Пифос Пандоры

Все произошло быстро, падая в нескончаемую тьму, холодную, удушающую. Отнимающую что-то важное, настолько и болезненное, то, что люди хотят забыть на протяжении всего существования, даже в самой преисподней. Сквозь закрытые веки, появлялся оглушающий свет, окрашивающий мир в ярко-красный, вместе с узорами из сосудов. Темные глаза цвета земли и угля, резко открылись ослепив девушку, от чего тонкие губы скривились в шипении, чувствуя сжимающуюся комнату в молчаливом участии. Больничная палата всегда представляла собой белый свет, шуршание простыни в пальцах и шумные коридоры, доносящиеся за дверью. Стены вибрировали, жужжали, напоминая улей забитый пчёлами трудягами, носящимися с одного корпуса в другой, заставляя ещё одного пациента корчиться в агонии. Она часто посещала это учреждение, напоминая себе запомнить весь план прибывания. Помня, как лечащий доктор, хлюпая своими желтыми тапочками войдёт в палату номер три, в тот момент, когда пациент досчитает до той же проклятой тройки.

1...2...3

Дверь скрипнула, впуская стоны посетителей в ушные раковины девушки, от чего та стиснула челюсть в хрусте зубов. В палату зашла Рэйчел Фэйрберн. Высокая смуглая женщина, с мягкими чертами лица и морщинками вокруг рта изгибающимися в улыбке. Ее прямоугольные очки соскальзывали по носу, открывая вид глубоких карих глаз. Движением головы, она смахнула кудрявые пряди волос, коричневые и пышные, достающие до ее расслабленных тонких плеч. Женщина одета в длинный белый халат, под которым свободно сидела рубашка с треугольным разрезом, а ниже мешковатые штаны упирающиеся в желтые тапочки, тошнотворно яркого цвета. Легким хлопком по стене, касаясь выключателя, она отключила основной свет, побуждая пациента выдохнуть в удовлетворительном жесте. — Уэнсдей Фрайдей Аддамс! Не ожидала увидеть вас так скоро. — Ухмылка женщины сверкала, пока глаза померкли в беспокойстве. — Как самочувствие? — Движением вытянутой ноги, она пододвинула к кровати табуретку на колесиках, упав на которую, та раскачивалась с одной стороны на другую, держа на коленях планшет с документами. Протянув руку с натяжением бус, настольная лампа стоящая возле кровати включилась, освещая помещение, вместе с планшетом и ручкой. Она щёлкнула ею один раз, два, взглянув на Уэнсдей из-под сползающих очков, ожидая ответа. Прикрытая одеялом с серым покрывалом, девушка в больничном халате сосредоточилась на вопросе. Ее маленькое сухое тело ныло и шипело, пока затылочная часть черепа намекала о собственном превосходстве. Затылок шипел, бурлил, ощущая призрачную кровь, словно еще вытекающую из раны, вспенивающуюся и угрожающая каждому, кто посмеет ее вытереть. Пульсирующая боль ударяла волнами, настигая ворона когда та забывала о ее присутствии. — Будто мою голову отрубили гильотиной, но в туже секунду вернули обратно. — Произнесла ворон, переменная плотную ткань покрывала в своих руках, ощущая зернистую фактуру, сжимая сильнее, когда волна боли снова накрывала ее с головой. Доктор фыркнула себе под нос. — Звучит оптимистично, в вашем стиле. — Взглянув на планшет забитый бумагами, та поправила сползающие очки. — И так, — Она облизнула большой палец, чтобы провести по листу, запрокинув его наверх. — ответим на пару вопросов, хорошо? — Поднимая взгляд на ворона, Фэйрберн одарила ее легкой улыбкой, задавая свой коварный вопрос, сравнимый с кинжалом в грудь. — Помните, как оказались в больнице? — Уэнсдей слегка напряглась. За столько лет переломов, ожогов и рваных ран, вопрос казался не мыслимым. Впервые находясь в больнице, девушка не могла предсказать последующие шаги. Ожидалось поймать улыбку Фэйрберн вместе с глупо остроумной шуткой, после чего та создала бы драматичный, театральный взгляд, опуская очки ниже положенного, чтобы позже отпустить домой. Но данный вопрос заставил ворона насторожиться. Разжимая челюсть вместе с губами, ее голос дрогнув в хрипе. — Я потеряла сознание в своем доме, — Она знала это, четко и ясно. Проходя на кухню, наливая кружку кофе неизвестное количество раз, вторую или доходящий за десяток. Доктор рассказывала о вреде кофеина на организм Аддамса, но та была не против, отнюдь, все чаще склоняясь к горькому послевкусию. — во время работы. — Только налитый кофе, обжигал не только горло, но и руки, не заботясь об барьере в виде кружки. Проходя босиком по черным угольным доскам, обработанным древним способом, огнем и человеческими криками... Проходя раскрытые двойные двери, украшенные черным монохромным витражом, она вошла в гостиную. Звук камина и запах древесины окутывал ее разум, пока ноги шли к столу, освещенному настольной лампой, ярким белым светом. На столешнице лежала раскрытая рукопись, сжатая железными тисками, чтобы та не развалилась на части. Кружка со стуком опустилась на стол, вместе с девушкой располагающейся на дубовом стуле, обтянутый кожей, пока пальцы подхватывали толстое доказательство собственной слабости и полного краха. — Я почувствовала, как в моих глазах темнеет... — Отпрянув в раздражении, бросив рукопись на столешницу с жестким хлопком, потрясая стол вместе с остальными предметами. Печатная машинка звонко вздрогнула, вместе с тонкими металлические ножки, удерживающие в воздухе глиняный сосуд. Наклонившись над рукописью, упершись в нее всем телом, ворон почувствовала, как дыхание учащалось, пока мышцы начинали покалывать, словно их протыкали множество игл. Пытаясь найти опору, пальцы девушки чувствовали стол, рукопись с влажной бумагой, фактурные стенки сосуда, пока в конце Уэнсдей не поглотила тьма. — а потом ничего. — Она не помнила, как оказалась в больнице, даже напрягшись, не могла поймать намек на пробуждения до этого момента. Все ускользало от черных мыслей, словно боялось, что их выследят. Доктор выдохнула, упираясь руками в планшет. — Вас привезли коллеги, как только нашли в доме. Проводя тесты и диагностику, вы часто подавали признаки сонливости. — Загибая бумагу вверх, женщина взглянула на планшет, проводя ручкой по тексту. — Ваше тело истощено из-за недостатка еды и сна, что стало причиной потери сознания. Это в свою очередь, привело к сотрясению мозга. — Отводя взгляд от бумаги, кладя планшет себе на колени, она посмотрела на ворона. — Вы здесь уже сутки. Наблюдение не выявило нарушений, вы все такая же жуткая и не убиваемая. — Жуткая и не убиваемая, сказала она. Девушка знала о собственной смертности, каждый раз предполагая о вмешательстве генов Аддамсов, спасающих ее жизнь. Хотя не стоит сбивать со счета кровь Фрампов, учитывая как те пристрастились к играм со смертью... Вероятно, смерть вовсе решила избегать Уэнсдей, в наказание за прошлые поколения. Жаль, ведь та в сладость бы насладилась касанием жница, но не сегодня... что-то удерживало ее. То ли смерть, то ли она сама. Она резко выдохнула, вместе с иссякающим терпением. — Хорошо. — Убирая одеяло, ворон желала поскорее вытянуть ноги и выпрыгнуть в окно, пролетая два этажа, нежели продолжать этот разговор. — Я могу идти? — Угольные глаза сверлили Фэйрберн, чтобы та поскорее отстала, но доктор подняла ладонь, останавливая желания девушки. — В первую очередь мисс Аддамс, я выпишу вам обезболивающие препараты. — Терпимо, пока та не зашла дальше, в ценность, охраняемую вороном. — Во-вторых вы должны отдыхать, умственно и физически. — Карие глаза появились исподлобья, пока очки неестественно сползали. Представление начиналось, от чего Аддамсу стало дурно. — Это значит, что я открываю вам больничный лист... — Губы Уэнсдей сжались в тонкую линию, попытавшись разжать их в слова, женщина остановила ее жестким движением руки словно отчитывая, как ребенка. Невыносимый контраст... то, как Фэйрберн раскачивалась на табуретке, шлепала желтыми тапочками, чтобы позже отчитывать ворона так, словно она разбила любимую кружку доктора, с надписью 'Лечись или умри'. — Даже не думайте! Я сообщу об этом инциденте вашему научному руководителю. — Она повернула голову немного в бок, так по-матерински, словно говоря: 'Лишь слово и у вас будут проблемы, юная леди', от чего Уэнсдей вспомнила собственную мать. Ее фразы: 'Когда я умру, ты можешь делать со своей жизнь все, что только захочешь.', раздражают... даже от воспоминания, глаза девушки сузились. — Наконец, не менее важное. За вами приедут коллеги, чтобы отвезти домой. — Доктор встала, упираясь в свои колени, плавно изгибая спину. Карие глаза смягчились в беспокойстве и понимании, как и сам голос. — Мы не смогла дозвониться до вашего доверенного лица. У вас проблемы в семье, мисс Аддамс? — Вначале не стандартный вопрос, а теперь это. С каких пор Уэнсдей Аддамс нуждалась в доверенном лице? Правильный ответ 'никогда'. Девушка нечасто связывалась с семьёй, но она была убеждена, между ними нет проблем. Ворон могла вспомнить старый конфликт с матерью, девятилетней давности, когда самой девушке было шестнадцать. Последняя встреча Аддамсов вовсе проходила на дне рождение Пуберта, когда тому стукнуло девять лет. Они проводили роскошное пиршество, собравшее в своих удушающих стенах всех членов семьи, от близких до дальних представителей. Разумеется в тот день пролилась кровь, но не тех, кто терзал сердце Уэнсдей с самого рождения. — Не понимаю, о чем вы. — Голос ворона прозвучал точно и четко. Вскочив с кровати, ее голова затрещала, как похоронный колокол. Босые ноги коснувшиеся холодного больничного пола, в тот же миг обмякли, когда голова предательски закружилась, но рука успешно нашла опору в лице кровати. — Хорошо, надеюсь я не увижу вас в этой палате желательно... — Женщина поморщила лицо, вдумываясь в желанный срок, пока девушка схватила свои вещи. Это была водолазка и прямые брюки со стрелками, из ткани пленительно черного цвета, как волосы самого ворона. Повернувшись и схватившись за плотную штору, желая поскорее задернуть ткань, доктор определилась с временем. — минимум пол года. — От этих слов губа девушки дернулась в легкой забаве, готовая уничтожить данное желание в ту же секунду, она сдержалась, сжимая штору в своей руке. — Надежда, как известна скоротечна. — Проговорила Уэнсдей, закрывая за собой штору.

