Jealous, Jealous, Jealous booooooooooooy~

Галли потирал руки, с силой сжимая и разжимая пальцы, будто проверяя, всё ли на месте. Костяшки горели тупой болью, кожа на них была красной, чуть содранной — явный след недавней драки. Он стоял спокойно, хотя дыхание ещё не успело полностью выровняться. В его глазах мелькала тень раздражения, перемешанная с усталостью, но губы были сжаты в тонкую линию — он явно сдерживал что-то, что могло бы сорваться наружу. Элио смотрел на него с недоумением. Он уже собирался спросить, в чём дело, когда заметил фигуру, приближающуюся со стороны хижины. Глэйдер. Но не тот, каким он был десять минут назад. Его лицо теперь выглядело так, словно через него прошёлся бурейный вал: нос сбит, под глазом быстро наливался синяк, губа рассечена, дыхание сбивчивое и рваное. Взгляд метался — злой, одновременно растерянный и униженный. О. О. Только что этот самый парень, с самодовольной улыбкой и фальшиво-ленивыми репликами, пытался заигрывать с Элио, подмигивал, наклонялся ближе, будто проверяя, как тот отреагирует. А теперь, спустя каких-то несколько минут, его ухоженное лицо превратилось в живое доказательство того, что шутки и подколы иногда могут дорого стоить. Элио замер, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Всё сложилось слишком быстро и слишком очевидно. — Что? — Галли произнёс спокойно, почти лениво, заметив его взгляд. Плечами он пожал так, будто речь шла о чём-то пустяковом. — Он сам нарывался. Он даже не удосужился стереть с лица выражение разочарования, чуть мрачной усталости, которая, казалось, глубже всего остального. Будто драка была для него не разрядкой, а наоборот — напоминанием о том, как бессмысленно всё это вокруг. Элио смотрел то на побитого Глэйдера, то на Галли, и его мысли путались: почти не удивлённый, неожиданным уважением и странным ощущением, будто он где-то такое уже видел. Дежавю? Сам Эли выглядел совсем не так, как тот, кого можно было бы назвать обычным глэйдером. Даже в той суровой и однообразной среде он сразу выделялся — своим обликом, осанкой, манерой держаться. Его внешний вид словно сам по себе был вызовом: не нарочитый, не показной, а естественный, как дыхание. На нём всегда были одни и те же шорты — чёрные, обтягивающие его сильные ноги, чуть длиннее, чем обычные тренировочные, но всё так же плотно облегающие бёдра. Шорты казались практичными, идеальными для его статуса одного из бегунов, но, как только кто-то обращал внимание на его фигуру, становилось очевидно, что они подчеркивают форму — широкие, неестественно округлые для парня, бедра, от которых невозможно было отвести взгляд. Будь то случайность или природа, эти бёдра казались созданными не только для бега, но и для того, чтобы смыкаться в захвате, выжимая из противника дыхание. А может и для чего-то еще... Его ноги были длинные, жилистые, с крепкими икроножными мышцами, словно выточенными самим бегом, но в сочетании с округлыми бёдрами создавалось впечатление странной гармонии силы и мягкости. Талия у Элио тонкая, но не хрупкая: кожа натянута на узкие мышцы, где под ней проглядывали чёткие, аккуратные кубики пресса. Не слишком выпирающие, не «залитые» тренировками, а словно прирождённые — намёк на силу, скрытую под кажущейся гибкостью. Его фигура играла на контрастах: сверху — изящность и лёгкость, снизу — мощь и устойчивость. На торсе всегда одна и та же футболка: обтягивающая, без рукавов, с высоким воротом. Она идеально садилась на нём, подчеркивая узкие плечи и сильные руки. На кистях — перчатки без пальцев, чёрные, грубые, и в них он выглядел ещё более собранным, будто каждое движение уже готово стать ударом. Поверх футболки всегда крепился пояс — чёрный, со множеством ремней и небольших отделений. На бёдрах висела сбоку сбруя: аккуратные ножны, кармашки, ремешки для оружия. В этих мелочах была не просто практичность — в Эли было что-то от хищника, который привык всегда быть готовым, и люди это чувствовали. Даже его обувь — грубые чёрные ботинки с отсеком для ножа — выдавала, что он всегда вооружён. Его волосы — тёмные, густые, неровно падавшие слоями, чуть длиннее обычного, растрёпанные, но отчаянно подходящие к его лицу. На солнце в них пробивался более светлый, яркий оттенок, отчего пряди казались живыми. Волосы прикрывали часть лба и иногда спадали на глаза, придавая взгляду таинственности. Хотя, чаще всего, он из-за этого вечно спотыкался, не замечая на преграде какой нибудь камень или деревяшку. А взгляд у Элио был особенный. Его глаза — ярко-зелёные, с длинными ресницами, почти женскими по красоте, но в глубине их была твёрдость, которую невозможно было не заметить. Слишком внимательные, слишком живые. На правой брови шёл узкий, тонкий шрам, будто росчерк, который добавлял лицу характера, резкости, ломая иллюзию мягкой красоты. Лицо само по себе казалось… неправильным для этого мира. Слишком красивым, почти миловидным: тонкие черты, мягкая линия подбородка, губы полные, нос аккуратный. Именно поэтому в день, когда он впервые поднялся из лифта год назад, многие глэйдеры переглянулись, шепнув: «девчонка». И только когда он заговорил, голос всё расставил по местам — низкий, но спокойный, с хрипотцой на конце. Но красота его была обманчива. Под этой внешней лёгкостью скрывалась сила. Он был терпелив, дружелюбен, всегда готов помочь и выслушать, никогда не позволял себе вспыхнуть по пустякам. Но те, кто видел, как он сражается или выходит из себя, знали: Эли — не тот, с кем стоит играть. Когда его доводили до предела, он действовал быстро, без колебаний, и бил так, что мало кто после мог встать. Эли был тем, кто легко заводил друзей, притягивал к себе своей мягкой улыбкой и внимательным взглядом. Но и тем, кто внушал уважение одним своим присутствием. Его вид сочетал в себе противоречия — миловидность и хищность, нежность и силу, спокойствие и скрытую ярость. Сейчас тот глядя на Галли, на своего «особо близкого друга» среди Глэйдеров, скрестил руки на груди, не отрывая от него взгляда. Голова чуть наклонена на бок, смотря с укором и небольшим осуждением, перенеся весь тела на одну ногу. Его голос был спокойным, хотя в нем звучала лёгкая усталость: — Ты идиот? Галли резко поднял взгляд на Элио, словно это короткое и простое слово оказалось сильнее удара в челюсть. Его ноздри чуть раздулись, дыхание стало тяжелее, но он не двинулся ни на шаг. Он стоял всё так же, упёршись ногами в пол, с вытянутой спиной и руками, которые теперь опустил, но пальцы продолжали непроизвольно сжиматься и разжиматься, будто он пытался удержать в себе остатки злости. — Может быть, — произнёс он глухо, почти сквозь зубы. Губы едва шевелились, но голос был достаточно отчётлив, чтобы в нём слышалась усталость и вызов одновременно. Элио молча смотрел на него, взгляд зелёных глаз не отпускал, был пристальным и цепким, словно прожигающим. Сквозь эту мягкую внешность, что так часто дезориентировала окружающих, сейчас прорывалась суровость, как удар лезвия, неожиданно сверкающий на солнце. Он не кричал, не повышал голос, не делал резких движений — в этом спокойствии было больше давления, чем в любой вспышке гнева. Галли отвёл глаза первым. Его плечи чуть дрогнули, и он посмотрел куда-то в сторону, туда, где, пошатываясь, исчезал побитый глэйдер, который больше не смел даже оглянуться. На лице Галли мелькнуло что-то похожее на сожаление — или, может, это был просто след усталости, от которой он давно не мог избавиться. — Он заслужил, — наконец выдавил он, и голос его прозвучал чуть тише, чем раньше. Он будто оправдывался — и перед Элио, и перед собой. Элио не шелохнулся. Он стоял, скрестив руки на груди, его бёдра, подчеркнутые чёрными шортами, едва заметно сместились, когда он ещё сильнее перенёс вес на одну ногу. Его взгляд не отпускал Галли, и даже лёгкий наклон головы придавал позе жёсткости. — Ты всё время так говоришь, — произнёс он спокойно, но в этом спокойствии было больше тяжести, чем в гневе. — «Он заслужил». «Он сам виноват». «Он нарывался». А потом ходишь, руки ломаешь, костяшки в кровь, и смотришь так, будто мир тебя предал. Галли снова скривился, будто слова Элио ударили сильнее, чем кулак в лицо соперника. Он провёл рукой по волосам, откинув их назад, и резко выдохнул. — Что я должен был сделать? — спросил он, срываясь на полтона выше, чем хотел. — Смотреть, как он на тебя лыбится? Как лапы свои тянет? Элио чуть приподнял бровь, взгляд его остался неподвижным, голос — всё таким же ровным. — Да, — произнёс он. — Смотреть. Или хотя бы думать, прежде чем бить. Тишина повисла между ними, густая, словно вязкий воздух в жаркий день. Слышалось только дыхание Галли и далёкий шум лагеря, приглушённый, как будто они стояли в отдельном мире, где были только двое. Галли сжал кулаки так сильно, что костяшки снова побелели. Он хотел что-то сказать, но губы его дрогнули и так и не разомкнулись. Всё, что он смог сделать — это медленно опустить голову, словно признавая, что спорить здесь бессмысленно. Элио, всё так же стоя в своей спокойной, но твёрдой позе, чуть склонил голову ещё сильнее, и его взгляд смягчился — совсем немного, но достаточно, чтобы это стало заметно. — Я не