или держать там, где заточила в своё время Малефисенту. Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной и звенящей. Воздух в комнате сгустился, стал тяжёлым, как свинец. — Клетку? — голос Реджины был на удивление тихим, но в нём дребезжала сталь, готовая лопнуть. Вся её ярость, всё возмущение, копившееся годами, сжалось в один безупречно острый клинок. — Ты предлагаешь мне создать магическую клетку для твоей дочери и запереть её там, чтобы ты не наложил в штаны от страха? Или чтобы я закрыла её в подземелье? Ты что, не слышал, как она закричала от ужаса, когда я ей просто пригрозила этим? Она задыхалась от одного воспоминания, которое вобрала в себя! А ты… ты готов втолкнуть её обратно в этот кошмар?! — Да и это! Мне не нравится, как ты с ней обращаешься! Это жестоко! — воскликнул Дэвид, отчаяние придавая ему смелости. — Моя дочь не твоя подданная, чтобы преклонять перед тобой колено! Желваки на скулах Реджины заиграли в яростной, неистовой пляске. По её рукам пробежали судороги — магия рвалась на свободу, жаждала выжечь, низвергнуть, уничтожить эту слепоту. Она сжала кулаки так, что кости затрещали, удерживая шторм на самых кончиках пальцев, в миллиметре от катастрофы. Её дыхание стало коротким и горячим. — Послушай ты, пастух! — прошипела она, и каждый звук был отточен, как лезвие. — Ещё одно слово, и я вздёрну тебя на первой же виселице. И поверь — получу от этого почти физическое наслаждение. А я давно никого не вздёргивала. А глядя на тебя, у меня аж руки зачесались. — Вздёрнуть за что? За то что я хочу как лучше для своей дочери? — Лучше? — Голос Реджины взорвался, наконец сорвавшись с цепи. Она сделала шаг вперёд, и казалось, тени в углу комнаты сдвинулись ей навстречу. — ЛУЧШЕ?! Она пожертвовала своей человеческой сутью, своим будущим, всем, что знала, ради спасения каждого, включая тебя! А ты… Господи, у меня просто кипяток в жилах вместо крови! Впрочем, чему я удивляюсь! Это ведь тебе пришло в голову запихнуть младенца в дерево-портал, выкинуть её из этого мира, обречь на одиночество ради вашего светлого будущего! Любящий папаша! — Она давно простила нас с матерью и понимала, что это было необходимо! — надрывно крикнул Дэвид, закрываясь от её гнева, как щитом. — НЕТ! — рёв Реджины потряс стены. — Она не смогла простить вас! Она никогда не сможет, идиот! Она просто сломалась и приняла это как данность, потому что иначе можно сойти с ума! У неё не было выбора! Никогда не было! Вы даже… — Реджина горько, искажённо усмехнулась, и в этой усмешке была вся горечь миров, — вы даже назвали её брата Нилом. В честь человека, который предал, бросил и растоптал её. И вам даже в кошмарном сне не пришло в голову, какая это пытка — слышать это имя каждый день! Дэвид отшатнулся, словно получив физический удар. Его рот приоткрылся, но не издал ни звука. Эта последняя фраза, жестокая и точная, как удар стилета под ребро, обезоружила его полностью. Он никогда не думал об этом. Не думал никогда. Реджина видела, как эта истина пронзает его, и ярость в ней на миг схлынула, обнажив бездонную усталость. Фиолетовые искры на её пальцах окончательно погасли. — Она будет жить в лесу, — прозвучало тише, но в этой тишине зазвучала не усталость, а окончательность, будто опускалась последняя печать. — На опушке, рядом с озером. Там есть пещера. Я… обеспечу защитные барьеры. Она не стала объяснять детали — её слова и так стали здесь и сейчас законом. Каждый слог, отчеканенный в тишине, обладал весом и неопровержимостью. Власть исходила от неё волнами, почти осязаемыми, заполняя пространство и сжимая воздух. Она не спорила