***

Поправляя косы на своих плечах, ворон положила бумажный пакет с препаратами в карман темно серого пальто. Должно быть 'коллеги' захватили с собой пару вещей, показывая опрометчивую заботу, пока погода за окном завывала северным ветром, располагая к холодному времени года, осени. Все же слово 'коллеги' заставило девушку насторожиться. Желательно поскорее убраться от сюда, настолько быстро, насколько позволит собственное тело. Только ботинки Уэнсдей ступили из больницы, глаза уловили движение припаркованного автомобиля, открывающиеся передние двери. Ворон повернулась на каблуках, уходя в левую сторону от яркого недоразумения, она предпочла бы кровь на лобовом стекле, чем обтягивающую метал эмаль, красный и блестящий, как сладкий леденец. Периферийным зрением, из открытых дверей, вышли две девушки, замечающие уходящую фигуру Уэнсдей. Их взгляды загоняют ворона в ловушку, как дикого зверя, не имеющего шанса сбежать. Ворон хотела избежать подобной встречи, пожалев о потраченном времени на Фэйрберн. Аддамс могла представить, двух терапевтических собак, бегающих вокруг нее, в виде ее коллег по работе, что заставляло ворона проглотить ком в горле, издав хриплый гул недовольства. Прикрыв глаза на секунду, принимая движущиеся на нее обстоятельства, открыв на другую секунду, перед ней предстали две фигуры. Справа от Уэнсдей, стояла девушка скрещивающая руки на груди с кожей цвета мела и прямыми черными волосами. Солнце защитные очки с толстыми оправами, сидели на ее прямом носу, из-под которых блестели ели сверкающие красные глаза. Темные и кроваво-красные оттенки покрывали ее с ног до головы. Черная кожаная куртка, под которой виднелась темно-красная водолазка в фактурную полоску, плотно обтягивающее ее туловище. Высоко посаженные штаны, скорее темно-серого, нежели черного, порваны и подвернуты в конце штанины. А так же высокие ботинки с видимыми разводами. Она открыла рот в экспрессивной гримасе, используя все мышцы лица. Являясь вампиром, Йоко способна пренебрегать кожей лица, совершенно не задумываясь о морщинах. О тех морщинах, рассказывающих историю эмоций юности, подобно кольцам деревьев, без необходимости вскрытия. Из открытого рта, заполненного зубами и выпирающими острыми клыками, вырвался возмущенный писк летучей мыши. — Ты что офигела?! Пыталась по-тихому сбежать?! — Вскрикивая на всю больничную парковку, Йоко соревновалась кто громче, она или город заполненный мертвыми душами и еще более мертвыми технологиями. Стоя прямо, губа ворона дрогнула с вздохом и демонстративным выдохом. Она была готова сбежать, в свете заката или огня... но оказавшись здесь, ее утешали две мысли. Во-первых, Аддамса выкинут в канаву на бешеной скорости возле ее загородного дома. Во-вторых, подобные мыши переростки, называемые вампирами, не способны пользоваться ультразвуком, позволяя ворону не переживать об их сородичах на расстоянии тридцати метров. Еще больше вампиров, она бы не выдержала... хотя конкретно этого, Уэнсдей еле терпела. Девушка стоящая рядом с Йоко, усмехнулась своими пухлыми блестящими от блеска губами. Черная кожа будто бронзовая статуя, переливалась в лучах уходящего солнца, а слегка короткие плотно кучерявые волосы, идеально округляли ее голову. Серебряные глаза сирены блестели в бело-голубом свечении вместе с ее одеждой. Белая выглаженная рубашка, торчащая прямыми углами из-под голубого пиджака, поверх которой было накинуто тускло голубое пальто. Ниже, сидящие на бедрах светлые брюки, спускались прямой стрелкой, нежно ложась на каблуки. Контраст бросался в глаза, производя необычное впечатление, от яркой и утонченной девушки к ключам в ее руках, от кричащего красного автомобиля. Вспоминая кем была девушка перед вороном, все вставало на свои места... Бьянка была нежной и сентиментальной, так и острой как клинок. — Ты удивлена? — Голос сирены звучал сладко с ноткой остроты, целящийся прямо в Уэнсдей. — Сколько волка не корми, он все равно сбежит в лес, заодно руку цапнет. — Пословицы, вымученные и искаженные во времени. Это было начало дуэли на воображаемых мечах, во что Аддамс безоговорочно втягивалась. Губы дрогнули в оскале, показывая белые зубы. — Осторожнее Баркли, для человека, мои клыки куда острее, чем могут показаться на первый взгляд. — Бьянка фыркнула, покачиваясь на своих каблуках, с дрожащей улыбкой. Приемлемо острый ответ от ворона, вышедший из стен больницы, как ни в чем не бывало. Серебряные глаза Бьянки скрупулезно следовали за движениями Уэнсдей, желая запомнить ее такой напыщенной и холодной. Обращая внимание, как ветер подхватывает ее пальто, нежели видеть образы измученного тела на черном полу, впитывающий еще свежую кровь. Сирена вздрогнула, пошатнулась от свежего воспоминания, выпуская горечь с шепотом. — Я рада, что ты жива. — Уэнсдей следила за движениями сирены в ответ. Как дернулись губы, как серебренные глаза тут же померкли, а тело вздрогнула во внутренней агонии. Именно этого избегала девушка, как люди заботятся во вред себе, стоя перед ней в скорбящем молчании или удушающем шепоте. Бьянка тут же поймала этот взгляд, уловимое понимание. Переминаясь с ноги на ногу, она выдавила смешок, надеясь на возвращение в знакомую гавань. — Не сложно заметить твою преданность больнице, тебе еще не выдали карточку почетного пациента? — Вот оно, беспечная колкость, в чем они хотели остаться будучи шестнадцатилетними подростками, без необходимости высказывать свои опасения друг за друга, но в их возрасте это непозволительная роскошь. К двадцати пяти годам страшно поднимать трубку, вновь слышать глухие гудки новостей, как очередной знакомый скончался, обезумел, был проклят или убит. Долгая жизнь для изгоя это удача или общий вклад. Уэнсдей Аддамс в свою очередь собственная смерть и спасение... Видя отступающую от сирены жалость, Аддамс выдохнула с благодарностью, смотря на позволение Бьянки отступить в безопасное место, туда, где нет боли и сожаления, а лишь парковка и желание уехать. — Ценность в краткости, не количестве. — Острые глаза похоронного цвета земли потускнели, проводя взглядом по слегка влажному асфальту. — Хотя, этот день раздражает куда сильнее. — Развернувшись в сторону больницы, взглянув на здание за собственной спиной, губы сошлись в тонкой линии. — Если хочешь выкинуть меня возле моего же дома, то поспеши. — Сорвавшись с места не жилая больше стоять, ворон направилась к автомобилю, чья красная эмаль прожигала ее глаза своим блеском. Фары моргнули вместе с приближающимися звуками каблуков и ботинок, с ворчливым фырканьем Йоко и закатыванием глаз Бьянки. Упав на заднее сиденье, закрывая за собой дверь с последним порывом ветра, ворон оказалась в душном салоне автомобиля. Водительская дверь открылась, впуская Бьянку за руль, располагаясь на сиденье, ее влажное пальто соприкоснулось с кожаными чехлами, по поверхности которых неприятно скатывались капли влаги. Йоко так же села спереди, дерзко приземляясь рядом с сиреной, прогибая автомобиль с правой стороны. Хлопая дверью, вампир стряхнула капли с кожаной куртки, развернувшись, красные глаза взглянули на Уэнсдей из под запотевших очков. — После этого блять бегства, мы должны отвести тебя домой? — Глаза ворона сузились в ответе на громкий рык Танаки, от чего Бьянка легким жестом руки хлопнула по кожаной куртке вампира, от чего та фыркнула. — Язык Йоко! К тому же, не 'мы', а я. — Уточнив, Баркли настраивала приемлемую температуру салона, комфортную для всех. Каждый раз наблюдая за присутствием Аддамса в своем автомобиле, та невольно вспоминала о дружеской поездке на выходных, превратившееся для всех в сущий кошмар. Чувствую остужающийся автомобиль, Бьянка не была бы против от кнопки охлаждения на конкретном вампире, которая взрывалась у нее на глазах. — Язык мне в жопу! — Воскликнула Йоко на весь салон, пока не ткнула в сторону лица ворона свой палец. — Ты вообще понимаешь, как страшно увидеть тебя без сознания? Я думала, что умру прямо там! А если не умру, то ты меня загрызешь даже мертвой... — Хватаясь за свои волосы, драматично вытягивая в стороны, создавая из них черную вуаль, сплетенную в паутину, вампир скривила лицо. Зрелище из классических ужастиков, драматичная девушка, крики и визг, но без крови... пока терпение Аддамса не иссякнет. — Хватит фонить Танака, я не собираюсь тебя грызть. — Фыркнув в усталости, ворон чувствовала, как голова трещала, протяжно, как падающее дерево, поваленное лесорубом, методично вырубленным в течении долгих часов. Прямо как Йоко, бьющая по ушам и сознанию своими эмоциями, без тошнотворной клетчатой рубашки и сильных рук. — Ты как сухая кость, безвкусная, да еще и без мозгов. — Потянув ремень безопасности, он щелкнул вместе с тупой болью затылка, побуждая лицо Аддамса тут же скривиться в спазме. Зажмурив глаза в нахлынувшей боли, пальцы наощупь потянулись к заднему карману сиденья Йоко, доставая черные наушники, любезно предоставленные Баркли. — Лучше бы вы оставили меня там, истекать кровью по моему роскошному полу. Вы думали швы плиток и досок просто так уходят вглубь узоров? Идеально для запекшейся крови... — Девушка почти натянула наушники на голову, прежде чем открыть глаза в прищуре, болезненно направленные на вампира. — Будь вам известно, во время сотрясения мозга, пациенту нужен отдых... — Поправляя центральное зеркало, Бьянка смотрела на девушку с надетыми наушниками, улавливая резкие вздохи в шипении, натяжение мышц лица, Уэнсдей было больно. Повернувшись на месте и обратившись к ворону, пухлые губы пошевелились в звуке, которые не доходили до ушей Аддамса, но пойманные взглядом. — Не начинай. Я знаю, как только выпив обезболивающее, ты в миг забудешь об отдыхе. — Смотря на Баркли пару мгновений, девушка отвела взгляд к окну, произнося слова сухо и безжизненно. — Кто сказал, что я буду их принимать... — Йоко вздохнула, вдавливаясь в сиденье, пока на лице сирены играла ухмылка. — Невыносимо. — Каблук Бьянки вдавил в пол, заставляя автомобиль тронуться, оставляя за собой только искры присутствия.