злюсь, — тихо сказал он. — Я просто не хочу, чтобы ты сам себя разрушал. Эти слова упали между ними тяжёлым грузом. Галли глубоко вдохнул, но не поднял головы. Его плечи дрогнули, и он, кажется, впервые за всё время выглядел не сильным и раздражённым, а уставшим, почти сломленным. Элио не двинулся с места. Только его глаза, зелёные и внимательные, не отпускали Галли, заставляя того чувствовать, что каждое его движение, каждое слово и даже каждая мысль видны насквозь. Галли поднял голову медленно, будто это движение требовало от него усилий, и встретился взглядом с Элио. В его глазах не было обычного огня — ни злости, ни привычного упрямства, только что-то похожее на вину, тень сожаления, которая пряталась за поверхностным упрямством. Он смотрел прямо, но чуть снизу вверх, и в этом взгляде чувствовалась редкая для него уязвимость. Элио, стоявший перед ним с руками на груди, не отводил взгляда. Его зелёные глаза оставались спокойными, но за этим спокойствием скрывалась сила, которая заставляла Галли внутренне сжиматься. И в тот момент между ними будто возникла невидимая нить — напряжение, которое чувствовали не только они двое, но и все вокруг. Со стороны сцена выглядела так, словно кто-то включил новое представление. Несколько глэйдеров, занятых каждый своим делом, постепенно начали поднимать головы. Те, кто возился у грядок с корнями, облокотились на мотыги, вытирая пот со лба, но глаз не отводили. Двое парней, таскавших балки к новой хижине, остановились прямо посреди пути, так и замерли, переглянувшись, с выражением предвкушения, словно зрители, которые уже знали, что сейчас будет что-то интересное. Даже те, кто просто шёл мимо по своим делам, сбавили шаг, чтобы не пропустить ни одного слова. За последние месяцы они привыкли: если Галли и Элио оказывались рядом, то это всегда превращалось в зрелище. Их отношения были смесью искрящейся напряжённости, редких вспышек доверия и постоянных обменов взглядами, в которых угадывалось гораздо больше, чем слова могли передать. Для лагеря это давно стало чем-то вроде утреннего шоу — «новая серия любимого турецкого сериала», как шутливо называли это сами глэйдеры. И, конечно, первым, кто не смог удержаться, был Минхо. Он стоял неподалёку, руки в бока, взгляд прищуренный, с привычной нагловатой ухмылкой, которая всегда предвещала очередную колкость. Он даже не пытался говорить шёпотом — наоборот, громко, так, чтобы все услышали, бросил в их сторону: — Да пососитесь вы уже! Фраза разорвала тишину, будто камень в гладкую воду. Несколько глэйдеров прыснули со смехом, кто-то едва не выронил из рук доску, кто-то закатил глаза. Атмосфера сразу стала живее, как на базаре. Но Элио и Галли даже не повели бровью. Не моргнули. Их взгляды оставались прикованными друг к другу, будто ничего вокруг не существовало. Только губы обоих почти синхронно, в унисон, выплюнули короткий, резкий ответ: — Заткнись! Это прозвучало одновременно — в два голоса, с такой слаженностью, что у окружающих сразу полезли улыбки шире. В голосе Галли звучала привычная жёсткость, грубое «кусание» слов. У Элио же — спокойная, но железная твёрдость, как хлёсткая пощёчина. Вместе они звучали как единое целое, и именно это подействовало сильнее всего. Минхо, вместо того чтобы обидеться, только заулыбался шире, театрально подняв руки, будто сдавался: — Ладно-ладно, понял, не мешаю вашей великой драме! Смех разнёсся по лагерю, но никто не расходился. Все продолжали краем глаза следить за ними, будто ждали, что вот-вот случится развязка — поцелуй, драка, признание, или хотя бы очередная искра, от которой станет только жарче. А Элио и Галли стояли напротив друг друга, в центре этого невидимого круга внимания, и ни один из них не собирался отводить взгляд. Галли сжимал и разжимал пальцы, стараясь не выдать дрожи, которая шла не от злости, а от чего-то глубже. Элио же, с чуть наклонённой головой и усталым спокойствием в глазах, смотрел прямо в него, будто видя то, чего сам Галли в себе не хотел признавать. И в этой тишине, что вернулась после короткой вспышки смеха, всё вокруг будто перестало существовать — остались только они двое, на виду у всех, но в то же время наедине, словно весь лагерь растворился фоном их собственной истории. Элио медленно выдохнул, опуская руки от груди. Грудная клетка приподнялась и так же плавно опустилась, словно он, наконец, отпустил ту стянутость, что держала его всё это время. Его взгляд смягчился, губы дрогнули, едва заметно скривившись в сторону — не совсем улыбка, скорее намёк, тёплый жест, который появлялся у него редко. Он смотрел прямо в глаза Галли, уже без того тяжёлого укоризненного давления, что буквально вбивало парня в землю. — Ладно, пошли… — сказал он негромко, с какой-то усталой, но тёплой снисходительностью, словно окончательно смирился с тем, что Галли никогда не изменится. — Обработаю тебе твои руки, горилла. Слово «горилла» прозвучало мягко, почти привычно, без яда, и Галли это уловил моментально. Элио развернулся на пятках легко и уверенно, словно это было его естественное право — закрывать спор, и, не оглядываясь, пошёл в сторону большого плоского камня на краю лагеря, который часто использовали как сиденье. Его шаги были упругими, без лишней поспешности, но в каждом движении чувствовалась привычная собранность, словно даже в самой мирной прогулке он всегда был готов сорваться на бег. Тёмные пряди волос чуть качнулись, упав на лоб, зелёные глаза блеснули на солнце, и вид его спины — прямая, уверенная, — будто подсказывал: он всегда знает, что делает. Галли остался стоять лишь на секунду, а потом губы его тронула короткая ухмылка. Он шумно фыркнул, качнул головой, и, засунув руки глубоко в карманы своих шорт до колен, двинулся за ним. Его походка уже не была напряжённой — не та, когда он выходит из драки, готовый снова рвануться на любой шорох. Напротив, в его шагах появилось что-то более расслабленное, даже покорное. Со стороны это выглядело так, будто огромный, грубый пёс, всегда огрызающийся и рвущийся с цепи, вдруг послушно двинулся следом за хозяином, довольный тем, что его снова приняли обратно в стаю. И это было тем более странно, что хозяин — вовсе не суровый гигант, а парень, который на полголовы ниже его и выглядел куда более хрупким. Несколько глэйдеров у огорода переглянулись. Один, с грязью на руках и рубашкой, спущенной до половины, хмыкнул, покачав головой. Другой, опершись на лопату, протянул: — Как он это делает? — Кто? Элио? — спросил его напарник, приподняв бровь. — Ну, а кто ещё? — отозвался первый, не отрывая взгляда от пары, медленно удалявшейся к камню. — Галли же этот… как танк. С ним даже Минхо спорить лишний раз не лезет. А этот… — он кивнул в сторону Элио, который как раз сел на камень, проводя рукой по его шероховатой поверхности. — Этот только глянет — и всё, танк сразу в пёсика превращается. — Да, — ухмыльнулся второй, облокотившись на ручку лопаты, — и ведь не скажешь, что у того силы нет. Я один раз видел, как он Гривера ножом уложить пытался. Чисто, быстро, будто всю жизнь этим занимался, хоть в итоге и не получилось. — Вот именно, — кивнул первый. — Так что и не удивляюсь. Просто забавно, как они рядом смотрятся. И действительно: когда Галли подошёл ближе и встал рядом с сидящим Элио, разница бросалась в глаза. Высокий, широкоплечий, с тяжёлой походкой и всегда напряжённой челюстью — Галли выглядел как олицетворение грубой силы. Рядом с ним Элио казался меньше, изящнее, с мягкими чертами лица и той гибкостью, что больше ассоциировалась с ловкостью, чем с мощью. Но всякий, кто хоть раз видел их вместе в деле, понимал: хрупкость здесь была лишь видимостью. Галли хмыкнул, опускаясь на камень рядом, и, не вытаскивая рук из карманов, бросил на Элио короткий взгляд из-под бровей. В этом взгляде было что-то похожее на признательность, хотя он, конечно, никогда бы её не произнёс вслух. А лагерь тем временем снова ожил. Кто-то вернулся к стройке, подхватывая балки, кто-то снова взялся за мотыгу. Но многие, краем глаза, всё равно продолжали следить за ними. Как за героями сериала, чью новую серию уж точно никто не хотел пропустить. Элио сел на камень, положив локоть на колено, и спокойно расстегнул боковую сумку, висящую на его поясе. Движения у него были неторопливые, выверенные, как у человека, который привык всё делать с осторожностью и вниманием. Внутри сумки лежали аккуратно рассортированные мелочи: свёртки из ткани с высушенными травами, маленькие баночки с самодельными мазями, куски бинтов, перевязанные шнурком, и несколько флакончиков с жидкостью — мутной и прозрачной, каждая с разным оттенком. Он выбрал небольшую бутылочку из тёмного стекла, открутил крышку и сразу почувствовал лёгкий запах спиртовой настойки — резкий, но в нём угадывались нотки трав: полынь, зверобой, немного тысячелистника. Элио сам собирал эти растения в лесу, сушил, толок и настаивал. Не будучи мэдаком, он всё же обладал достаточными знаниями, чтобы из подручного сырья сделать полезное средство — и за это его в лагере ценили не меньше, чем за скорость в лабиринте. Он достал небольшой кусок ваты — плотной, свёрнутой в комок, который был заранее упакован