с Дэвидом. Она его информировала. И наблюдая за тем, как некогда блистательный Принц Чарминг терял почву под ногами под этим холодным, методичным напором, многим стало неловко. Они чувствовали себя свидетелями не диспута, а ритуального низвержения, словесной казни, где палач был безупречен, а жертва обнажала всю свою беспомощность. Взгляды опускались, люди изучали узоры на стенах — присутствовать при этом было почти неприлично. — Чтобы её не потревожили охотники или любопытные. И чтобы она никого случайно не напугала, — продолжала Реджина, и в этих, казалось бы, практичных словах вдруг мелькнула тень щемящей заботы. — Она не зверь в зоопарке, Дэвид. Она существо, которое теперь нуждается в покое и пространстве. Огромном пространстве. Она сделала паузу, дав этим словам проникнуть в самое нутро каждого. — Она твоя дочь. Она моя истинная. Она наш шериф. И будет охранять Сторибрук теперь так — патрулируя небо, а ты будешь протирать свой зад в участке. В импровизированной комнате никто не посмел даже перевести дыхание. Абсолютный контроль был не в тирании, а в бесспорной правоте её видения. Каждая роль была расставлена по местам. — И каждый день, ты, твоя жена, я, наш сын Генри и все, кто посчитает возможным и нужным, будут приходить к ней. Разговаривать. Делать всё, чтобы она не забыла свою человеческую сущность. Потому что мой план состоит в том, чтобы вернуться в Сторибрук, где её дом, и это поможет нам вернуть её. Мне нужно, чтобы она осознанно захотела полететь на поиски Феникса. Без неё это невозможно. Она встала и шагнула вперёд, и её тень накрыла Дэвида. — И я буду с ней — и как Реджина, и как её Королева, если придётся, и мне плевать, нравится тебе это или нет. Если надо, она будет получать и кнут, и пряник. Если надо будет сдерживать её хищную сущность чтобы защитить вас от нее или от себя самой — я буду с ней жестока как Злая Королева. Её голос опустился до опасно-тихого шипения. — Драконы подчинялись, преклонялись и служили мне, когда тебя ещё на свете не было. Так что я знаю, что я делаю. Она выпрямилась во весь рост, и её фигура, казалось, отбрасывала не одну, а множество теней — мэра, матери, возлюбленной, королевы. — Здесь я Королева. Ты сам это сказал, когда мы выдвигались сюда. Не забывай своё место, Чарминг. Тишина после этих слов была густой и полной. В ней не оставалось места для возражений. Только для безоговорочного принятия её воли. И для тихого, почти невыносимого понимания, рождённого в уме Лены Лютор: такая преданность — это и есть самая страшная и самая прекрасная сила. В её проницательном уме произошёл резкий, кристально ясный щелчок. За каждым жёстким «кнутом» в словах Реджины — «жестока как Злая королева», «сдерживать хищную сущность» — стояла не жажда контроля ради контроля. Стояла отчаянная, всепоглощающая преданность. Готовность стать монстром, стать тюремщиком, стать чем угодно, лишь бы вернуть Эмму. Это была не политика и даже не сентиментальность. Это была любовь, сформированная под толщей потерянных лет и обретённых шансов, любовь, принимающая любые необходимые, даже уродливые формы. Лена осознала это с такой силой, что едва не прикусила губу. Реджина была готова сжечь целые миры, но не на пепелище, а на фундаменте — кирпичик за кирпичиком — выстроить путь к спасению Эммы. Дэвид не нашёлся, что ответить. Его молчание было красноречивее любого протеста — оно означало капитуляцию. Не из страха, а из осознания полного поражения на поле, где правили не благородные намерения, а голая, выжженная опытом решимость. Он кивнул, коротко и резко, избегая её взгляда, и этот кивок был похож