***

Смотря в окно, наблюдая за проезжающими машинами и исчезающими из виду домов и дворов, Уэнсдей чувствовала нестерпимое желание выехать из города. Она не могла терпеть его, вместе с живущими в этих домах людьми и изгоями. Они строят общины, закрытые и верящие в собственную исключительность, ненавидя друг друга и презирая. Удивительно, как можно иметь столько общего, бурлящую жестокость и иллюзорную справедливость, но больше всего ненависть... даже сама Аддамс понимала это чувство, испытывая его ко всем. К не замолкающему бариста, когда та приходит выпить кофе с коллегами, во время обеда или по окончанию рабочего дня. К группе подростков, закрашивающих ее любимую мозаику, перед которой Уэнсдей останавливалась намеренно, наслаждаясь ею в тишине утреннего города, пока души живых еще дремлют. К охотником, стреляющих во все что движется в границах их прицела, не намереваясь забрать собственную жертву. Аддамс испытывала ненависть ко всему, что так или иначе мешало ей, хотя к некоторым раздражителям, ворон была благосклонна. Даже к этим двоим, сидящих впереди, разговаривающих о собственных браках, нелепых бытовых проблемах и таких же нелепых шутках, исходящих из губ вампира. Посреди этого хаоса и бурлящей жизни, Уэнсдей хотела оказаться дома, но даже столь приятная мысль, побуждала ее кожу покрыться мурашками. Мешок с кровью тревожно бился, заполняя живот трепетом, от которого кидало в холодный пот, а от звенящего головокружения начинало тошнить. Аддамс не понимала почему тело ныло, но чем больше ее мысли возвращались к дому, тем сильнее руки хотели открыть дверь автомобиля. Вылететь из него тряпичной куклой, лишь бы снова оказаться в больнице, слушать эти стоны и крики. Проглотить ком гордости, согласившись остаться хотя бы на пару дней, молчаливо признаваясь, насколько это желание отчаянное. Уэнсдей не понимала куда ей деться, желая услышать под своими ногами скрип половых досок, обожженных и кричащих в скрежете призрачных голосов, но так же покрываясь холодной волной, от мысли шагнуть за порог дома. Она испытывала ничто иное, как самый настоящий страх, пока за окном вместо удушающих домов, не появились поля и леса, окружающие редко появляющиеся загородные дома. Ворон выдохнула с дрожью, отпуская страх, откладывая его на время. Наблюдая за скользящим пейзажем, та не посмела отрицать всю красоту здешней природы, как из полей и равнин, вид переходил в холмы и редкие обрывы, в журчащие реки и стоячую воду, укрытую одеялом опавшей листвы. Вспоминая, как листва хрустит под ботинками и влажный запах леса, Уэнсдей осознала, как давно не была на охоте, вовсе забыв ощущение пульсирующей боли по всему телу, сдержанное дыхание обжигающее легкие. Лежащее в ее руках ружье, становившееся продолжение ее сущности, холодное и жаждущее жатвы. После томительного выдоха, раздался бы гул, расходящийся на мили вокруг, устрашая все живое. Вслушиваясь в мир вокруг, улавливая улетающих птиц, воспевающих убийце и оплакивающих потерянную душу, жителя южных земель. Не будь Аддамс в физической разрухе, она бы исправила это недоразумение, принося гостям дар в виде свежего мяса и согревающей шкуры, но сейчас, она могла лишь наблюдать, как они приближаются к ее землям и дому. Красный автомобиль медленно проезжал возле забора, полностью заросшим плющом, взглянув на который глаза чувствовали раздражение, будто на расстоянии он способны причинять боль. Ранее, Уэнсдей навязчиво намекала собственной матери о вовлеченности в тему садоводства, объясняя это тем, что та желала посадить столько ядовитых растений у себя во дворе, сколько хватит на смертность каждого, кто посмеет встать на ее землю. Это было удивительно, но не достаточно, чтобы волноваться. Потребовалось время для посадки плюща вокруг всего каменного забора, окружающий дом и двор, но это дало чудесные воспоминания, всплывающие вместе с легким жжением рук, словно кожа вновь покрылась сыпью. За каменным забором объятый плющом, возвышался черный дом. Его стены и крыша покрытые копотью и сажей кричали от огня с угасающим жаром, вместе с едва потрескавшимися черными монохромными витражами. Квадратные основания и острые углы задурманивали разум, устрашая людей и изгоев, тех кто страдал незнанием, о том что скрывалось за мрачным фасадом. Подъезжая, плющ затрепетал, отворяя ворота с железным скрипом коррозии, от чего зубы начинают болеть. Колеса терлись об мелкую щебенку, камни постукивали друг об друга, пока автомобиль подъезжала к гаражу с плотно закрытыми воротами. Останавливаясь, сирена заглушила двигатель с вздохом облегчения. Повернувшись к задним сиденьям в тот момент, когда Уэнсдей снимала наушники, чтобы поймать ее взгляд. — Не пригласишь на чашечку чая? — Глаза Бьянки поблескивали в серебренной надежде на приглашение, на разговор об беспокоящих ее вещах. Уэнсдей могла бы поддаться этому, пригласить и пить чай на своей кухне, игнорируя каждую тему до тех пор, пока обе не насытятся тяжелым молчанием. По крайней мере, ворон могла согласиться с чаем. Подходящий напиток для их окружения... загородный дом, в глуши, где похороненные заживо тела не будут услышаны, пока свистит чайник. Чудесно. Уэнсдей вздохнула, отгоняя нарастающую тревогу, касаясь ручки двери. — Только в том случае, если он будет отравлен. — Потянув, дверь щелкнула, впуская прохладный ветер, давай возможность Аддамсу выскользнуть из душного автомобиля. Передняя дверь с права открылась, из которой вынырнула Йоко. Ее черные брови сошлись вместе, как прижатые руки в мольбе о пощаде. Губы и мускул щеки дрогнули в искаженной улыбке, явно не разделяющий вероятность отравления. Харканье кровью не входило в сегодняшние планы. Голос Танаки прошелся с кашлем и хрипом, уже ощущая, как задыхается от одной мысли. — Стакана воды будет достаточно. — Разочарованно фыркнув, ступив по щебенке, почувствовав, как ботинки утопают в мелких камнях, ворон направилась к террасе. — Опрометчиво думать, будто воду нельзя отравить. — Почти угроза, на которую Бьянка сразу бросила ответ, лишь голова той появилась из автомобиля. — Ты сама говорила: 'Яд раскрывается в том случае, если подавать с полным спектром вкуса и внутренней ценности.' — Ключи звенели в руках сирены, пока она проваливалась каблуками в каменной дорожке, пытаясь держаться и не упасть в грязь лицом. Йоко сделавшая два широких шага, добралась до Баркли, подхватить ту за руку, становясь для нее опорой. — Ты бы не стала тратить яд в пустую. — Коснувшись перил террасы, Уэнсдей взглянула назад со слегка поднятыми бровями. Иногда ворон вовсе забывала, насколько далеко впускала людей, позволяя тем бродить в ее дворе, уступая им в желании выпить с ней чаю, не говоря уже о впускании в свой внутренний мир. Она провожала взглядом обоих, наблюдая, как те подходят к ней с чувством победы. — Правильная цитата. — Кивнув, ступив по короткой лестнице, оказываясь перед дверью собственного дома, Уэнсдей потянулась к карману брюк, достала связку ключей. — Не думала представлять мои работы на конференциях? — Почерневшие от времени ключи, угрожающе тряслись в руке, унижая ее своим звоном. Мысль, как пальцы перебирают их, находя нужный плоский ключ, с острыми зубцами сбивало дыхание. Она не хотела открывать дверь, сталкиваться с чем-то не известным и пугающим... поджидающий за каждым поворотом комнат и темных углов. С голосом Бьянки Уэнсдей схватила ключи так сильно, что костяшки побелели, а ладонь покраснела от прижимающегося металла. — Это не моя работа. К тому же, не хочу лишать тебя удовольствия от светских бесед. — Уэнсдей вздохнула полной грудью, выпуская в тоне голоса. — Ужасающе предположение об удовольствии... — Повернув ключ в замочной скважине, послышался четкий звук щелчка. Зрачки Баркли и Танаки округлились, их мышцы напряглись в ожидающей угрозе, не заставляющая долго ждать. Сверху послышался скрип доски и звон стали. Острый свист прорезал воздух, желая напиться кровью изгоев. Уэнсдей сделала один шаг вперед, пока за ее спиной лезвие вонзилось в деревянный пол террасы. Девушки отпрянули назад, смотря в свирепо блестящую сталь и отражающейся в нем уходящее солнце. — Аддамс хватит переделывать механизм! — Губы ворона дрогнули в улыбке, а пульсирующий трепет отступил, услышав писк летучей мыши. — Я не успеваю запоминать! — Хоть Аддамс и ненавидела гостей, ей доставляло необычайное удовольствие видеть Йоко в своих ловушках. Каждый раз ее забавлял факт, как самое долгоживущее существо, вампир... не способен запомнить повторяющиеся ловушки. Лишь Танака подала признак злости, сжатые вместе брови и напряженная челюсть, глаза ворона опасно блеснули из-под плеча. Доска выше входной двери вскинулась, открывая блестящий наконечник стрелы. Лишь звук опускающей тетивы арбалета зазвенел в ушах Уэнсдей, она быстро оглянулась, прижимаясь к двери спиной, смотря как стрела вбивается в пол между ног Йоко. Не посмев шевельнутся или вздохнуть, вампир выпускала сдувающейся