в тряпичную обёртку, чтобы не испачкался. Смачивая её в настойке, он наблюдал, как белая ткань быстро пропитывается жидкостью и темнеет, становясь влажной, блестящей на солнце. — Покажи, — сказал он тихо, даже не поднимая глаз. Галли послушно вытащил руки из карманов и протянул их ладонями вниз. Костяшки на обеих были содраны, кожа красная, местами с мелкими трещинами, и на некоторых местах проступила засохшая кровь. С виду они выглядели грубо, но для Элио это был привычный вид — он слишком часто видел следы после драк и тренировок. Элио взял одну руку Галли в свои ладони — пальцы у него были тёплые, крепкие, но движения осторожные. Он удерживал кулак Галли так, чтобы тот не дёрнулся, и поднёс смоченную вату к костяшкам. — Щипать будет, — предупредил он спокойно, хотя прекрасно знал, что тот и так не пикнет. И действительно: как только жидкость коснулась кожи, Галли едва заметно скривился, сжал зубы, но не издал ни звука. Только мышцы на его челюсти напряглись, выдавая, что боль всё же достала. Элио не обратил на это внимания. Он сосредоточенно, почти педантично, обработал каждый содранный участок, двигаясь так, словно занимался какой-то тонкой работой, требующей полного внимания. Его взгляд был сосредоточенным, зелёные глаза сверкали в солнечных лучах, волосы падали на лицо, и время от времени он откидывал их лёгким движением головы, не прерывая процесса. В лагере многие знали: Элио может отличить съедобный гриб от ядовитого с первого взгляда, умеет варить настойки, которые помогают при боли в животе или при обмороке, и знает, какие травы снимают жар. Он не кичился этим, не считал себя мэдаком, но когда случались порезы, ушибы или какие-то мелкие раны — к нему шли почти так же часто, как и к главному «лекарю». Потому что он делал всё спокойно, уверенно, без лишних слов и лишнего драматизма. Галли наблюдал за его работой молча, только иногда бросал короткие взгляды на лицо Элио. Его всегда поражало, с какой лёгкостью тот обращается с такими вещами, будто сам был рождён среди трав и книг, а не в каменной коробке лифта. В Элио было что-то… иное. Он был не только сильным и быстрым бегуном, но и человеком, который, похоже, знал больше, чем остальные. — Ты бы мэдаком стал, — буркнул Галли, когда Элио закончил с одной рукой и взялся за вторую. Элио хмыкнул, уголок губ чуть приподнялся. — Хватит с меня бегуна, — тихо ответил он. — И тебя вон, за компанию, держать в порядке. Слова прозвучали обыденно, но в них была теплая нотка, из-за которой Галли чуть опустил голову, чтобы скрыть внезапную ухмылку. Сидел он смирно, позволяя Элио обрабатывать вторую руку, и со стороны это выглядело так, будто огромный упрямый зверь покорно позволял хрупкому на вид хозяину заботиться о себе. Некоторые глэйдеры, проходя мимо, посматривали на них, переглядывались, усмехались, но никто не вмешивался. Они давно привыкли: если кто-то и мог укротить Галли, то только Элио. И сейчас, наблюдая, как тот сидит с его рукой в ладонях, работая с сосредоточенностью врача, это казалось ещё одним доказательством — странного, но настоящего баланса между ними. Элио работал молча, и тишина между ними не была тягостной. Она скорее походила на тот спокойный промежуток, когда слова излишни, когда дело говорит само за себя. Его пальцы, длинные и ловкие, скользили по руке Галли с той осторожностью, которая не вязалась с его образом бегуна — человека, привыкшего к скорости, к резким рывкам и мгновенным решениям. Но здесь он был предельно внимателен, касаясь костяшек так, словно это не кулаки, что только что били чужое лицо, а хрупкая вещь, которую нужно сохранить. Он не спешил. Сначала обработал левую руку, каждую ссадину отдельно, словно вычерчивал узоры на коже. Потом аккуратно промокнул края ткани, чтобы не стекало, и достал ещё кусочек ваты, чтобы перейти ко второй. Жидкость блестела на солнце, оставляя влажные следы на его пальцах, и запах трав разносился вокруг — лёгкий, но узнаваемый, свежий, напоминал лето за пределами стен. Галли сидел смирно, что для него было совершенно нехарактерно. Обычно он дёргался, ёрзал, бросал колкости, не мог усидеть и минуты на месте. Но сейчас он только следил за движениями Элио, изредка напрягал челюсть, когда жгло особенно сильно, и, может быть, чуть хмурился. Но ни разу не дёрнул рукой и не попытался оттолкнуть его. Со стороны это выглядело почти неправдоподобно. Несколько глэйдеров, притихших неподалёку, переглядывались, шептались: — Ты только глянь… сидит, как щенок. — Ага. Если бы не видел своими глазами, не поверил бы. Кто-то даже прыснул, прикрывая рот рукой, потому что сцена действительно напоминала дрессировку: огромный, вечный задира Галли, покорно позволяющий Элио держать его руку и возиться с ней так, будто он вовсе не драчуна перевязывает, а ребёнка. Элио, будто чувствуя взгляды, всё равно не отвлёкся. Он был сосредоточен, губы плотно сжаты, ресницы отбрасывали тень на скулы. Зелёные глаза блестели — внимательные, цепкие, они будто высматривали каждую мелочь на коже, чтобы ничего не пропустить. Он действительно знал, что делает: как обработать рану, чтобы не пошло воспаление, какие растения добавить, чтобы ускорить заживление. Когда-то он запоминал книги, инструкции, мелкие детали. И сейчас, в этом каменном и деревянном мире, эти знания становились чем-то большим, чем просто памятью. Они были частью его самого. Галли не выдержал первым. Его голос прозвучал низко, почти ворчливо, но без привычной злости: — Ты что, каждую травинку в этом чёртовом лесу знаешь? Элио не поднял головы, но уголок его губ дрогнул. — Почти, — коротко ответил он, протирая очередную костяшку и прижимая вату чуть сильнее. — А если не знаю, разбираюсь. — И зачем тебе всё это? — Галли прищурился, будто пытался понять. — Ты же бегун. — Потому что я не идиот, — спокойно сказал Элио, наконец подняв на него взгляд. — А ещё потому что, если что-то случится, мэдак не всегда рядом. А я предпочитаю жить. И… чтобы ты жил тоже. Эти слова повисли между ними, тяжёлые, но без пафоса. Элио произнёс их спокойно, буднично, как констатацию факта, но именно в этом спокойствии и была сила. Галли отвёл глаза. В его горле что-то дрогнуло, и он резко втянул воздух, будто собирался что-то сказать, но передумал. Его плечи чуть опустились, и он тихо фыркнул, прикрывая неловкость. — Тоже мне, мать нашлась, — пробормотал он. — Лучше мать, чем труп, — отозвался Элио мгновенно, и в голосе его прозвучала та самая хрипловатая насмешка, которой он умел поставить точку. Галли посмотрел на него, и в глазах мелькнуло то редкое выражение, когда он не знал, то ли разозлиться, то ли рассмеяться. В итоге губы его всё-таки изогнулись в кривой ухмылке, и он хмыкнул, качнув головой: — Ты невозможный, Элио. — А ты идиот, — парировал тот, не моргнув, и вернулся к обработке. Некоторые из глэйдеров, всё ещё наблюдавшие за ними, прыснули, кто-то даже прикусил губу, чтобы не заржать вслух. Потому что именно в таких моментах их дуэт был похож на самое странное, но при этом самое гармоничное партнёрство во всём лагере: противоположности, которые почему-то работали вместе лучше, чем кто-либо ещё. Когда Элио закончил, он откинул использованную вату в сторону, достал чистую ткань и аккуратно протёр руки Галли, стирая остатки жидкости. Потом закрыл бутылочку, убрал её в сумку и наконец поднял взгляд. — Всё. — Он сказал это спокойно, но в голосе слышалось удовлетворение от работы. — Постарайся в ближайшие пару дней не лупить никого кулаками. Галли фыркнул, усмехнулся, но глаза его задержались на Элио чуть дольше, чем обычно. Взгляд был внимательный, с какой-то странной теплотой, спрятанной глубоко под привычной маской грубости. А лагерь вокруг снова зашумел, оживая после небольшой паузы. Но почти каждый, кто был свидетелем этой сцены, запомнил её: как Элио сидел спокойно, уверенно, с зелёными глазами, светящимися вниманием, и как Галли — упрямый, сильный, взрывной — сидел рядом, позволял ему всё это делать и выглядел при этом почти мирным. Некоторое время они действительно сидели молча, и эта тишина была из тех редких, когда не нужно искать тему для разговора. Птицы щебетали где-то над кронами, лёгкий ветерок колыхал верхушки деревьев, неся с собой запахи зелени и земли. На поляне кипела жизнь: кто-то таскал доски к новой постройке, кто-то спорил о том, как ровнее уложить камни у огорода, кто-то лениво сидел в тени и болтал. Все эти звуки сливались в единый фон, который не мешал, а наоборот — создавал ощущение уюта и привычности. Элио сидел чуть сгорбившись, в позе, будто тело его само нашло удобство. Локоть упирался в колено, ладонь поддерживала подбородок, взгляд был направлен куда-то вперёд, ленивый, задумчивый, немного уставший. Вторая рука безвольно свисала вниз, пальцы почти касались земли. В этой расслабленной позе было что-то естественное: он выглядел так, словно позволял себе быть уязвимым только в этот момент — рядом с тем, кому доверял. Галли же, наоборот, развалился с показным равнодушием: ладони упирались в камень позади, широкие плечи чуть откинуты назад, ноги вытянуты. Он выглядел так, будто занимал всё пространство вокруг — сам камень, воздух, даже