на опускание флага. Реджина отступила на шаг, разрывая гипнотическую дистанцию, и её черты смягчились на долю секунды, будто после физического усилия. Её взгляд скользнул к выходу, словно сканируя его в ожидании появления там Эммы. Её голос, когда она заговорила снова, потерял властную огранку, в нём появилась усталая, бытовая конкретика. — Мы возвращаемся в Сторибрук. Через день. Мне нужны завтра люди, — нужно пойти на охоту и сделать запасы сырого мяса на несколько недель для Эммы. Она не захочет охотится в Сторибруке, по крайне мере первое время. Поэтому нужно обеспечить запас. — Руби, я попрошу твоей помощи в этом вопросе. Ты как никто знаешь Зачарованный лес. Волчица тут же согласилась. —Конечно, не волнуйся. Я все сделаю. В лучшем виде. Будет лучшее мясо у нашей девочки. Миллс позволила себе маленькую, почти невидимую улыбку, уголок рта дрогнул на миг, словно пробуя новое, забытое выражение. Кто-то сзади сглотнул. Реджина проигнорировала это. Её мысли уже были там, на опушке, где она будет выстраивать барьеры — не только магические. Барьеры терпения, барьеры слов, барьеры безграничного, некрасивого, всё перемалывающего чувства, которое одно только и могло проложить туннель сквозь барьеры к сознанию Эммы. — Аврора, — повернувшись к принцессе, Реджина отметила её почти рефлекторную готовность к подпрыгиванию. — Ты сможешь связаться с Мэри-Маргарет и передать ей, что мы возвращаемся? Та тут же кивнула с такой энергией, что её волосы колыхнулись синхронно, как в рекламном ролике. — И сообщи ей, что мы будем не одни. Не говори ей, что Белый Дракон — это её дочь. Она не знает ещё ничего. Предоставим Дэвиду сообщить ей эти новости, мне нужно чтобы город был готов к нашему прибытию. Мне не нужен хаос, когда мы пройдем через портал. Никакого шума. Никаких радостных фанфар. Постарайся донести Белоснежке это предельно чётко. Город должен работать в штатном режиме. Аврора, не теряя времени, тут же удалилась в сопровождении своей верной Мулан, чья броня слегка звякнула в унисон с её решительностью. Времени оставалась не так много. Реджина продолжала раздавать указания еще в течение получаса, пока не осталось лишь Зелины, Эльзы и Лены. — Всё, — просто сказала она, и это слово прозвучало с такой окончательной усталостью, что она сама поежилась от его звучания, будто прикоснулась к чему-то липкому. — Выпить не хочешь? — приподняв игриво одну бровь, предложила Зелина. Её поза излучала развязность, которой в этой обстановке было примерно уместно столько же, сколько фокусника на похоронах. — Какую-нибудь твою очередную отраву на травках и грибах, сестрёнка? — усмехнулась Миллс, позволив себе наконец выдохнуть и облокотиться на стул. Спина благодарно заныла. — Травки, конечно, есть, но грибов точно нет, так ведь? — уточнила Зелина, обращаясь к Лене с деланной невинностью. Лена, стоявшая чуть поодаль с лёгкой, загадочной полуулыбкой, будто разгадывала сложную головоломку, состоящую из их всех троих, мягко покачала головой. — Нет, там только древесный спирт, полученный из коксующегося угля. Всё полностью натуральное, ну, насколько это возможно здесь, — ответила она с оттенком тихой гордости инженера, представившего миру паровоз, собранный из палок и верёвок. Реджина удивлённо вскинула бровь. Другая бровь, из вежливости, осталась на месте. — Непременно расскажите Генри, как это сделать. Уверена, он будет в полном восторге, — её голос окрасился легким оттенком сарказма. Она представила, как её сын с энтузиазмом берётся за перегонный куб в подвале. Картина была настолько ясной, что у неё ёкнуло под сердцем — и невольная улыбка