воздух с губ, словно шарик, соскользнувший с маленьких рук ребенка. — Вот, что означает удовольствие. — Развернувшись, Уэнсдей исчезла во тьме собственного дома, оставляя девушек на террасе, вместе с пылким раздражением Танаки, чьи красные глаза сузились, а голос хрипнул в возмущении. — И ты хочешь пить с ней чай? — Вопрос выбил из Бьянки воздух, брови сошлись в легком возмущении. Такой глупый вопрос... разумеется она хотела этого. Не только из-за последних событий, тело на полу, кровь и коридоры больницы. Она хотела войти в дом, так же уверенно, как поддерживала эти сопернические отношения годами, чтобы сделать из них что-то отдаленно напоминающее дружбу. Стоя перед открытой дверью, за которой холодная тьма... она не должна была усомниться, не сейчас, вероятно, никогда. — Она после больницы, Йоко. — Шлепнув вампира по руке, добавляя хмурый взгляд, та вздрогнула от ветра, касающийся ее влажного пальто. — Разумеется мы должны ее поддержать... Даже если нам придется связать ее, воспользовавшись веревкой. — Набрав воздуха полной грудью, Баркли решительно вошла в дом, бросая на девушку взгляд приглашения, пока фигура сирены вовсе не исчезла во тьме. Подходящий вечер за городом ощущался холоднее и мрачнее, вместе с прерывающемся завыванием ветра и карканьем ворон на крыше. Не решительно топнув ногой, сбросив напряжение в раздражительном выдохе, Йоко стиснула зубы, в стоне. — Ах, черт возьми. — Рявкнув, Танака шагнула внутрь, оставляя ветер за дверью Уэнсдей Аддамс.

***

Войдя в дом попутно сняв влажное пальто с плеч, ворон мельком оглядывала длинный коридор идущий впереди, заканчивающийся двойными дверьми с правой стороны и лестницей уходящей вверх с левой. Протягивая руку вправо, находя металлический крючок, влажная ткань тут же упала на его наконечник, свисая, как проткнуты труп. Посередине идущего спереди коридора, падал свет из витражных стекол двойных дверей, украшая узорами линий черные половицы. Не теряя ни секунды, Уэнсдей прошла вперед. С каждым шагом ботинок, доски скрипели под весом живого тела, пока руки сжимались и разжимались в тревожном покалывании. Стены внушительно широкого коридора истязали девушку присутствием, готовясь взять в объятья, вонзить занозы, заставить их гноиться под кожей, но не посмев... из страха перед фигурой, перед хозяйкой. Этот дом достался Аддамсу почти что даром, за исключением долгих странствий и затяжных поисков. Переполняющая забота родителей, подстегнуло Уэнсдей уехать дальше, вглубь Нью-Джерси в поисках собственного дома или вовсе его выслеживание, как подобает хорошему охотнику. Мрачные мысли, вместе с дорогами, привели на юг, где леса расцветали в красно оранжевом пейзаже, чьи листья со временем падали, смешиваясь с грязью и проходящими дождями. В этих кровавых листьях и густых туманах, посреди холмов и бурлящих рек, продавался почти сгоревший дом. Слухи обволакивали его до каждой забитой доски и куска земли, говоря о безумной семье пироманов, посмевших поджечь дом вместе с собой. Даже сейчас, когда тихие шаги девушки проходили в глубине дома, люди в страхе упоминали, как слышат шипение угасающего огня, вместе со стонами тлеющих костей. Это было лучше, чем Уэнсдей могла себе представить... это был ее дом, только ее. Доходя до парных двойных дверей стоящих напротив друг друга, черные ботинки продавили доски в повороте. Касаясь правых дверей, они со скрежетом и звоном стекла открыли вид кухни. Погруженная во тьме, ботинки ворона ступили в правую сторону, следуя за касанием стены, пока не упирается в комод, на котором пошатнулась лампа. Дернув за холодные бусы, лапочка заморгала, освещая пространство теплым светом, представляя кухню целиком. Стоящая табуретка слева от комода, держало старый патефон с вскинутой крышкой, в котором оставалась пластинка Чавела Варгас, показывающаяся на всеобщее обозрение, забытая на целые сутки. Подобрав с комода упаковку, пальцы рефлекторно вставили пластинку в законное место, без чужих взглядов и пыльных ночей в пустом доме. С противоположной стороны, дальнего правого угла располагалась столешница кухонной гарнитуры. Она упиралась в стену, заканчивающаяся с двух сторон. С левой, упираясь в дверь и с правой, доходя до середины стены. Дверки гарнитуры выглядели побитыми, с виднеющимися сколами, а некоторые и вовсе были скошены. Шкафчики, подвешенные над столешницами весели идеально, как раз для не высокой хозяйки дома. Те были черными, со светло-коричневыми узорами древесины, а посередине дверок, красовались вставленные прозрачные витражи, напоминающие паутину, своими линиями из окрашенной меди. На середине кухни, располагалась массивная столешница, представляющая собой темную древесину, уходящую в красный оттенок от лака, покрывающую всю плоскость, с видными вмятинами и порезами. Столешница уходила в пол, не имея ножек, а лишь швы, от скрытых ящиков, без видимых ручек. К ней же были приставлены четыре барных стула, высоких из почерневшего металла и кожаной обивки с кольцом для спины, они вместе стояли со стороны входа, не мешая Уэнсдей начать готовить чай. Обходя главный стол, пальцы ворона подхватила чайник за деревянную ручку, пуская его под ледяную воду из-под крана, наполняя его до конца. Журчащая вода затихает, полностью исчезая под жестом на ручке крана. Чайник со звоном остановился на решётке старой чугунной печи, расположенная около длинной стены, упираясь в покрытую поверхность плитки, идущая после кухонной гарнитуры. Открутив шестеренку на стене, выпуская газ, он хлопнул во вспышке синего пламени, из-за сгорающей спички в руках ворона. Металлическое дно чайника зашипело, потрескивая в жаре. За прямой спиной Аддамса послышался скрип досок, вместе с вздрагивающими плечами, вероятно, от хлопка. Повернувшись, угольные глаза взглянули на гостя, чей голос прошелся по кухне. — Черт, ты пользуешься газом? — Проводя по высокому барному стулу рукой, Бьянка медленно присела, не подавляя удивленный смешок. — Не думала, что это возможно. — Запрокинув ногу на ногу, поправляя брюки в сглаживании влажной ткани, сирена не сводила любопытного взгляда с мелькающего напряжения в лице девушки. — Не хочу тратить пропитанную древесину на таких гостей, как вы. — Уэнсдей не пользовалась газом, никогда. Не понимая его присутствия в доме, она приняла это с терпимостью, находя мысль об опьяняющем удушении, удовлетворительной возможностью. Больше всего Аддамс предпочитала старую чугунную печь, готовя на пропитанной древесине, дающей еде специфичный вкус и запах, чего та обожала с самого детства. Разумеет готовка девушки не могла сравниться с ее любимой Бабушкой, но это была тонкая нить, не дающая забыть кем она является. — К тому же, — Развернувшись от печи, пройдя вдоль длинного стола, открыв дальний подвесной шкаф, ворон протянула руку вглубь. — как я могу отказать себе в удовольствии отравить вас газом? — Доставая из пыльных углов шкафа две кружки, та поставила их на главный стол, рядом с Бьянкой. Обе кружки идентично черные, но с разными надписями, одна с надписью 'Мамин кровосос', нарисованный рваным красным шрифтом, другая с нежно-голубым, выведенный в надпись 'Пчелиный монарх'. — Хотя, попрошу заметить, взрыв был бы куда эффектнее. — Отворачиваясь к шкафу с желанием достать свою кружку, Уэнсдей почувствовала, как сердце дребезжало, захлебываясь кровью, а к горлу накатывал ком. Руки сами проминали пальцы, ощущая на коже странный, но такой знакомый зуд... Только та хотела окунуться в ощущения собственных рук, на кухню вошла Йоко, снимающая очки. — Она снова говорит об отравлении? — Скривив лицо в хмуром жесте, вампир нашла место возле Бьянки, вяло присаживаясь на барный стул, с явным разочарованием. — Какой ужас. — Выпуская воздух из легких, девушка облокотилась на стол, подхватывая кружку с красным шрифтом. Сирена бросившая взгляд на Танаку, легонько ткнула ту локтем в ребро, в молчаливом знаке замечания. Меньше всего Баркли хотела получить отравления, еще меньше, драку ее близких друзей. — Отравление в любом случае не испортит сегодняшний вечер. — Брошенный взгляд сирены кричал о предупреждение, об вызове, скрывающий в себе последствие, как темная щель между досок, со сверкающим лезвием, ожидающий движения на справедливое кровопролитие. Аддамс не желала останавливаться, но знала когда это необходимо. — Верно? — Продавливая, серебряный блеск Бьянки проверял стойкость девушки, пока та не закатила глаза в отступлении, возвращаясь к подвесному шкафу. Протягивая руку за своей кружкой, углубляясь в пространство шкафа, черные глаза округлились, видя как кожа тонких пальцев покрывалась сыпью, вместе с образовывающимися пятнами и волдырями. Схватив кружку, опустив ее на кухонную гарнитуру, Уэнсдей тут же обратила внимание на свои руки, пока за напряженной спиной, послышался голос Танаки. — Ты что, не пила таблетки? — Аддамс не пила таблетки с тех пор, как коснулась яркой ручки на конференции, проходящей в Италии