солнце, что падало на его кожу. И при этом, если приглядеться, в его расслабленности угадывалось нечто иное — довольство от того, что рядом сидит именно Элио, что не нужно никуда нестись, ни с кем бодаться. И тут голос Элио прорезал тишину. Тихий, ленивый, с лёгкой ноткой рассеянности, будто слова сами сорвались с губ: — У Минхо такое тело большое… Крупное. Ничего подобного я раньше не видел никогда. Он произнёс это без всякой задней мысли, как будто просто констатировал факт, глядя на то, как Минхо в этот момент спорил с Ньютом, жестикулируя руками. Его голос звучал почти сонно, мягко, с какой-то ленивой тягучестью, словно он не ожидал, что эти слова могут прозвучать двусмысленно. Галли, конечно, услышал иначе. Уголок его губ сразу дёрнулся, ухмылка сама собой появилась, и он скосил взгляд на Элио, медленно, почти с предвкушением. — Могу показать свой член, — бросил он нарочито небрежно, с усмешкой, в голосе играла насмешливая дерзость. Элио даже не повернул головы. Его взгляд по-прежнему был прикован к поляне, зелёные глаза лениво следили за движениями глэйдеров, ресницы отбрасывали лёгкую тень на скулы. Он ответил спокойно, всё тем же сонным, ленивым тоном, будто они обсуждали нечто бытовое, абсолютно обычное: — Я его и так видел. Эти слова прозвучали так буднично, что Галли на миг потерял дар речи. Он ожидал смущения, удивления, возмущения — чего угодно, но только не этого. В груди у него рванул смешок, он фыркнул и мотнул головой, ухмыляясь так, что по лицу тут же скользнула тень довольства. — Ты вообще охренел, — пробормотал он, уже не в силах сдерживать смех. — Скажи такое спокойным голосом… будто, блин, расписание на день оглашаешь. Со стороны это выглядело особенно комично. Двое сидят на камне: один — спокойный, почти каменный, смотрящий вдаль с полузакрытыми глазами, другой — здоровяк, которому только что выбили почву из-под ног одним простым предложением. Некоторые глэйдеры, заметившие их обмен, переглянулись, кто-то прыснул в кулак, кто-то зашептался. Элио, казалось, не замечал этого. Его губы дрогнули в лёгкой, почти неуловимой улыбке — тонкой, но такой, что Галли её всё равно заметил. И именно эта едва заметная усмешка заставила его откинуться сильнее назад, уставиться в небо и фыркнуть снова, уже громче, с таким видом, будто он не знает, что с ним только что сделали. — Ты, Эли, опасный ублюдок, — выдохнул он, качая головой. — Вот реально. А тот лишь тихо хмыкнул в ответ, даже не глядя на него. И тишина снова вернулась, но уже иная: с лёгким электричеством в воздухе, с теплом, что висело между ними, словно невидимая нить. Галли улыбался сам себе, а Элио всё так же сидел спокойно, будто ничего и не сказал, и только уголки его губ выдавали, что он прекрасно осознавал эффект своих слов. Галли откинулся на ладони, небрежно закинув голову назад, будто просто лениво наблюдал за облаками, проплывающими над кронами. Но внутри он всё ещё прокручивал в голове спокойное «Я его и так видел», и от этого на лице то и дело расползалась довольная ухмылка, которую он пытался спрятать под видом равнодушия. Молчание продолжалось какое-то время. Шум Глэйда жил своей жизнью: глухие удары топоров, смех ребят у огорода, чей-то громкий окрик с требованием перетащить доски. Запах свежей земли и травы витал в воздухе, перемешиваясь с дымком от костра, где Томас с Фраем о чём-то спорили. И вдруг, как будто невзначай, Галли заговорил, голос его звучал лениво, без нажима, словно между делом: — Кстати… твоя стряпня, которую ты приготовил в прошлый раз, — была вкусной. Честно. Ничего вкуснее я тут за всё время не ел. Он даже не посмотрел на Элио, будто боялся, что тот воспримет слова за признание, за что-то слишком тёплое. Но в голосе всё равно сквозила редкая для него искренность. Элио чуть наклонил голову, будто обдумывал услышанное. Его взгляд по-прежнему был направлен вдаль, на ребят у огорода, но на губах появилась лёгкая тень улыбки. Он вдохнул глубже, а потом, совершенно спокойно, без намёка на смущение, чуть тише сказал — так, чтобы слышал только Галли: — Можешь попробовать отлизать мне. Точно поменяется мнение. Сказано это было с той самой ленивой насмешкой, которая сбивала с ног сильнее любого удара. Голос тягучий, спокойный, словно он обсуждал всё тот же ужин, а не бросал в лицо такую фразу. Галли замер. Его глаза, до этого смотревшие куда-то в небо, резко скосились на Элио. В груди будто что-то провалилось вниз, а потом поднялось волной жара, ударив в лицо. На миг он даже потерял дар речи — и это с ним случалось редко. — Ч-что?.. — выдохнул он, но сразу понял, что звучит слишком растерянно, и тут же откашлялся, нахмурившись, пытаясь вернуть себе привычную браваду. — Ты… Ты охренел, что ли?! Элио наконец посмотрел на него. Взгляд — из-под чуть опущенных ресниц, косой, как лёгкий укол. На губах играла кривая ухмылка, та самая, что появлялась у него редко, но всегда в нужный момент, чтобы поставить собеседника в тупик. — А ты что, струсил? — тихо бросил он, едва заметно приподняв бровь. Галли почувствовал, как уши налились жаром. Он открыл рот, хотел что-то сказать, но слова застряли. На поляне что-то грохнуло — кто-то уронил доску, кто-то закричал: «Эй, аккуратней!» — и этот фон вдруг показался ему до боли далеким. Он резко провёл ладонью по лицу, стараясь спрятать рвущийся наружу смех и растерянность одновременно. — Ты… — начал он, но махнул рукой, опуская её на колено. — Ты невозможный, Элио. Реально невозможный. А тот лишь снова отвёл взгляд на глэйдеров вдалеке, словно разговор не стоил ровным счётом ничего. Но уголки его губ так и не распрямились, оставив ту лёгкую, хитрую усмешку, которая жгла Галли больше, чем любые слова. Он знал. Чёртов Элио знал, какой эффект оказывает на него. И пользовался этим. И Галли, сильный, упрямый, тот самый «горилла», вдруг почувствовал, что готов провалиться сквозь землю только потому, что один человек бросил в его сторону пару слов. Он сидел, уставившись куда-то в пространство, и внутри у него всё клокотало. Обычно он держал себя просто: если злился — кричал, если бесился — бил, если радовался — ржал во весь голос. Но сейчас его эмоции были слишком запутанными, чтобы уложить их в привычные рамки. Он не знал, злиться ли ему на Элио за такую наглую фразу, или восхищаться его хладнокровием, или — чёрт возьми — краснеть, как последний школьник. Сердце било так, будто он только что пробежал половину Лабиринта. И это при том, что они просто сидели на камне, среди бела дня, под смех и разговоры других ребят. Галли даже уловил пару косых взглядов со стороны — кто-то, конечно, заметил его реакцию, и от этого становилось только хуже. Он стиснул зубы, пытаясь не показать, что внутри всё кипит. Элио же вёл себя так, словно ничего особенного не произошло. Спокойно сидел, чуть сгорбившись, скользил взглядом по поляне, лениво следил за движением ребят, будто его внимание было целиком там, а не на Галли. Но именно это спокойствие и бесило сильнее всего. Потому что Галли чувствовал: Элио прекрасно знал, что творит. Он тихо, почти неосознанно, пробормотал себе под нос: — Твою ж мать… И сжал кулаки. Те самые, которые ещё недавно Элио перевязывал, и в которых всё ещё саднило после драки. Но сейчас боль была не в руках, а где-то глубже. Он повернул голову к Элио, пытаясь уловить хоть тень смущения на его лице. Но наткнулся на всё ту же ленивую усмешку в уголках губ. Зелёные глаза под ресницами блестели спокойно, как будто там и не было ни единой лишней мысли. — Ты вообще понимаешь, что ты сказал? — выдавил Галли, голос прозвучал чуть громче, чем он хотел. Элио скосил на него взгляд. Никакой паники, никакого смятения. Наоборот, чуть прищур, лёгкая насмешка, как будто ему и правда было весело наблюдать за его реакцией. — Понимаю, — ответил он тихо, лениво, будто эти слова не имели веса. — И что? Галли выдохнул резко, шумно, и мотнул головой. — Ты… ты просто ненормальный. Элио пожал плечом. Никакого сопротивления, никакой защиты. Будто он признавал: да, такой. И что дальше? Галли снова откинулся назад, ладони упёрлись в камень. Он запрокинул голову к небу, зажмурился, стиснул зубы так, что аж скулы свело. Внутри всё кипело от смеси ярости и… чего-то другого, от чего хотелось одновременно орать и смеяться. — Блядь… — выдохнул он почти беззвучно. — Что ж ты со мной творишь, Элио? Он не ожидал ответа. Но почувствовал лёгкое движение рядом — Элио чуть повернулся к нему. И тихий голос, спокойный, но тянущийся, словно мягкая петля, прозвучал прямо у уха: — Может, ты просто боишься попробовать. Слова врезались, будто удар. У Галли даже перехватило дыхание. Он резко распахнул глаза, посмотрел на Элио — тот смотрел прямо на него, глаза блестели, губы чуть тронула тонкая ухмылка. Время словно застыло. Вокруг продолжался привычный гомон: смех, шаги, разговоры, стук молотков. Но для них двоих всё это ушло куда-то на задний план. Галли хотел что-то сказать, но язык не слушался. В груди всё сжалось, будто в него запихнули разом и злость, и страх, и что-то ещё, от чего голова кружилась. — Я… — начал он, но осёкся, шумно выдохнув. — Ты… ты охренеть какой дерзкий, Эли. Элио чуть склонил