расплылась по лицу. — Значит, так, — Реджина провела ладонью по лицу, смахивая невидимую паутину усталости. — Веселье с дистиллятами откладываем. У нас есть день. Один день, чтобы не наломать дров, готовясь к возвращению в Сторибрук. Любые блестящие идеи, кроме как поить меня угольным пеклом, приветствуются. Зелина усмехнулась, в её глазах мелькнула знакомая искорка анархии. — О, у меня всегда есть идеи, сестричка. Но, боюсь, большинство из них ты снова назовёшь «причинами для превентивного заточения в подземелье». Ты скучная. — Могу помочь развеселиться. Например заткнуть тебя, — подтрунивала над сестрой Реджина — Ты злая, фу! —Неужели тебя и правда кто-то боялся в твоем зеленом мире, - уже широко улыбаясь провоцировала Миллс, и ей так нравилась эта их маленькая перепалка. Она чувствовала, словно она оживает, груз с её плеч медленно спускается, позволяя ей выдохнуть. Рев прорвал их временное затишье, низкий, протяжный и полкий, заставив содрогнуться даже воздух. Это был не просто зов дракона – в нем слышалась хриплая нота, сдавленный стон. Реджина, она прислушивалась к звукам. Её взгляд стал остекленевшим, далёким. — Малифесента, — выдохнула она, поднимаясь. — Но она… ранена. Слова действовали как щелчок. Эльза ,Зелина, Лена разом подняли головы. Тревога мгновенно наполнила комнату. Стулья с грохотом отъехали по полу, когда все четверо женщины вскочили и бросились к выходу. — Мисс Лютор! — голос Реджины прозвучал как хлыст, резко и без возражений. Она обернулась на пороге, её тёмные глаза впились в девушку. — Вы остаётесь внутри. В тени. Не выходите на свет. В её приказе не было просьбы, лишь холодный расчёт и уже знакомая Лютор горечь. — Мы не знаем, что происходит. Я не готова снова сдерживать Белого Дракона, если вы… станете катализатором. Лена замерла, кивнув. Она всё понимала. Она осталась стоять у входя, спрятавшись в тени входа. Реджина, Эльза и Зелина вырвались наружу. Вечерний воздух, ещё недавно мирный, теперь вибрировал от ярости и боли. И картина, открывшаяся им, заставила кровь стынуть в жилах. На опушке, ломая молодые сосны, билась в конвульсиях гнева Малифесента. Её чешуйчатое тело, обычно отливавшее иссине-чёрным бархатом, было испещрено ссадинами. Из глубокой раны на левом крыле торчали обломки кости, а из когтистой лапы густо капала тёмная, почти фиолетовая драконья кровь, прожигая дыры в траве. В её пасти, сжатой в оскале, бессильно болталась туша лося — жалкая добыча, не стоившая такой ярости. Но ужаснее всего было то, что происходило в небе. Белый Дракон, ослепительный и чужеродный, кружил над ней. С его пасти стекали алые ручьи, смешиваясь со слюной. А шея… Шея была исполосована, будто её рвали не когти, а огромные клыки. Из рваных ран сочилась кровь, окрашивая белоснежную чешую в багряные узоры. Они не дрались в эту секунду. Они были двумя раскалёнными точками одного кошмара — раненая тень на земле и истекающий свет в небе, объединённые немой, звериной ненавистью и непонятной, свежей болью. Воздух трещал от их тяжёлого дыхания, отчаяния и внезапной вражды, в которую вот-вот должно было ворваться новое, кровавое действо. Внезапно, без рыка и разгона, Белый Дракон пикировал вниз. Он был не падающей звездой, а белым кинжалом, вонзившимся в темную массу на опушке. Его клыки, длинные и острые как алебарды, нашли мягкий стык чешуи у основания крыла Малефисенты и впились до хруста. Дракониха взвыла — не от боли, а от чистой, сокрушающей ярости. Её тело взметнулось, сбрасывая с себя светлого противника. Она била его обломанным крылом, рвала когтями, уже залитыми её же кровью, пытаясь достать