весной прошлого года. Вопиющий скандал, в котором Уэнсдей рвала всех за такую оплошность. Кто в своем уме, мог положить вглубь трибуны, мерзкую... розовую... ручку?! Аналогично тому, как научному руководителю исторической реконструкции дали молочный коктейль с фундуком, на что у него аллергия... что в прочем произошло по инициативе ворона. Она прекрасно знала, кто организовывал это мероприятия... что побудило к мести. Аддамс мстительная, это должны знать все. — Нет. — Протяжно произнесла Уэнсдей, медленно поворачивая голову. — Как ты знаешь, у меня не было времени на это. — Черные глаза сузились и моргнули, сдерживаясь, лишь бы не рвать на себе кожу. Напряженно выдохнув, пройдя возле Бьянки, выйти в коридор, а следом в противоположную от кухни комнату, она вошла в гостиную. Доски протяжно скрипнули, отбивая звук по всему помещению. Сжимая руки в кулаках, угольные глаза проходились по всему пространству гостиной, по многочисленным книжным шкафам и комодам, картинам и вазам, не забывая о кожаном диване, стоящему в середине. Его кожаная обивка почти почернела от прикосновений и времени, но аккуратно прикрытый вязанным пледом, с выбивающейся пряжей. Диван был повернут лицевой стороной к камину, стоящий с правой стороны комнаты. Потухший и совершенно холодный, должно быть затушенный в момент минутной слабости, когда в дом проникли незваные гости. Уэнсдей вернулась к поискам стеклянной баночки, с черными таблетками внутри. Глаза находят стол дальше дивана, ниже не закрытых шторами окон, но охватившее бурлящее чувство тошноты, подступающее к горлу, пошатнула решимость шага, с надвигающимся обмороком. Блуждающее покалывание, отзывалось ноющей занозой, не возможную найти в четных попытках облегчения. Надвигающееся чувство оборвалось, вместе с болью и шумом в ушах, от писка чайника и громкого голоса, исходящего со стороны кухни. — Все схвачено! — Послышался голос Йоко, эхом разбивающийся об стены дома. Давно здесь никто не кричал... может Пуберт, от своего юного возраста или Пагсли с неудачным экспериментом взрывчатых веществ. Сейчас же единственным шумом дома, являлись шаги хозяйки и не ушедшие души, не более того. Длинный темно-коричневый стол, пропитанный лаком, блестел от заката, пока на нем лежали разбросанные вещи, небрежно оставленные вороном. Опрокинутая кружка с пролитым кофе, разбросанная канцелярия и пару ножей, стоящая печатная машинка, и рукопись... Уэнсдей тут же оказалась рядом, всматриваясь в бумагу, подхватывая ее пальцами, чувствуя влагу и запах остывшего кофе. Пролистав страницы, подметив расплывшиеся буквы и целые предложения окрасившиеся в песочный, еле коричневый цвет. Рукопись была испорчена, точно и ясно, но поправимо. Закусывая губу в раздражении, прижимая рукопись к себе, свободная рука взяла стеклянную баночку, упавшую, еле скатившуюся к печатной машинке. Сделав шаг к кухне, нога почувствовала столкновение, отбрасывая от черного ботинка что-то с глухим стуком. Посмотрев на пол, Аддамс обнаружила объект своего любопытства. Это был сосуд, вероятно, упавший во время инцидента. Коснувшись окаменелой древности, повернув его в разные стороны, скрупулезно рассматривая на сколы и трещины, та ничего не обнаружила... сосуд был не тронут событиями той ночи, давая Уэнсдей чувство удовлетворительного спокойствия. Повреждение столь ценного подарка не входило в ее список желаний, к тому же таким нелепым образом... Из кухни снова послышался голос, но уже Баркли. — Ты там потерялась или упала в обморок? — Громкий голос прошелся по гостиной, отбивая звон на витражах, требующий присутствия ворона. Вернув сосуд на металлическую стойку с ножками, Уэнсдей вошла на кухню. Йоко сидела и игралась с заварочным чайником, продавливая раскрывающиеся листья чая шипами железной девы, в то время Бьянка доливала кипящую воду, поднимая взгляд, ели отрываясь от кружки, не желая обжечь себе пальцы. — Вот и ты. — Последняя капля упала в черную кружку с белым вырезанным черепом, принадлежащий хозяйке дома. Откладывая чайник на решётку печи, она протянула кружку в сторону ворона. — Черный чай. — Взглянув в кружку заполненной полностью черной жидкостью, с легким оттенком коричневого при попадании света, Уэнсдей вздохнула идущим паром, почувствовав терпкий запах. Аддамс была терпима к крепко заваренному чаю, чистую горечь, без лишнего... Хотя яд был бы куда кстати. Отрываясь от пленительного запаха и положив рукопись на стол возле Йоко, она прошла стол, направляясь к раковине. — Брали с белой этикеткой? — Взяв прозрачный стакан, стоящий на сушилки возле раковины, вместе с остальной не убранной посудой, Аддамс взглянула на все еще стоящую склянку, заполненную сморщенными листьями, пока вампир не выдохнула, кивая в согласии. — Ага. Белая без цианида. — Взглянув на рукопись, отпустив железную деву одной рукой, касаясь еще влажной бумаги, Йоко зашипела, выгибая губы. — Черт! Это из-за того вечера? — Раздраженно сжимая стакан в руке, Уэнсдей потратила одиннадцать лет своей жизни, создавая рукопись, вкладывая в историю Вайпер все свои кровавые мысли. — Верно. — Наполнив стакан водой и встряхнув стеклянную баночку, черная овальная таблетка выпала в ладонь, которая тут же исчезла во рту, запитая одним глотком. Все что хотела Уэнсдей, так это оторвать себе кожу или спалить ее дотла, чтобы та не вибрировала в сыпи. Открыв большой шкафчик с различными баночками и закрытыми бумажными пакетами, ворон провела по ним все еще покрасневшими пальцами, остановившись на конкретном. Взяв почти пустую банку, явно указывающую на злоупотребление цианидом. В обычном случае это вызывало бы беспокойство, если вовсе забыть, что та являлась Аддамсом. Они ели и пили мерзкие вещи, осуждаемые общественными нормами, не только социальными, но и медицинскими институтами. Не все готовы есть мышей, тем более сбитых опоссумов или енотов крадущих у вас мусор. Это было истинное извращение, теплое и сочное. Помешивая чай с добавленным цианидом, тонкие губы скривились, заметив приподнятые брови сирены в молчаливом вопросе. Последнее чего хотела ворон, так это потакать ее любопытству, как взрослый обязанный отвечать ребенку на деликатный, смущающий вопрос. Как всем известно, взрослые часто лгут... Бьянка прервала взгляды и молчание, простым и точным вопросом. — Что сказала Фэйрберн? — Губы вампира соскользнули с кружки лишь услышав вопрос, превратив в хищную улыбку, заставляя Уэнсдей пожалеть о своем согласии на чашечку чая. — Давай. Что придумаешь на этот раз? — В предвкушении вцепившись в кружку, впившись в ворона своими красными глазами, Йоко с ухмылкой сделала обжигающий глоток. Аддамс как всем известно, не искушалась утаивать истину, самым изощренным способом, поэтому каждый кто знал ее ближе в расстоянии вытянутой оторванной руки, прекрасно это понимал. — Предполагает, причастность недостатка питания и сна к потере сознания. — Глоток чая ощущался жаром и горечью, падающим грузом еле протиснувшимся в спазме горла. Выдохнув впитывающееся тепло, палец Уэнсдей показательно уперся в весок. — А оно в свою очередь к сотрясению мозга. — Палец соскользнул, лениво и безразлично, пока другая рука сжимала кружку в крепкой хватке. Сирена нахмурилась, смотря на Уэнсдей полностью открытыми глазами. Чистый серебряный блеск, ловил каждый натянутый мускул на сухом лице ворона, выискивая в ее угольных глазах что-то скрытое. Ничего... лицо Аддамса было чистым, изображающий не ложь, скорее раздражение от вмешательства сирены и вампира. Бьянка выдохнула в кружку, делая томительны глоток, продолжая допрос. — Рекомендация по восстановлению? — Увлеченная возвращением домой, незваными гостями и позывами собственного тела, Уэнсдей совершенно позабыла о препаратах, оставленных в кармане влажного пальто, хотя те ее совершенно не волновали. — Обезболивающее. — Переводя свой взгляд от кружки до холодильника, та вспомнила, как перед злосчастной ночью готовила говяжий язык в подливе, вместе с карамелизированный овощами. Закрадывающиеся мысли об ужине, были весьма кстати. — Полноценное питание и восстановление режима сна... — Поставив кружку на стол и подойдя к холодильнику, она тут же находит металлические контейнеры стоящие внутри, прикрытые пленкой. — Не перенапрягаться. — Доставая один контейнер за другим, располагая их на кухонной гарнитуре, Уэнсдей слушала очередной навязчивый вопрос. — Тебе открыли больничный лист? — Отрывая пленку, в контейнере лежали четыре говяжий языка, пропитанные в подливе и собственном соку, пока во втором хранились овощи, с легкой корочкой от карамелизации. Доставая из нижнего отсека печи пару старых чугунных сковородок с деревянными ручками, она вывалила содержимое в виде трех языков на сковородку, а на другую овощи. — Она хотела, но я убедила ее. — Переходя с одного места на другое, Уэнсдей уловила скептичный взгляд девушек следящие за ее движениями по кухни, пока вампир в прямом смысле не начала пускать слюни. Установив