голову, взгляд скользнул по лицу Галли, задержавшись на губах. Он не произнёс ни слова, но этого и не требовалось. Сам этот взгляд был вызовом. Галли почувствовал, как у него вспыхнули щеки. Он резко отвернулся, уставившись куда-то в сторону поля, где Минхо громко ругался на Ньюта за криво поставленную подпорку. Стиснул зубы так, что хрустнуло. И только тогда понял: он проиграл этот раунд. Элио снова умудрился выбить у него почву из-под ног. Но глубоко внутри, под всей этой злостью и растерянностью, теплилось другое чувство. Опасное, непривычное, от которого хотелось одновременно драться и… оставаться рядом. Элио, словно ничего не произошло, снова отвёл взгляд вдаль, лениво подперев подбородок рукой. Но уголки его губ так и не распрямились. Он знал, что сказал. Знал, что сделал. И ему этого было достаточно. А Галли сидел рядом, и впервые в жизни не знал — то ли сбежать, то ли схватить его за ворот и заставить замолчать, то ли… поддаться тому, что рвалось наружу. И эта неопределённость жгла его куда сильнее любой раны. Эли медленно повернул голову к Галли. Движение вышло ленивым, но в то же время в нём чувствовалась нарочитая точность — будто он решил посмотреть именно в этот момент, именно так, через прищур, оставляя лёгкий вызов в зелёных глазах. Его подбородок всё ещё лежал на ладони, пальцы слегка закрывали щёку, и это придавало взгляду особую интимность — словно он смотрел из-под руки, только для него. Бровь у Эли поднялась, уголок губ едва заметно дёрнулся, намекая на ухмылку. Голос прозвучал негромко, тягуче, чтобы слова достались только Галли, пронзая его напрямую, минуя всех вокруг: — А чё ты вообще так стесняешься? Как отсосать тебе, так я первый, блядь, а как я пошутил про это — так ты в девственника превращаешься. Ты чё, бля? Галли почувствовал, как его уши загорелись. Слова врезались в голову, будто удар кулаком в челюсть. Секунду он просто сидел, уставившись на Элио, и не знал, что ответить. Внутри всё смешалось — злость, смятение, обида и, что хуже всего, какая-то странная, мерзко сладкая волна возбуждения, от которой хотелось одновременно сбежать и остаться сидеть, пока этот голос продолжает гнуть его через колено. Он шумно выдохнул, будто хотел выплюнуть из себя напряжение. — Ты… ты ебанутый, — прохрипел он наконец, чувствуя, как голос предательски дрогнул. Элио чуть склонил голову набок, не отрывая от него взгляда. В глазах играла непонятная искра — не издёвка, не смех, но и не простая мягкость. Что-то другое, более глубокое, словно он проверял, как далеко может дотянуться, прежде чем Галли сорвётся. — Ага, — тихо хмыкнул он, и уголки губ дёрнулись сильнее. — Зато честный. Галли резко отвернулся, уставившись в сторону, где на поляне кто-то громко спорил из-за ведра с водой. Челюсть у него сжалась так, что скулы напряглись, а пальцы впились в камень позади. Он понимал: если ещё секунду смотреть в эти зелёные глаза — он сорвётся. То ли на крик, то ли на… что-то, о чём лучше не думать. — Сука… — процедил он сквозь зубы. — Ты невыносимый. — А ты милый, когда злишься, — спокойно добавил Элио, снова опуская взгляд куда-то вдаль, будто разговор был окончен. Но лёгкая, почти незаметная улыбка на губах ясно давала понять: ему понравилось доводить Галли до такого состояния. Галли чувствовал себя загнанным в угол. Обычно это он доводил людей до истерики, обычно это он загонял в угол, выводил, ломал. Но с Эли всё работало наоборот. Он не повышал голос, не давил, не орал — и всё равно за несколько фраз выбивал из него почву под ногами. Он тихо, почти себе под нос, пробормотал: — Я тебя когда-нибудь прибью, Эли. Реально. — Ну давай, — так же спокойно откликнулся тот, всё ещё глядя куда-то на зелень, даже не поворачиваясь. — Только потом сам же перевяжешь мне руки. И это спокойствие, эта безмятежная уверенность сводили с ума сильнее любого крика. Галли откинулся назад, запрокинул голову и с силой выдохнул, будто пытался вытолкнуть из груди весь ком, застрявший внутри. Но от этого легче не становилось. Слова Элио крутились в голове, резали, цепляли, не давали ни на секунду отвлечься. И где-то глубоко внутри Галли осознавал: он уже давно проиграл эту игру. Просто Эли ещё не решил, когда поставить точку.... Галли сидел, будто на раскалённых углях. Он откинулся назад, ладони упёрты в шероховатую поверхность камня, но пальцы то и дело сжимались, ногти впивались в неровности, выдавая его внутреннее состояние. Голова была запрокинута, глаза смотрели в небо, где между зелёными кронами пробивались солнечные лучи. Но он не видел неба — перед ним всё ещё стояли глаза Элио, полуприкрытые ресницами, с этим чёртовым прищуром, и слова, сказанные так спокойно, будто речь шла о том, кто сегодня будет дежурить у костра. «Как отсосать тебе, так я первый…» — фраза крутилась в голове снова и снова, будто заевшая пластинка. От неё у Галли пересыхало в горле, в груди будто что-то сжималось, а где-то глубже, внизу живота, неприятно сладко тянуло. Он ненавидел это чувство. Ненавидел, что кто-то мог довести его до такого, да ещё и этим тоном. Он резко скинул голову вперёд, шумно выдохнув, и бросил быстрый взгляд на Элио. Тот сидел всё так же — подбородок на руке, глаза полуприкрыты, губы тронула лёгкая ухмылка. И от этой расслабленности Галли стало ещё хуже. Потому что это значило одно: Эли всё видел. Всё понимал. И наслаждался его реакцией. — Сука… — вырвалось у него сквозь зубы, тихо, но с такой злостью, что камень под ладонью хрустнул под давлением пальцев. Элио лениво скосил на него взгляд. Зеленоватые глаза чуть блеснули, и уголок губ дрогнул сильнее. — Ты всё ещё краснеешь, — заметил он ровным тоном, будто комментировал погоду. — Я же пошутил. Галли резко повернулся к нему, глаза сверкнули. — Ты охренел? — почти прорычал он, стараясь держать голос как можно тише, чтобы никто не услышал. — После такого ты говоришь «пошутил»?! Элио чуть приподнял бровь, не меняя позы. — А ты что, поверил? Внутри Галли всё взорвалось. Он хотел заорать, схватить его за плечо, встряхнуть, заставить перестать улыбаться вот так спокойно. Но вместе с этим он почувствовал, как дыхание сбилось, как горло перехватило, и слова застряли где-то на полпути. — Тебя убить мало, — наконец выдохнул он, опуская взгляд вниз, на свои ноги, чтобы хоть как-то скрыть выражение лица. Элио слегка усмехнулся, снова повернувшись к поляне. — Ну вот, снова ты про убийство, — сказал он мягко, с лёгкой насмешкой. — Ты хоть раз подумай о чём-то другом. Галли сжал зубы так сильно, что в висках отозвалась тупая боль. Но мысль, которую подкинул Эли, не отпускала. Он и правда всё время говорил только о драке, о том, чтобы кого-то «прибить», «врезать», «размозжить». А сейчас всё, чего он хотел, — это заставить Элио замолчать. Но не кулаком. Другим способом. И от этой мысли ему стало страшно. Он резко поднялся с камня, руки сунул в карманы шорт, чтобы скрыть, как дрожат пальцы. — Всё, я пошёл, — буркнул он, стараясь звучать максимально грубо и холодно. Элио даже не поднялся. Только посмотрел на него, прищурившись чуть сильнее, и тихо сказал: — Бежишь? Слово вонзилось, как нож. Галли остановился, сжал челюсти, развернулся к нему. — Я не бегу, — процедил он. — Ага, — всё так же спокойно отозвался Элио, взглядом скользнув по нему сверху вниз. — Просто уходишь. И это спокойствие, эта лёгкая ухмылка снова сделали своё дело. Галли почувствовал, как сердце заколотилось быстрее, а в груди поднялась волна ярости и чего-то ещё, более липкого и тягучего. Он шагнул ближе, навис над Элио, глядя сверху вниз. — Ты, блядь, играешь со мной, — выдохнул он. — Думаешь, это смешно? Элио поднял голову чуть выше, их взгляды встретились. Он не отстранился, не отвёл глаз. Наоборот, взгляд стал более прямым, твёрдым. — Нет, — ответил он серьёзно, но с тем же ленивым оттенком в голосе. — Я думаю, это правда. Эти слова добили. Галли почувствовал, как внутри всё оборвалось, а потом вспыхнуло огнём. Он даже не понял, что именно сказал Элио — шутил он или говорил всерьёз. Но в этот момент это было уже неважно. Он развернулся резко, почти рвано, и пошёл прочь, сжимая кулаки в карманах. Каждый шаг отдавался в голове гулом. «Правда…» — эхом повторялось внутри. А Элио остался сидеть на камне, спокойно, с той же ленивой ухмылкой. Но в глазах у него мелькнуло что-то другое, едва заметное. Что-то, что он не показал никому, кроме самого себя. И тишина снова повисла между ними, даже на расстоянии. Но эта тишина уже не была пустой — она была натянутой, как струна, готовая лопнуть в любую секунду. Галли остановился резко, будто наткнулся на невидимую стену. Воздух застрял в лёгких, грудь тяжело вздымалась. Его плечи чуть дрожали, а скулы напряглись так, что зубы могли раскрошиться от силы, с которой он их сжал. В голове гремел хаос — голоса, мысли, воспоминания, всё вперемешку. Слова Элио звенели, будто молотком били по металлу: «Это правда». И вместе с этим в голову, без разрешения, нахально лезли образы — слишком живые, слишком детальные. Образы того, как эти слова могли бы выглядеть не просто как звук, а как действие. Как прикосновение. Как реальность. Он попытался сделать ещё один шаг прочь, но ноги будто