до его глаз. Их тени сплелись в единый, бьющуюся тварь, залив поляну градом земли, хвои и клочьев шерсти с несчастного лося. Протяжный, леденящий душу рой боли Малефисенты пронзил лес. И будто ответив на этот призыв, в небесах, раздирая облака, возникла Лилит. Увидев Белого Дракона на своей матери, она не закричала — её тело само стало криком. Она ринулась вниз, как выпущенная из катапульты, вся тяжесть и скорость вдавлены в удар плечом в бок Белого Дракона. Тот, вырвавшись из объятий Малефисенты, отлетел с оглушительным треском ломающихся сосен. Между ними не осталось места для угроз — только свист когтей и сдавленный хруст чешуи. Они взмывали и падали, сплетаясь и разрываясь, их бой был хаотичным и смертоносным, как падение двух метеоритов в одной воронке. На тёмных боках Лилит уже распускались алые цветы ран, а белоснежная броня её противника трескалась, обнажая кровавую плоть. Реджина и Эльза, чувствовали волны магии, исходящие от дерущихся. И через это колдовское эхо, сквозь ярость и боль, к ним пробилось нечто иное — вспышка сознания Белого Дракона. Это была не злоба, а слепая, животная паника. Он не видел перед собой Малефисенту или Лилит. В его искаженном видении была другая форма, другой враг, угрожающий его жизни. Он защищался. Отчаянно, безумно, но защищался. —Он не понимает, кто они! — выдохнула Эльза, её пальцы сжимали ледяные кристаллы, готовые к броску. —Лена! — голос Реджины прорвался сквозь грохот битвы. — Голд! Кинжал! Немедленно! Магия сорвалась с их рук — ослепительная молния Реджины и шипящая лавина осколков Эльзы. Но они прошли в сантиметрах от целей. Драконы не дрались — они носились, создавая смертоносный торназор из когтей и зубов. Схватившись, они кружили по небу с такой скоростью, что представляли собой лишь размытое пятно, из которого сыпалась чешуя и брызги крови. Лилит, получив глубокий удар по ребрам, взвыла, но не отпустила хватку, вонзив клыки в уже израненную шею противника. Белый Дракон ответил огненным шквалом, опалив ей крыло, и они, сцепившись, понеслись к земле, выравниваясь в самый последний момент, чтобы снова взмыть вверх и продолжить свое мучительное истязание. Зелина присоединилась к Реджине и Эльзе и направляла поток своей магии в этот слипшийся драконий метеорит, но она тоже промахивалась. Лена, бледная как мел, побежала вглубь пещеры, выкрикивая имя Голда. Он появился почти сразу. Словно появился из ниоткуда. —Я знаю. Я уже здесь, —тревожно глядя на разворачивающуюся перед ним сцену по мере приближения. Голд вышел наружу и наблюдал почти эпичную картину дерущихся драконов и вытащил кинжал. Белый Дракон, словно почуяв новую угрозу, с невероятной силой вырвался из хватки Лилит, отшвырнув ее ударом хвоста. Он развернулся в воздухе, его горящий взгляд упал на группу у скалы. В его зрачках, широких от безумия, не было разума — только инстинкт уничтожения всего, что двигалось. Он втянул воздух, и между ребер вспыхнуло багровое зарево, предвещающее поток пламени, который должен был испепелить их всех. — Реджина, кинжал!, — крикнул Голд , и взмахом руки кинжал тут же оказался в её руках. Она подняла его перед собой, направляя на мчащего на них Белого Дракона. — Регильда Румэмма, приказываю тебе остановится! — властно приказала Реджина—Королева. Кинжал в ее руке вспыхнул синим сиянием. Магия, древняя и неумолимая, хлынула из обсидианового лезвия, пронзила воздух и впилась в сознание летящего зверя. Белый Дракон буквально завис в небе, как муха в янтаре. Его могучие крылья застыли в широком взмахе, пламя в горле погасло с шипящим хрипом, тело, уже начавшее пикирование, замерло