сковородки на решетку печи, поджигая выпущенный газ спичкой, вызывая хлопок, чугун медленно нагревался. — Не перенапрягаться, не подразумевает отсутствие напряжения. — От хлопка Йоко вздрогнула, поправляя очки легким движением, совершено забывая, что тех не было на лице, от чего неловко поморщилась, в свою очередь Бьянка не дрогнула, хотя мышца лица дала о себе знать, прекрасно понимая шанс умереть от газа в доме Аддамса. Покручивая кружку в руках, заставляя чай биться об стенки, Танака выдохнула слова в саркастичном смешке. — Ну да. — Губы вампира столкнулись с кружкой в легкой ухмылке, ехидной и абсолютно не внушающей доверия. — Ожидаемый ответ — Отпив в неодобрении, сирена поставила кружку на стол, в утомительном выдохе. — Надеюсь это правда Аддамс. — Столько раз становясь свидетелем неверных решений ворона, Баркли вовсе смерилась с последствиями, осознавая собственное бессилие перед Аддамсом. — Если нет, Уимс тут же развернет тебя или еще хуже... отстранит от проекта. — Бродя по кухне в подготовке ужина, ворон остановилась. Губа неприятно дрогнула, признаваясь в правоте сирены. Появление на работе во время больничного, кричал о риске, стоящий куда больше, чем месяц дома, но как известно, Аддамс всегда идет до конца. — Я разогреваю ужин, говяжий язык и овощи. — Йоко тут же взбодрилась, ее глотка вздрогнула в глотке слюны, заполняющую рот. Она ожидала приглашения, как воспитанный пес, тренированный кнутом и редким пряником Уэнсдей. Ее красные глаза впервые загорелись во внимании, но тут же угасли в подозрительном шепоте. — Оно отравлено...? — Взглянув на вампира, она смотрела некоторое время не посмев оторваться, чтобы потом взяться за крышку и открыть сковородку с языками. Окунув свой палец в горячую подливу, поднося его к губам, погружая в рот, чувствуя лишь терпкий от специй вкус. Аддамс вовсе не замечала яда, хотя та могла различить многие из них. — В этот раз по желанию. — Вампир выдохнула, от чего плечи опустились, а Бьянка улыбнулась, скосив брови в подозрении, подпирая свой подбородок руками. — Пытаешься заткнуть нам рот, Аддамс? — С расслабленным лицом, губы Уэнсдей протяжно вытянулись, открывая зловещую ухмылку, вместе с аккуратными ямочками на щеках. — Хочу чтобы вы закатали языки. — Опустив крышку обратно, она ждала, когда языки подольше потушатся. Она готова подождать.

***

Мясо прорезалось ножом, выпуская внутренний сок смешивающийся с подливой и овощами. Вонзив вилку в сочный кусок, он тут же отправился в рот, заставляя Йоко запищать от наслаждения. — Подкуп работает! — Тщательно прожёвывая, она сглатывает с удовлетворительным выдохом, указывая на Уэнсдей острым ножом, ранее разрезающий говяжий язык. — Так и быть, я прощу тебя за покушение. — Вновь вернувшись к тарелке, натыкав на вилку отваренную морковь и картофель, вампир наслаждалась ужином, пока ворон разочарованно скривила губу, отправляя в свой рот аккуратный кусок мяса. — Какая жалось. — Методично отрезая кусок за куском идеальной формы и размером, она любовалась пропитанным в соке мясом с овощами на блестящей вилке. — Мстительный знакомый, ценный стимул к поддержанию себя в форме. — Укусив еще раз, почувствовав тающий кусок во рту, вилка продавливалась в ее собственный язык, позволяя ощущению вкуса крови от острого металла затмить разум. Ахнув, драматично и театрально, Танака еле сдерживала наплывающую улыбку во все зубы, прикладывая к груди руку вместе с ножом. — Ты хотела сказать мстительный 'ДРУГ'. — Брови вампира подпрыгивали в игривой шутке, пока нож Уэнсдей мельком скрипнул по тарелки, заставив ту скривиться в лице, а сама лишь прищурила глаза. — Не думала, что яд вызывает галлюцинации. — Обмакивая кусок языка в жидкости, укладывая поверх кусок моркови, пронзая собранную добычу вилкой. Вскинув бровь в спазме, рот открылся в оскале, сомкнувшись на вилке с вырванными словами. — Какой неожиданный просчет. — Прожевывая еду, Аддамс выдохнула, наблюдая за покрывающимся холодным потом лицом Танаки, как ее рот открылся в спазме. Наблюдающая за этим Бьянка, выпустила тяжелый выдох, похлопывая по руке девушки в утешительной поддержке, пока из рта вампира вырывался хрип. — Ты добавила яда?! — Прокашливаясь, запивая внезапно образовавшийся узел тревоги, девушка поникла в смертельном хрипе. Бросая взгляд на Уэнсдей, Баркли поглаживала напряженную спину вампира сверху вниз, не позволяя девушкам портить вечер своими драками. Повернувшись к Йоко, сирена одарила ее легкой улыбкой, вскидывая брови в уверенности. — Она просто шутит, не воспринимай ее всерьез. — Ахнув под прикосновением сирены, приподнимаясь на одной руке, Танака вскрикнула на всю кухню, показывая на виновника пальцем. — Уэнсдей Аддамс не умеет шутить! — Зарычав, показав острые клыки, вампир присела обратно на место, подчиняясь тянущей ее за руку Бьянке, на что Аддамс дернула бровью, перекладывая столовые приборы на пустую тарелку. — Я обладаю должными навыками для юмора. — Пожав плечами, тонкие пальцы оказались на кружке, на дне которой виднелись остатки чая. — Но как известно, удовольствие получаю только я. — Запрокинув голову опустошив кружку одним глотком, Уэнсдей почувствовала частицы чайных листьев, раздражающих ее горло, от чего лицо слегка поморщилось, а за столом вернулся голос Йоко. — Когда ты в последний раз 'пошутила', это была катастрофа для всего общежития! — Вскинув широко руки, вероятно, показывая масштаб катастрофы, этого явно было недостаточно, даже таких длинных руки, как у вампира, не хватило бы для описания того дня. — А... ты об проклятье, насланную на группу безмозглых студентов, распускающие обо мне слухи. — Сдерживая ухмылку, Аддамс с каждым словом осознавала его неизбежность. Улыбка тронувшая губы, старательно скрывалась под бледными пальцами, все равно виднеющаяся в злорадстве. Она помнила тот день, как вчерашний. Юные студентки выбегали из общежития в черных язвах и пятнах, подобно сыпи, пока их крики будили всех студентов, вылезающие из своих комнат вместе с соседями, наблюдая за несчастными девушками. Сама Уэнсдей стояла в открытом пространстве коридора, смотря на внутренний двор, наслаждаясь подарком, который та так тщательно подготовливала. — Это было смехотворно. — Хмыкнув, ворон стряхнула нахлынувшие чувства, ухмылка сошла, вместе с рукой. — К тому же, это была не шутка, а чистая месть. — Не до конца уверенная в опасности собственных слов, Йоко произнесла в еле уловимом шепоте, пожимая напряженными плечами. — Не сказать, что они были не правы... — Отвлекаясь от уходящих ощущений, Аддамс бросила на вампира хмурый взгляд, словно ударяя хлыстом. — Дело не в правдивости информации, а в ее утечке, Танака. — Лежащие на столе ладони сжались в хрусте костяшек, заставляя кожу побелеть. — Я так же наслышана, о твоем вкладе во весь этот информационный шум. — Соскользнув с барного стула, Уэнсдей остановилась перед столешницей в тот момент, когда Йоко подняла обе руки в капитуляции, не желая умирать от гнева девушки. — Тебе повезло, твоя безмозглая голова ценится в кругу Белладонны. — Не сводя взгляда с Танаки, пальцы девушки коснулись тарелки и столовых приборов, вместе с которыми она шагнула к раковине. За спиной послышался громкий, но хриплый, почти неуверенный голос вампира. — Эй, я не виновата, что нас подслушивали! — Открыв кран со слабым напором воды, Аддамс чувствовала, как руки омывались вместе с посудой, давая ей минуту терпения. — К тому же, я всего-то хотела подтолкнуть тебя к верным решениям. — Резко повернувшись, Уэнсдей вскинула брови на пустом лице, пока глаза морщились в замешательстве. Оторвать язык вампиру, был бы меньшим преступлением из всех, совершенных девушкой в молодости. — Верным решением закопать тебя заживо и отсидеть? — Сдерживая взгляд на ёрзающей фигуре Танаки пару мгновений, она сдалась, вернувшись к посуде, проходив губкой по грязной поверхности посуды. Выдохнув, ворон подметила опасную грань их разговора. — То, что мы повзрослели, не подразумевает мое бесконечное терпение и волю к подобным выходкам. — Отряхивая тарелку, она со звоном опустила ее рядом с собой, пока за спиной девушки послышался скрип пола. Отодвигающийся стул, звон собирающейся посуды со стола и томительные шаги, медленно приближающееся к Уэнсдей. Аккуратно вскинув голову, ворон взглянула на Бьянку, стоящую полевую руку от нее. Положив всю посуду возле раковины, она облокотилась рядом с Аддамсом, пока на лице появлялась легкая улыбка, трогающая лишь уголки губ. — Ни одного члена Белладонны невозможно заменить, — Плечо девушки, слегка ударилось об напряженное плечо ворона, потрясая нахлынувшим прикосновением, пока та мыла столовые приборы. Повернувшись, Аддамс бросила острый взгляд от возмущения, встречая лишь мягкое понимание в серебряном блеске, признающееся без слов, в ценности ее присутствия. — она тут же перестанет существовать, без любого из нас. — Щеки Баркли нежно округлились в широкой улыбке, улавливая