приросли к земле. Внутри боролись ярость и что-то другое, липкое, горячее, разъедающее его изнутри. И именно это «другое» давало о себе знать всё сильнее, сжимая низ живота, будто там раскручивали тугую пружину. В шортах стало тесно, и это чувство бесило ещё больше, чем сам Элио. Галли прорычал что-то сквозь зубы, даже сам не разобрав слова. Звук был больше похож на звериный рык, чем на человеческую речь. Он чувствовал, что ещё секунда — и он либо взорвётся, либо сойдёт с ума. И в этот момент он резко обернулся. Элио сидел так же, развалившись на камне, подбородок всё ещё в руке, глаза прищурены, а на лице та самая лениво-насмешливая ухмылка. Он поднял бровь, когда увидел, что Галли возвращается к нему быстрым, почти хищным шагом, но даже не шелохнулся. — Чего тебе?.. — начал он, но договорить не успел. Галли схватил его за запястье грубо, крепко, с такой силой, что костяшки пальцев побелели. — Вставай, — коротко, хрипло бросил он, даже не давая времени на реакцию. Одним рывком он поднял Элио с камня. Тот чуть качнулся, но успел удержать равновесие, всё ещё смотря на Галли снизу вверх, и взгляд у него был не удивлённый, а скорее внимательный, изучающий. Галли оглянулся через плечо. Поляна, огород, стройка — кто-то работал, кто-то разговаривал, но он ясно ощущал на себе взгляд. Даже если сейчас никто не смотрел — ему казалось, что каждый глаз прикован к нему. Сердце колотилось так сильно, что шум стоял в ушах. Ему нужно было место. Нужно было скрыться. Не отпуская запястья, он другой рукой перехватил локоть Элио и резко дёрнул его в сторону. — Куда мы?.. — тихо начал Элио, но Галли только сжал его сильнее, заставляя ускорить шаг. — Заткнись, — отрезал он. Они шли быстро, почти бегом, петляя между хижинами. Галли двигался, будто зверь, загнанный в угол, который сам ищет нору, чтобы спрятаться. Каждый раз, оглядываясь назад, он отмечал мельком — кто где стоит, кто может заметить. Он ненавидел себя за это. За то, что он вообще в такой ситуации. За то, что тащит Элио, будто не может справиться иначе. Но остановиться он не мог. Элио шёл рядом без сопротивления, хотя мог бы вырваться — Галли это понимал. Его запястье было в железной хватке, но он прекрасно знал: если бы Элио захотел, он бы освободился. Но он не делал этого. Шёл, чуть наклонившись вперёд, позволял вести себя, будто ему самому интересно, чем всё закончится. И это ещё сильнее выворачивало Галли изнутри. Он вёл его всё дальше от людных мест, туда, где редкие деревья давали густую тень, где не слышно было голосов и звона инструментов. В груди у него жгло, дыхание вырывалось короткими рывками, и каждый шаг приближал их к чему-то, чего он боялся сильнее всего — к моменту, когда останутся только они двое, и уже не будет оправдания его действиям. Пальцы на локте Элио сжались сильнее, словно Галли хотел убедить себя, что ещё держит контроль. Но внутри он понимал — контроля уже нет. Галли тащил Элио почти вслепую, только ощущая под пальцами его тёплую кожу, чувствуя, как каждая мышца под ладонью будто нарочно дразнила его — живая, упругая, спокойная. Это спокойствие сводило с ума. Сам Галли дышал так, будто пробежал несколько кругов по Глэйду: шумно, рвано, с каким-то хрипом, а рядом Элио двигался с той же неторопливой ленивостью, будто прогулка. Тропа вывела их в сторону, туда, где хижины редели, а за ними начинались густые заросли. Между стволами деревьев уже ложилась густая тень, воздух становился прохладнее, и шум поляны стихал — голоса тонули в расстоянии. Лишь стрекот кузнечиков и далёкое карканье птицы напоминали, что вокруг живёт лес. Галли остановился только тогда, когда понял — они уже вне чужих глаз. Он резко развернулся, толкнул Элио к ближайшему дереву, прижав его к шершавому стволу. Доски, камни, голоса — всё осталось далеко позади. Теперь было только двое. Грудь Галли вздымалась, как меха кузнеца. Глаза метались, он смотрел на Элио так, будто искал в нём объяснение, спасение, оправдание собственным действиям. Но там, в этих зелёных глазах, он видел лишь насмешливый блеск и странное спокойствие. Элио не сопротивлялся. Его руки свободно висели вдоль тела, только голова чуть склонилась вбок, а бровь приподнята — тот самый взгляд, от которого у Галли кровь закипала. — Ты, сука, специально? — рявкнул он, но голос предательски сорвался, хрипом оборвался на полуслове. Элио чуть усмехнулся уголком губ. — А разве похоже, что я стараюсь? — лениво произнёс он, будто они обсуждали нечто простое, вроде очереди за едой. Галли сжал зубы, стиснул кулаки так, что костяшки побелели. Он чувствовал, как низ живота сдавливает всё сильнее, как напряжение с каждой секундой вырывает из него контроль. Перед глазами снова и снова вспыхивали картинки, которые он пытался гнать прочь: как пальцы Элио скользят, как его губы касаются… Всё это врезалось в мозг, словно кто-то специально выжигал. — Заткнись… — выдохнул он, наваливаясь ближе, почти прижимая Элио своим телом к дереву. Но Элио и не думал затыкаться. Его глаза сузились, губы дрогнули в той тонкой ухмылке, что сводила с ума. — А что? — его голос был мягким, но вкрадчивым, с лёгкой тягучестью, будто капля мёда на языке. — Страшно? Или… стыдно? Эти слова ударили Галли в самое нутро. Стыд? Страх? Да, они были там. Но сильнее всего было то, что он не мог больше отрицать — желание, звериное, жгучее, которое не отпускало. И именно этот огонь сводил его с ума, разрывал между «нельзя» и «надо». Галли сжал плечо Элио рукой, так, что тот ощутил силу его пальцев. Приблизился ещё, их дыхание смешалось. Лоб почти коснулся лба. В груди у Галли грохотало сердце, так громко, что казалось, оно сейчас вырвется наружу. — Ты даже не понимаешь… что ты творишь, — выдавил он хриплым голосом, и сам услышал, насколько в нём мало ярости и слишком много чего-то другого. Элио спокойно держал его взгляд. Его дыхание было ровным, только чуть теплее, чем обычно. Он слегка наклонил голову, так что их губы оказались на опасно близком расстоянии, и тихо ответил: — А может, я понимаю. Галли на мгновение зажмурился, будто хотел отгородиться от этого, но всё только ярче вспыхнуло внутри. Ноги дрожали от напряжения, руки хотели то ли ударить, то ли обнять. И именно это безумие, эта невозможность решить, что делать, доводило его до предела. Он открыл глаза и увидел, что Элио всё так же смотрит на него — спокойно, уверенно, будто он здесь хозяин положения. И это довело Галли окончательно. Он рванулся ближе, почти врезавшись грудью в грудь, прижав его крепче к дереву, так, что кора заскрипела. Его дыхание стало тяжёлым, неровным, горячим. Лицо — всего в сантиметре от лица Элио. — Ты доведёшь меня, — прошипел он, глядя прямо в эти зелёные глаза, которые будто смеялись над ним. А Элио только едва заметно улыбнулся. — Так в чём проблема? — прошептал он. Эти слова прозвучали тише шёпота, но в голове Галли они раздались громом. Галли действовал так резко, будто в нём что-то оборвалось. Он не дал Элио и секунды, чтобы тот успел что-то ответить или даже ухмыльнуться — просто резко толкнул его вниз, крепко сжав пальцами волосы у затылка, заставляя опуститься на колени. Элио тяжело выдохнул, едва удержав равновесие, и в тот же момент из его груди сорвался тихий, глухой стон — не боли, а скорее странного удовольствия. Голова откинулась назад в грубой хватке Галли, горло обнажилось, а на губах заиграла та самая тонкая усмешка, только теперь к ней примешалась тягучая, горячая нота. Он прикусил нижнюю губу, глаза чуть прищурились, и он поднял взгляд вверх — прямо в лицо Галли. Этот взгляд пробил Галли сильнее любого удара. Зелёные глаза, блестящие снизу, словно искрились вызовом и чем-то ещё — сладкой покорностью, от которой у него всё внутри сжалось тугим узлом. Элио держался за его ноги, пальцы легли уверенно, но мягко: одна ладонь на бедре чуть выше колена, вторая сползла ниже, почти к икре. От этого касания по телу Галли пробежала горячая дрожь, и он сжал волосы ещё сильнее, заставляя Элио чуть запрокинуть голову. Он сам слышал, как хрипло задышал. Смотрел сверху вниз — и не узнавал себя. Глаза горели, лицо было напряжено, брови хмурились, дыхание вырывалось рывками. Всё в нём кричало, что он переступает грань, но остановиться было невозможно. — Ты сам это всё заварил, — голос сорвался, хрипел, но каждое слово резало воздух. — Тебе и расхлёбывать. Он рванулся к пряжке на своём ремне, пальцы дрожали, не слушались. Слишком долго он держал всё внутри, слишком долго боролся с самим собой, и теперь, когда Элио стоял на коленях перед ним, всё это прорвалось наружу, как вода через треснувшую плотину. Металл пряжки звякнул, звук отдался эхом внутри Галли. Сердце грохотало так, что шум стоял в ушах. Его руки дрожали, но не от страха — от бешеной смеси ярости, возбуждения и чего-то, что он не хотел называть. Он сжал зубы, не давая себе остановиться, взгляд впился в лицо Элио. А тот смотрел на него снизу — спокойно, уверенно, даже с каким-то извращённым торжеством. Будто всё шло именно так, как он и хотел. Будто он изначально планировал довести Галли до этого состояния. И это бесило, рвало изнутри, но одновременно только сильнее разжигало. Пальцы