в противоестественной неподвижности. Но приказ «остановиться» был лишь началом. Внутри замороженной оболочки бушевала война. Воля зверя, дикая и первозданная, сшибалась с магическим принуждением кинжала. Дракон не сдавался. Его мышцы, напряженные до дрожи, пытались сдвинуться с места, сухожилия стонали, а чешуя трескалась под невыносимым давлением внутреннего сопротивления. Он начал выть — низко, подземно, звуком, от которого задрожали камни под ногами. От бессильной ярости он изогнул шею и впился могучими клыками в собственный хвост, туда, где уже была рана. Кость хрустнула, темная кровь хлынула на белую чешую. Это была боль отчаяния, попытка физической агонией перебить магическую хватку. Боль волной прокатилась по невидимой связи, скреплявшей его с теми, кто сейчас так отчаянно пытался его остановить. Голд и Эльза, стоявшие ближе всех, ахнули и рухнули на колени, схватившись за головы. Мир перед их глазами померк, сменившись вспышками алого и белого. Казалось, череп вот-вот расколется от рева, который звучал только внутри. Реджина закачалась, но не упала. Ее ноги подкосились, в ушах зазвенела пронзительная тишина, сменившаяся оглушительным гулом. Половина ее сердца в груди колотилась с такой бешеной частотой, что боль отдавала в челюсть и левую руку. Она чувствовала, как его плоть рвется о его же зубы, и этот разрыв отзывался в ней пронизывающей пустотой и тошнотворным страхом. На сотую миллисекунды Реджина подумала, что у неё будет инфаркт и вот он её конец. Малефисента, издала дикий, полной боли и отчаяния вопль и окончательно упала на землю. Ее плач-рев, полный сострадания и собственной, отраженной муки, разнесся эхом по ущелью, отбиваясь от скал и заставляя Зелину и Лену инстинктивно прикрыть уши. В воздухе висел не просто призыв подчинения, а гнетущая, наполненная болью пауза. И в этой паузе, сквозь ярость и страх, пробивалась та самая слепая, животная паника, что они сейчас все чувствовали. Дракон не видел их. В его помутневшем сознании кинжал в руке Реджины был клыком другого чудовища, а ее фигура — силуэтом того самого врага, что пришел его уничтожить. Магия из кинжала сгущалась, обвивая застывшего зверя свинцовыми путами. Она вползала в его разум, как ледяная вода в расселины скалы, вымывая последние осколки воли. Но в самой глубине, там, где угасало пламя драконьего духа, тлела искра первобытного инстинкта — страха за свое. Этот страх был сильнее боли и сильнее магии. Словно отблеск его внутреннего огня, слабый румянец вернулся в помутневшие глаза чудовища. Он увидел не врага, а троих маленьких, хрупких существ внизу, связанных с ним нитями самой жизни. Реджина почувствовала этот сдвиг не как ослабление хватки, а как ее изменение. Магия кинжала, встретив непоколебимую стену, начала течь по пути наименьшего сопротивления. Она уже не приказывала «остановись». Теперь она шептала «защити». Ледяное сияние сменилось багровым отблеском. Сила, вырвавшаяся из обсидианового лезвия, больше не пыталась сломать волю дракона — она направляла его слепую ярость, фокусируя ее на пустом пространстве ущелья, на призраках, существовавших лишь в его искаженном сознании. Дракон рухнул на землю. Удар сотряс скалы, подняв тучи пыли и щебня. Он приземлился между троицей и остальным миром, как живая крепость. Его крылья, наконец сорвавшись с невидимых пут, распахнулись, создавая непроницаемую стену из перепонок и чешуи. Шея изогнулась в защитной дуге, а из горла вырвался хриплый, предупреждающий рев — уже не агонии, а угрозы. Каждый мускул его тела был напряжен, готовый разорвать любого, кто посмеет приблизиться