уходящее напряжение с плеч ворона, чьи губы вздрогнули, а руки находили утешение в пенистых водах раковины. — Вот почему я не сторонница общин, все держатся за друг друга так, словно вот-вот умрут без другого. — Домывая тарелку и ставя к остальным, девушка мельком замечает аккуратные руки Бьянки, подхватывающие влажную посуду в объятья вафельного полотенца, проговаривая слова себе под нос. — Так и есть. — Смотря на впитывающую влагу полотенце, нахмурившись, Уэнсдей задумалась о совершенно нелепой мысли колющий ее язык, как маленькое жало скорпиона. — Это одна из причин ваших браков...? — Стоящая рядом сирена, уставилась на ворона широкими серебряными глазами, с ели приоткрытым ртом, пока за спиной не послышался глубокий вздох, тошнотворный звук удивления. Обернувшись, Аддамс обнаружила широко открытый рот Йоко, большие и округленные глаза напоминающие сочные, красные яблоки. Застыв в мгновении на месте, вампир шевельнулась, вскинув руки в экспрессивных жестикуляциях. — Конечно же нет, идиотка! — Проглотив гул собственного голоса, взгляд Танаки бегал по кухне, словно перебирая нужные слова, но тут же вернулась с тем же наплывом энергии. — Это любовь в первую очередь! — Красные блестящие глаза, бегали с ворона и сирены, выискивая хотя бы долю понимания, на что Баркли медленно кивнула, переводя внимание на Аддамса. — Да, она права. — Подавляя смешок и отпуская сухую тарелку на гарнитуру, сирена боролась с собственными мышцами лица, сопротивляясь нахлынувшей ухмылке. — Мы просто высокие дети, испытывающие непоколебимую влюбленность на протяжении долгих счастливых лет. — Ставя последнюю протертую тарелку, Бьянка подала ворону полотенце, сухое и плотное. Взяв полотенце в руки, девушка протерла их без явного энтузиазма, чувствуя наплывающую усталость. — Я уже пожалела, что позволила этой теме всплыть. — Открывая шкаф весящий над раковиной, Уэнсдей аккуратно складывала тарелки, одну за другой. Вместе со звоном посуды, послышался вновь возвращающийся с боку голос Баркли, прощупывающий темные воды ворона. — Ничего, ты тоже рано или поздно вступишь в брак. — Споткнувшись, сглотнув и подурнев в лице, глаза Аддамса искоса взглянули на сирену, встречая серебряные глаза Бьянки. Они тут же померкли в дискомфортном смятении, пораженно скользили по кухне, в поиске подходящих слов. — Тебе просто, ну знаешь... надо разобраться в себе. — Тарелка соскользнула с рук Уэнсдей, ударяясь об полку шкафа, расходясь по кухне громким звоном. Сдерживая взгляд на сирене пару мгновений, рука опустилась вместе с тарелкой, взглянув на которую, земляные глаза потускнели. Угол тарелки треснул, без поворотно ломая черный узор, разрушая идеальные изгибы и линии в миг, в такой глупой оплошности. Взгляд Аддамса потупился в расслабленном выражении лица, она никогда не вступит в брак, не будет плясать около человека, около безумно влюбленного человека. Сама мысль, о подобном исходе, легком предположении, вгоняли в ярость, а после в угасающую тоску. Отпустив тарелку без единого звона и стука, под сдержанным отступлением, ворон не хотела крови Баркли, тем более Танаки, подозревая о мерзком привкусе. Уэнсдей могла проклясть всех живущих, но была терпимой, благосклонной, к тем кто желал ей счастье, нелепого, омерзительного... Губы Аддамса дрогнули, раскрываясь в шепоте. — Я не планирую вступать в брак, никогда. — Подхватывая кружки и укладывая в шкаф с дотошной точностью, погруженная в молчание кухня, наполнилась мелодией телефона Бьянки, стоящей, как бронзовая статуя. Ее голос дрогнул в хрипе, сглатывая нависшее молчание, пойманные с жадностью вороном. — Вот как... — Выходя из транса и отвечая без колебаний, голос Баркли переходил от обычного до более ласкового и любящего, абсолютно приторного. — Да, любимый? — Прикусывая пухлые губы, отвечая прерывистыми звуками согласия. — Мхм, мы у Аддамса. Только закончили ужинать. — Серебряные глаза округлились, сморщившись ее брови вскинулись, побуждая морщины под глазами виновато дернуться. — Прости, я обязательно попробую, как только приеду. — Всматриваясь в узоры пола, а зачем переводя глаза на вампира сидящего за столом, она видела, как та съеживалась и ерзала, ощущая на себе напряженную атмосферу. — Да, как отвезу Йоко. — Качнувшись на каблуках в скрипе половых досок, прикусывая пухлые губы, она сжала их в легкой улыбке, отправляя поцелуй в телефон. — Хорошо, целую, пока. — Выдохнув, Бьянка убрала его в карман брюк, проминая заднюю сторону шеи, пока рядом не послышался обычный, не вызывающий чувств голос Уэнсдей. — Вспомни змея, он появится. — Закрывая подвесной шкаф легким жестом руки, угольные глаза нашли испорченную, оскверненную чувствами тарелку. Помедлив, тонкие пальцы ворона коснулись холодной керамики, отправляя ту в ведро с мусором. Отпрянув от столешницы гарнитуры, сирена встала прямо, упираясь руки в изгиб талии, посмотрев на стену, на весящие часы. Смотря на них дольше необходимого, возникало ощущение, словно те сломаны или во все не идут, но на деле стрелки часов перемещаются в своем темпе, не отставая от движущегося мира. — Да, мы явно задержались, хотя я не испытываю сожалений на этот счет. — Повернув голову на бок, скрещивая руки на груди сжимающие ткань водолазки, ворон хмуро взглянула на девушку рядом. — Я испытываю. — Выгибая бровь в смешке, Бьянка усмехнулась в ответ на взгляд. — Я уже упоминала, насколько ты невыносима? — Непоколебимое лицо Аддамса оставалось каменным, отведя взгляд и вернув его обратно, чтобы проговорить слава так, будто это было очевидным. — Да, как только мы отъехали от больницы, — Закатив глаза на выдохе, Баркли повернулась на месте, шагнув в сторону Йоко, пока за спиной послышался ровный голос Уэнсдей. — или за все время нашего соперничества? — Вновь повернувшись на месте, сирена взглянула на ворона в замешательстве, вызывая на губах у той легкий спазм ухмылки. — Не говори мне, что помнишь каждый раз, когда я называла тебя невыносимой... — Уэнсдей помнила все прозвища и упоминания собственного имени на чужих устах, способная перечислить каждый если считала нужным. — У меня кристально чистая память, Баркли. — Сойдя с места, фигура ворона исчезла в коридоре, пока шаги звучали в стороне входной двери. Сняв еле сырую одежду, Бьянка натянула пальто, пока Йоко закинула кожаную куртку за плечо, поддерживая пальцами. Выходя на террасу Уэнсдей почувствовала прохладный ветер, приносящий влажный запах леса. Вздохнув полной грудью, на выдохе издав удовлетворительный шепот пожеланий. — Передавайте всего плохого Аяксу и Дивине. — Захлопывая дверь, вампир хмыкнула, поправляя душки очков вместе с прядями черных волос. — Конечно. — Шагнув по лестнице террасы девушка внезапно остановилась, развернувшись на влажных досках обратно к ворону. — О, а скинь ка рецепт говяжьего языка, больно он мне понравился. — Мышцы лица Аддамса дрогнули, слегка приподнимая уголки губ в самодовольной ухмылке. — Разумеется. Только не подожги дом в попытках его приготовить. — Качнув голову на бок, ворон углублялась в давние времена. — Вспоминая твои 'успехи' по-латыни, прочтение рецепта способно призвать демона. — Угольные глаза вспыхнули в пламени предвкушения, ожидая будущих историй, описывающих нелепые поджоги или попытки запечатать чревоугодие в кругу соли. — Не переживай, Дивина придет мне на помощь. — Черные ботинки Йоко соскользнули с влажных досок террасы, проходя по влажной щебенке уходящей под ее весом, пока та направлялась к красному автомобилю. Проходящая рядом Бьянка, остановилась рядом с вороном, смотря на ту с полной серьезностью. — Пей прописанные препараты. — С проблеском сомнения в глазах, Баркли протянула руку, касаясь предплечья Уэнсдей, от чего та вздрогнула внутренними органами, ощущая тошнотворные бурления и покалывания. — Незачем терпеть боль. — Чувствуя на ткани тепло руки, девушка вскинула голову, смотря на сирену своими угольными глазами, пламенными, но от того тоскливо дымящимися, пока твердые слова боролись с серебряным блеском. — Я предпочитаю внушительный удар по голове, нежели утешительные колеса. — Делая шаг, Аддамс прислонилась к перилам террасы, желая подальше убежать от обжигающей, опрометчивой заботы Бьянки. — Уэнсдей... — Вырванный воздух из горла сирены звучал ужасающе жалко, словно рыба задыхающаяся без глотка воды. — Я подумаю над этим, в прочем, как всегда. — Кивнув, каблуки Бьянки цокнули, ключи в руках зазвенели и запищали в мелодии разблокированных дверей автомобиля. Танака тут же открыла переднюю дверь, исчезая в глубине кожаных сидений, пока сирена шагала к своему автомобилю. Открывая водительскую дверь, Баркли остановилась, взглянув на стоящую на террасе Уэнсдей. На прямую осанку, напряженные руки скрещенные на груди в замке, как ее пальцы раскинулись веером на ткани водолазки. — Аддамс. — Сирена звучала шепотом, уносящимся ветром, но пойманным вороном в ту же секунду, как губы Бьянки дрогнули. Аддамс выдохнула, от протяжного прощания. — Слушаю, Баркли. — Ворон ожидала, как Баркли проговорит слова мольбы и обещаний, пока лежащие руки на дверке автомобиля, вздрагивают от обжигающего холодного металла. Каждое прощание с нежными до боли друзьями, заканчивались тяжелым грузом тревожного ожидания. Выходя за дверь, ожидая не увидится вновь, не поймать колкого слова и взгляда, оставляя за собой терзающую вину, за не ту подобранную улыбку, неправильно высказанные чувства. Если следующая встреча была тревожным ожиданием, то звонящий телефон с глухими гудками, мог стать пугающей реальностью... Серебряные глаза девушки блестели в решимости встретиться вновь, пронзая Уэнсдей словами. — Не заставляй нас снова переживать. — Голова вздернулась, вместе с дрожащей губой ворона, от которой постоянно чего-то хотели, о чем Аддамс не могла даже подумать. Нежные беседы за чашечкой кофе, прижатые головы к плечу в момент душевных терзаний. Из всех сентиментальных вещей, самое весомое из вообразимых... 