Галли, наконец, поддались, ремень начал расстёгиваться. Он чувствовал, как дыхание Элио скользит по его коже, как его пальцы на ноге будто нарочно чуть сильнее сжали мышцы, будто проверяли, насколько он напряжён. — Смотри на меня, — почти прорычал Галли, сильнее дёрнув за волосы, заставляя Элио поднять голову так, чтобы их взгляды встретились. Их глаза сцепились. Внизу — зелёный, блестящий, наполненный странным спокойствием и дьявольской игрой. Сверху — тёмный, горящий, полный ярости и желания. В этой точке они словно сошлись — и назад дороги уже не было. Ремень с тихим металлическим звоном соскользнул, будто сам уступая натиску, и это короткое эхо будто врезалось в тишину между ними. У Галли перехватило дыхание: он понимал, что сейчас делает, и в то же время не мог себя остановить. Всё тело гудело, кровь стучала в висках, а внизу становилось невыносимо тесно. Пальцы ещё крепче вцепились в волосы Элио, удерживая его голову в нужном положении, не давая ни малейшего шанса отвернуться. Элио, прижатый к земле этим грубым напором, казался совершенно спокойным. Даже слишком спокойным. Его губы были чуть приоткрыты, дыхание ровное, и лишь едва заметная тень усмешки скользнула по лицу. Он позволял. Он будто сам подставлял себя под эту ярость, и при этом взгляд его — зелёный, холодный и одновременно обжигающий — говорил громче любых слов: «Ты думаешь, что управляешь, но на самом деле я веду тебя». Его пальцы сжали ногу Галли сильнее, подушечки упёрлись в твёрдую мышцу бедра и икры. В этом прикосновении не было ни просьбы, ни мольбы — только уверенность. Контроль. Даже стоя на коленях, даже с головой, откинутой назад грубой рукой, Элио не выглядел сломленным. Напротив, он выглядел так, будто это место — именно там, где он и хотел оказаться. Галли сглотнул, язык пересох. Его грудь ходила часто, дыхание сбивалось, словно он пробежал весь лабиринт. Он наклонился чуть ближе, так что их лица оказались почти на одном уровне, и горячее дыхание Элио коснулось его кожи. — Ты сводишь меня с ума, — выдавил Галли, низко, почти срываясь на рычание. Его слова проскрежетали, как камни друг о друга, а хватка на волосах стала ещё жёстче. Элио тихо выдохнул сквозь зубы, глаза его блеснули. Губы приоткрылись шире, и он нарочито медленно провёл языком по нижней губе, не отводя взгляда снизу. Этот маленький жест пробил Галли так, будто в него ударила молния. Он сжал зубы, едва не заскрипев ими, и резко откинул голову назад, пытаясь хоть немного собраться. Но внутри всё только сильнее клокотало. Фантазии, которые он до этого всеми силами гнал, теперь ярко вспыхивали перед глазами: он видел, как эти губы обхватывают его, как эти пальцы цепко держат его бёдра, как этот зелёный взгляд не отпускает ни на секунду, даже когда… Галли зарычал, не в силах больше бороться с этим наваждением. Он снова посмотрел вниз — и чуть не утонул. Элио смотрел на него снизу с таким выражением, что у Галли в животе всё скрутило. Это было не подчинение. Это было не смирение. Это был вызов. Чистый, открытый вызов, от которого хотелось одновременно ударить и поцеловать. Пальцы Галли дрожали, когда он наконец дёрнул ткань своих шорт, освобождая напряжение, которое рвалось наружу. Дыхание стало совсем рваным, в груди всё сжималось от смеси желания и ярости. Он чувствовал, что каждое движение, каждый вдох — это уже не просто импульс. Это черта, которую он переступает. — Хотел этого? — голос его сорвался, стал хриплым, тяжёлым. Он наклонился чуть ниже, их лбы почти соприкоснулись, горячее дыхание перемешалось. — Так вот, получай, Эли. Он сильнее дёрнул за волосы, заставляя его голову откинуться ещё дальше, и взгляд снизу вверх стал ещё откровеннее, ещё опаснее. Элио не отводил глаз, не шевельнулся. Только уголок его губ снова чуть приподнялся — так, будто он уже знал, что именно будет дальше, и принимал это. Или ждал. Внутри Галли всё взорвалось. Сдерживать себя дальше было невозможно. Элио двигался так, будто всё происходящее — это его собственный выбор, его инициатива. Он не стал сопротивляться грубой хватке Галли за волосы, наоборот — словно подчинился, но подчинился с таким видом, что это выглядело больше как приглашение, чем как насилие. Медленно, нарочно медленно, он оторвал одну ладонь от икры Галли и поднял её вверх. Его пальцы скользнули по сильной ноге, задержались на внутренней стороне бедра, и этот путь был настолько размеренным, что у Галли каждая секунда отзывалась жаром в животе. Когда тёплая ладонь, уверенная и спокойная, обхватила его член, у Галли дыхание сорвалось. Он выдохнул резко, словно его ударили, и челюсть у него сжалась так сильно, что зубы заскрипели. Элио не отрывал от него взгляда, его зелёные глаза сверкали снизу, полные внимания и чего-то ещё — чего-то, что сбивало с толку. Он будто изучал каждое движение, каждую эмоцию на лице Галли, проверял, насколько далеко может зайти. Пальцы сомкнулись крепче, мягко, но твёрдо. Ладонь двинулась чуть ниже, затем вверх, и Галли почти застонал, резко выдохнув носом, будто сдерживал звук. Пальцы в волосах Элио сжались ещё сильнее, но он даже не дёрнулся — напротив, будто нарочно сильнее прижался к нему. И вот, не разрывая зрительного контакта, Элио наклонился вперёд. Его губы коснулись обнажённой головки члена, так мягко и осторожно, будто это был поцелуй. Тёплое дыхание скользнуло по коже, и Галли едва не потерял равновесие — настолько резким оказался отклик внизу. А затем Элио медленно, нарочно лениво провёл языком. Снизу вверх, по всей длине. Дразняще. С таким спокойствием, будто у него было всё время мира, будто он наслаждался самой реакцией Галли больше, чем самим действием. Его глаза всё это время не отрывались от лица Галли, словно он хотел запечатлеть каждую эмоцию, каждое искажение от удовольствия и ярости, смешанных в одном. Галли тяжело выдохнул, звук получился больше похожим на сдавленное рычание. Всё его тело напряглось, мышцы дрожали, пальцы сжимали волосы так сильно, что Элио должен был чувствовать лёгкую боль, но тот, напротив, издал глухой стон — низкий, тихий, будто эта боль только подстегнула его. Каждое движение языка было медленным, растянутым, выверенным. Элио не торопился. Он будто нарочно выводил Галли из себя, доводил до точки, когда терпеть станет невозможно. Его губы скользнули чуть дальше, задержались, затем оторвались, оставив за собой влажный след. Он чуть сильнее сжал пальцами основание, снова провёл языком по головке — и всё это время смотрел, не мигая. Это было пыткой. Настоящей пыткой. У Галли в груди всё рвалось наружу, он хотел сжать сильнее, заставить, выдохнуть приказ, но язык заплетался, мысли сбивались, а тело само тянулось вперёд. Элио выглядел так, будто именно он держал контроль. Даже стоя на коленях, даже с рукой в своих волосах. Каждое его движение, каждая мелочь была настолько уверенной, что Галли понимал: да, он сам втянул его в это, но сейчас ведёт игру уже не он. И это сводило его с ума. Элио, чувствуя, как пальцы Галли всё ещё грубо держат его за волосы, не стал отстраняться. Наоборот, он чуть подался вперёд, будто сам рвался глубже. Его губы сомкнулись плотнее, скользнув вниз, а язык мягко и медленно обвёл плоть по окружности, оставляя после себя горячую влагу. Он двигался с какой-то ленивой уверенностью, будто нарочно проверял терпение Галли, словно хотел довести его до того состояния, когда разум отключится совсем. Галли стиснул зубы, подбородок напрягся, а ноздри раздувались от каждого резкого вздоха. Его взгляд горел сверху, тяжёлый, властный, но в этом горении появлялась опасная тень — тень того, что он теряет контроль. Его грудь ходила быстро, и каждый вдох был будто сдержанный стон, застрявший в горле. Пальцы, вплетённые в волосы Элио, дрогнули, но не разжались — он держал его так, будто боялся, что тот исчезнет, если отпустить. Элио, прижимаясь губами всё глубже, начал двигать рукой в такт своим движениям. Его ладонь скользила по стволу уверенно, медленно, мягко сжимая и отпуская, будто задавая собственный ритм. Он чуть ускорился, но не настолько, чтобы дать облегчение — ровно настолько, чтобы свести с ума. Каждый раз, когда губы отрывались, язык тут же возвращался, проводя вдоль пульсирующей вены, словно специально подчёркивая её. Галли выругался сквозь зубы, сдавленно и хрипло, наклонившись чуть ниже, будто хотел рассмотреть всё ближе. Его пальцы сильнее потянули голову Элио назад, но тот не сопротивлялся, а наоборот — чуть глубже взял его в рот, при этом продолжая смотреть снизу, не прерывая зрительный контакт. От этого взгляда у Галли всё внутри скручивалось, в голове мелькали образы, настолько откровенные и наглые, что он сам едва держался, чтобы не сорваться. Его бёдра непроизвольно подались вперёд, навстречу движениям Элио, и тот, почувствовав это, только глубже втянул его в себя, с лёгким, но отчётливым стоном. Слюна блестела на коже, губы Элио двигались медленно, но уверенно, язык ловил каждую деталь, и вся эта картина — влажный блеск, его приоткрытые глаза снизу, сжатые пальцы на ноге Галли — казалась настолько дерзкой и откровенной, что сердце у того колотилось так, будто вот-вот вырвется из груди. Галли тяжело