к тому, что он теперь считал своей стаей. У Голда и Эльзы дыхание перехватило. Давящая боль в висках отступила, сменившись оглушительным гулом в ушах и странным, щемящим теплом в груди. Они смотрели на спину чудовища, на могучие хребты, поднимающиеся и опускающиеся в такт тяжелому дыханию, и чувствовали не ужас, а ошеломляющее, необъяснимое признание. Это была не их связь. Это была его связь с ними — односторонняя, искаженная магией, но абсолютно искренняя в своем животном порыве. Реджина опустила кинжал. Лезвие почернело, сияние угасло, оставив после себя лишь холодную тяжесть в руке и леденящую пустоту внутри. Она добилась контроля. Но контроль этот оказался хрупким и чудовищным. Она не подчинила дракона. Она загнала его самый мощный инстинкт в узкую клетку иллюзии. И теперь они сидели в этой клетке вместе с ним. Боль отозвалась не в мышцах и не в коже — она пришла изнутри, будто каждый атом её существа внезапно взбунтовался против самого факта своего существования. Это было невыносимо. Если у остальных связь с Драконом была нитью, тонким каналом воли и силы, то у Королевы и Белого Дракона с самого начала делилось одно сердце, один пульс мироздания. И теперь, когда это сердце разорвалось надвое, чтобы дать жизнь новому воплощению Реджине не осталось ничего, что могло бы удержать боль. Внутри Реджины бушевала тихая катастрофа. Половина сердца, связанная с сущностью Белого Дракона, едва теплилась, с трудом выталкивая кровь по сосудам. Но дело было не только в физиологии. Ее собственное естество, на клеточном уровне сросшееся с драконьей душой, переживало мучительный разлад. Там, где раньше чувствовалась безмерная мощь и древняя мудрость, зияла пустота, заполняемая волнами агонии. Кости, будто расплавленные изнутри, ныли тупой, невыносимой болью, а мышцы отказывались подчиняться, парализованные шоком разделения. Сначала мир просто пропал. Звуки, встревоженные голоса,— всё это растворилось в оглушительном гуле в её ушах. Потом пришла сама агония, холодная и острая, как ледяной осколок, вошедший в грудь и разошедшийся по жилам тысячами трещин. Кости, каждая в отдельности, заныли глубоко, сокрушительной тяжестью, будто их пытались перемолоть в пыль. Она не крикнула — крик родился сам, вырвался из горла звуком ломающегося дерева и рвущегося металла, чуждым, диким, нечеловеческим. Этот звук на мгновение заглушил всё вокруг. В её затемнённом зрении мелькнули лица: искажённые ужасом, изумлением, беспомощностью. Она увидела, как кто-то шагнул вперёд, рука протянулась, но не успела коснуться. Боль достигла пика, сконцентрировавшись в груди, там, где билась её половина общего сердца. Оно замедлилось — тяжёлый, глухой удар, потом ещё один, с мучительной паузой между ними. Мир поплыл, краски погасли, свет свечей расплылся в тёплые размытые пятна. Тьма не была мгновенной. Она накатывала волнами, каждая из которых приносила с собой не облегчение, а пустоту. Сознание Реджины, ещё цеплявшееся за реальность, почувствовало, как рвётся та самая связь. Разрыв был подобной ампутации души. Последнее, что она успела осознать — леденящее одиночество в самом центре того, что когда-то было целым. Потом и это ощущение исчезло. Всё, что она успела прошептать это: — Сторибрук. Немедленно. Генри. Он знает, что делать. Для Реджины уже не существовало ни звуков, ни страха в глазах окружающих. Только безмолвная, бездонная пропасть, куда кануло всё, включая боль. Её половина сердца замерла в ожидании, затаившись в глухой, отчаянной тишине, будто прислушиваясь к далёкому, едва уловимому эху второго ритма — ритма, который теперь бился в другом.