'Беречь себя', казался смертным приговором. Не мучайте себя, не корите себя, не провоцируйте смерть...не убивайте себя, просто живите. Собственность каждого, сокровенное право распоряжаться своей жизнью. То, над чем другие невластны, то, что можно лишь попросить. — Я не даю обещаний, не способные выполнить. — Аддамс не давала обещаний с идущими последствиями в виде вины, растущей, поглощающей все оставленное, что сама не успела добить. Бьянка знала, предпочитая просить совершенно иное, но равное обещанию. — Я не прошу обещаний, — Выплюнув слова с горечью, в резкости давно не присущей сирене, ворон лишь усмехнулась, подхватывая остроту тона. — а осторожности. — Баркли вернулась в знакомую гавань нежных чувств, проговаривая с отчаянной нежностью, предупредительной четкостью. Лицо ворона тут же изменилось, проглатывающая ухмылку с болью от привкуса стекла. Вот она, мольба в сохранении жизни. Просьба в осторожности схоже с обещанием оставаться в живых, без гарантийного талончика на год или на утешительные два месяца, в пустую растрачивая надежду... — Не думала, что за эти годы, ты будешь надеяться на осторожность. — Осторожность не была чертой Аддамсов, что уж говорить про Уэнсдей, не нуждающейся в подобных отсрочках, бегстве от конца. Пожимая плечами, перебирая в своих пальцах звенящие ключи, Бьянка выдохнула беспокойство в прохладную ночь. — С возрастом, люди становятся сентиментальными. — Сирена подчеркивала последнее слово, выводя его своим языком нежным почерком. Сентиментальности... не присущее, но являющийся частью ворона, где-то там, в холодных водах скрывающихся айсбергов. — Я не исключение. — Сев в красный автомобиль и захлопывая дверь, Баркли слегка улыбнулась из приоткрытого окна. — Береги себя. — Разворачиваясь во дворе двигатель взревел, пока окно с правой стороны не открылось, показывая Йоко, вытянутую из него на половину туловища, указывающую на Аддамса пальцем в крике, поражающий весь двор. — Не смей приходить на работу! — Развернувшийся автомобиль, стоящий спиной к Уэнсдей, не помешал вампиру держаться и наседать на уши ворону. Каждый раз, слушая крики Танаки, ворон задавалась вопросом, как та все еще не лишилась гортани или по крайней мере языка. — Если тебя отстранят, кто будет пытаться убить меня на выездах?! — Дрожащий от двигателя автомобиль, ревел в мучении, ожидая пока вампир перестанет растягивать минуты прощания, как потерявшую вкус живительную резинку, не из ностальгического привкуса, а так, от скуки. Коснувшись балок своим плечом, в поиске опоры для тяжелых костей, ворон выдохнула. — Твоя беспечность и слабоумие, разумеется. — Мотнув головой в провожающем кивке, губы дрогнули в уставшем спазме. — Красочных вам аварий по дороге. — Скривившиеся в смешке губы, исчезли с виду, как только Танака нырнула обратно в салон, оставляя за собой скрип закрывающегося окна и звук отъезжающего за ворота автомобиля. Стоя на месте, Уэнсдей провожала его взглядом, видя угасающий свет фар по дороге в лес, со временем он и вовсе исчез, оставляя ворона в одиночестве. Подняв голову к небу с закрытыми глазами, ворон погрузилась в желанное молчание. Ветер проходил через ее одежду, прикасаясь к каждому сантиметру кожи, заставляя ту дрожать. Опираясь перилами террасы и смотря на небо, звезды блестели в полузакрытых глазах, пока руки обнимала плоть девушки. Полный желудок тянул вниз, как камень ко дну моря, вызывая накрывающее с головой тепло, а вместе с тем сон. Сон давался куда сложнее, нежели очередная тарелка еды. Можно наполниться водой, кофеином, чаем или хаотичным перекусом, жадным, но абсолютно не желанным. Сон изматывал разум, закрывая глаза в усталости или легкой сонливости, он наносил точный удар, обезоруживая ту, кто хранит оружие в каждому уголке своего пространства. В рукавах, ботинках и под ребром, но только ворон закрывала глаза, вновь становилась той старой версией себя, давно забытой. Тело бросило в дрожь, угольные глаза моргнули с ударом ветра, пока дверь скрипела за ее спиной, она вошла домой оставляя луну одной.

***

Дом погрузился в естественный шум, половицы скрипели от ходящего фундамента, а стены свистели в ударах ветра, пока вороны бились в щелях крыш. Уэнсдей прошла по коридору, не издавая скрипа, медленно поднимаясь по лестнице, сначала прямее с поворотом направо, чтобы вновь шагнуть по прямой, проводя рукой по гладкой древесине. Останавливаясь перед одинокой дверью, вырезанной старым знакомым семьи, ворон подсчитывала каждую линию, ради усопшего члена семьи. Открыв дверь, ее скрип прозвучал подавленным криком души, не признанным, не узнаваемым, совершенно забытой душой. Пространство открывающееся перед девушкой, было полностью погружено во тьму, вероятно, из-за плотных тканей, зашторенных окон. Ступив за порог, Уэнсдей тут же повернулась налево, зная каждый угол и стену, находя через пару шагов вытянутую ручку двери. Проникая внутрь, ворон касается холодной стены, чувствуя пальцами вмятины узоров и трещины плиток, находя выключатель. Лампа замигала с треском, погружая ванную в тусклый свет, вместе с коричневой плиткой в готических узорах, уходящий в кофейно красный цвет. Встав напротив подвешенной раковине и стоящей под ней комодом, пальцы девушки чувствовала сколы на белой искалеченной эмали умывальника. Открыв комод, достав зубную щетку и круглый металлический контейнер, она обмазала щетку в сером порошке, пенящийся на зубах. Он был как пепел и сажа, оставляющий на языке мелкие частички, вместе со следами от зубов, расположенные горизонтально. Прикасаясь к следам тонкими пальцами, ощущая болезненное шипение, словно белые зубы снова окрашивались в розовый. Вспоминая обеспокоенные серебряные глаза, испуганные глаза незваного гостя, больше не казались чем-то надуманным. Сплевывая пенистую жидкость, Уэнсдей взглянула в разбитое зеркало, шедшие из середины трещины во все стороны плоскости. Отражаясь в осколках, пальцы методично расплетали косы, открывая вид на вихрь черных волос, пока кожа почувствовала освобождение, оказавшись без пленительных объятий одежды, с содроганием чувствуя отголоски больничного халата. Босые ноги шагнули к белоснежной ванной, смирно стоящей возле стены, полностью украшенной мозаикой. Вода стекающая по голове, впитывалась в черные волосы, чьи локоны и выпадающие прядки прилипали к телу и лицу. Стоя под градом ледяных капель, голова дрогнула в повороте, следуя за рукой, касающиеся выпирающих деталей мозаики, неровные квадратные куски, не поддающиеся ровной выкладке столь тонкой работы. Скользя ладонью по стене, Уэнсдей взглянула на нее, встречая блеск стеклянных бусин, яркого бирюзового цвета, смотрящие в земляные глаза. Выпрямляясь в осанке, ворон взглядом обводила образ волчицы, обрамленная на стене перед ее взором и душевной наготой, пока пальцы скользили по молочной шерсти, переходящей в белоснежные блики от луча божественного, лунного света. Потянувшись к молчаливой морде волчицы, прикасаясь в ответном молчании, ноги девушки покосились, чувствуя тупую боль, нахлынувшая волной. Упираясь в стену перед собой, опустив голову сгорбившись в боли, Уэнсдей открыла в прищуре глаза, смотря, как стекающая по нагому телу вода, превращалась в розовые реки, лишь коснувшись капель крови, стыдливо исчезая в сифоне, сбегая по трубам. Выходя из ванной, ворон вновь погрузилась во тьму комнаты. Босые ноги с влажными шлепками проходили по деревянным доскам, аккуратно останавливаясь в подножье двухспальной кровати. Коснувшись бруска с натянутым балдахином, рука девушки оставляла влажные следы, еще капающей воды с ее тела. Опускаясь на застеленную кровать, она чувствовала плотную ткань с зернистой фактурой, колющий кожу рук, коленей и икр, пока тело вовсе не окунулась в ткани одеяла. Постельное белье обволакивала ее, а кровать прогибалась под уставшим телом. В эту ночь Уэнсдей засыпала с пульсирующей болью, терзающий ее тело и дух перед предстоящим днем столкновений.