дышал, его взгляд метался между лицом Элио и тем, что он делал, и это сводило его окончательно. Его мышцы на руках напряглись, он чувствовал, что ещё чуть-чуть — и он потеряет всякий контроль, вырвется наружу всё то, что он сдерживал, всё то желание, которое копилось слишком долго. А Элио, словно чувствуя каждую его грань, нарочно продолжал в том же ритме, не спеша, дразня, будто хотел довести его до точки невозврата. Его губы сжимали всё сильнее, язык скользил, рука двигалась уверенно, и в каждом этом движении было что-то от вызова — мол, «ты сам этого хотел, и теперь ты мой». Галли резко втянул воздух, грудь поднялась рывком, и в тот же миг терпение оборвалось. Он с силой сжал пальцы в волосах Элио, оттянув голову ровно настолько, чтобы задать направление, и почти сразу толчком повёл бёдрами вперёд. Его движения стали грубыми, резкими, в них не было той сдержанной осторожности, что ещё миг назад. Теперь он уже не позволял задавать темп — он сам устанавливал его, диктовал, будто вырывал власть обратно, которой Элио только что нагло пользовался. Элио дёрнулся, но не отстранился. Наоборот — его пальцы сильнее вцепились в бедро Галли, ногти скользнули по коже, оставив красные следы. Веки прикрылись, дыхание сбивалось, а горло мягко поддалось этому ритму, раскрываясь навстречу. Первые толчки были особенно тяжёлыми — губы расползлись шире, слюна потянулась тонкой нитью, щёки запылали. Но он не отстранялся и не сопротивлялся — принимал всё, отпуская контроль, позволяя Галли делать то, что тот хочет. Галли, видя, как Элио опустил веки и послушно расслабился, только сильнее заводился. Его челюсть сжалась, скулы напряглись, дыхание стало резким, горячим, вырывающимся сквозь стиснутые зубы. Каждый новый толчок сопровождался низким, почти звериным рычанием из груди, а в глазах горела смесь ярости и невыносимого желания. Он смотрел сверху вниз и видел, как губы Элио обхватывают его, как слёзы выступают в уголках глаз, как подбородок блестит от влаги, и это зрелище било по мозгу сильнее любого удара. Элио застонал приглушённо, звук утонул, и от этого Галли словно окончательно сорвало крышу. Он стал двигаться быстрее, глубже, жёстче, чувствовал, как тело Элио дрожит, как его горло всё-таки смиряется, как глаза, едва приоткрытые снизу, смотрят сквозь слёзки прямо на него. Этот взгляд пробирал до костей — покорный и в то же время вызывающий, будто он говорил без слов: «Я выдержу. Делай сильнее». Слюна стекала по уголкам губ Элио, капала на его пальцы, что всё ещё цеплялись за бедро Галли. Каждый толчок отзывался в его теле, плечи дрожали, дыхание срывалось. Он едва удерживался, чтобы не закашляться, но не позволял себе остановить его. Его пальцы то сжимали кожу бедра до боли, то бессильно скользили по нему, как будто он цеплялся за последнюю опору. Галли дышал громко, прерывисто, волосы падали ему на лоб, но он не замечал. Его рука в волосах Элио держала крепко, не давая уйти, вторая легла на затылок, прижимая, контролируя каждое движение. Он не просто двигался — он властвовал. Каждый новый толчок был утверждением этого контроля, этой силы, что он отвоевал обратно. Грудь Элио поднималась часто, губы были раскрыты шире, чем прежде, дыхание выходило горячими рывками сквозь нос. Его лицо пылало, по щекам блестели влажные следы, но он продолжал принимать, смиренно, без единого слова, будто только этим и доказывал свою преданность, свою готовность быть рядом, даже в такой дикой, неукрощённой близости. И чем сильнее он подчинялся, тем яростнее становился Галли. Его движения были уже на грани — быстрые, беспощадные, так, что мышцы на его руках и животе сводило от напряжения. Казалось, ещё миг — и он сорвётся окончательно, перестанет думать о том, что и где они находятся, и останется лишь одно животное желание. А снизу, между рывками и толчками, Элио продолжал держаться, прикрыв веки, позволяя слёзкам скатываться по щекам, сжимая его бедро всё сильнее, будто это единственное, что удерживает его от того, чтобы потеряться в этом полностью. Горячее дыхание Галли срывалось всё чаще, грудь вздымалась, будто он бежал марафон. В голове стучало одно: слишком хорошо, слишком сильно, он сойдёт с ума, если ещё секунда такой пытки. Его движения стали резче, глубже, будто он вбивал в Элио всё своё желание, всю злость, всю накопившуюся жажду. Элио, прижатый его рукой за затылок, ощущал каждое это движение так отчётливо, что тело реагировало помимо воли. Горло болезненно растягивалось, но поддавалось, лёгкие жгло от нехватки воздуха, но он всё равно покорно принимал его. Ладони крепче держали бедро Галли, пальцы дрожали, скользили по коже, будто ища спасения. Он почти терял контроль над дыханием, из груди вырывались глухие, приглушённые стоны, слёзы катились по щекам, но во взгляде снизу не было ни капли отторжения — только преданность и какая-то сумасшедшая готовность выдержать всё, что Галли даст. А Галли срывался. Его рука в волосах стала жёстче, хватка — почти болезненной. Он смотрел вниз, на это лицо, красное, мокрое, ослепительное в своей покорности, и его трясло. Снизу вверх блестели зелёные глаза, из-под ресниц текли прозрачные дорожки, губы были распухшие, влажные, раскрытые до предела, а на подбородке сверкали нити слюны. Эта картина врезалась ему в мозг, будто клеймо, от которого невозможно избавиться. — Чёрт, Эли… — выдохнул он хрипло, сам не веря, что говорит вслух. Голос дрожал, срывался, в нём было всё: и ярость, и желание, и почти животный страх того, что он вот-вот потеряет контроль полностью. Толчки стали рваными, неравномерными, но ещё более глубокими, будто он пытался уйти внутрь до самого конца, раствориться в этом ощущении. Каждое движение отзывалось внизу живота, сводило мышцы, и он уже почти не соображал, что делает. Элио не сопротивлялся. Веки дрожали, губы сами подстраивались под ритм, язык скользил по нему при каждом движении, будто нарочно усиливал это безумие. Он захлёбывался, но всё равно принимал, стоны тонули глубоко в горле, а руки лишь крепче держались за его тело. Галли застонал громко, низко, грудным рыком, и это прозвучало так, будто зверь внутри него вырвался наружу. Его бёдра двигались быстрее, бедра напряглись, живот сжался. Он понимал, что близок к пределу, что ещё секунда — и он не сможет остановиться. Сердце грохотало в ушах, всё вокруг будто стёрлось — не было ни лагеря, ни других глэйдеров, ни страха, что их заметят. Был только он и Элио, стоящий на коленях, с мокрым лицом и блестящими губами, покорно принимающий всё, что он отдавал. — Ты с ума меня сводишь, — прорычал он, стиснув зубы, пальцы сильнее вплелись в его волосы, так что кожа на голове у Элио натянулась, и тот тихо простонал от боли, перемешанной с наслаждением. Галли закрыл глаза на миг, откинул голову назад, дыхание вырвалось резким рывком, мышцы живота напряглись до боли. Он был на грани, балансируя между тем, чтобы отпустить и тем, чтобы сдержать себя ещё хоть мгновение, лишь ради того, чтобы ещё раз увидеть снизу этот взгляд, полный странного спокойствия и вызова одновременно. И каждое новое движение делало его ещё более безумным — желание переполняло, давило, ломало изнутри, и он уже не знал, что страшнее: потерять этот момент или позволить ему завершиться. Толчок получился таким резким и сильным, будто Галли выплеснул в нём всё, что держал внутри до этого момента. Он рванул бёдрами вперёд, прижав ладонью затылок Элио и войдя до конца, так глубоко, что губы того упёрлись в основание, касаясь горячей кожи паха. Элио дёрнулся, его пальцы вцепились в бедро Галли, ногти оставили на коже белые, потом красные следы. Глаза распахнулись, сразу наполнились влагой, веки задрожали. Горло свело, воздух перекрыло полностью, но он не отстранился. Слёзы катились по щекам, подбородок блестел от слюны, но он продолжал держаться, позволял себе быть полностью заглушенным им. Галли застонал низко, глухо, срываясь, почти рыча. Жар пронзил его тело от поясницы и выше, всё напряглось, будто в одну секунду его мышцы свело. Он закрыл глаза, голова чуть откинулась назад, шея натянулась, дыхание сорвалось рваным криком. Внутри всё взорвалось, и он почувствовал, как горячие волны прорываются наружу, вырываются рывками, глубоко, прямо в глотку бегуна. Элио не имел возможности вдохнуть, не мог ни выдохнуть, ни отстраниться. Всё, что он мог — это принять. Горло судорожно сжалось, а потом рефлекторно раскрылось, позволяя горячей густой жидкости проходить внутрь. Его глаза закрылись, ресницы дрожали, лицо пылало, а дыхание сбивалось рывками, когда он пытался хоть как-то выдержать. Галли держал его жёстко, пальцы в волосах не отпускали, вторая ладонь прижала голову ещё сильнее к себе. Ему казалось, что если он даст хоть миллиметр свободы, он потеряет этот момент, упустит его. И потому он не отпускал — держал, стонал, выдыхал сквозь зубы и двигался ещё пару раз, вжимая его до конца, пока волны наслаждения сотрясали его тело. Элио чувствовал, как горло наполняется, как жидкость горько-жгучим вкусом скользит вниз, часть всё же вырывается наружу, стекает из уголков губ, по подбородку, капая на его ладонь и на землю под коленями. Он сглотнул судорожно, дыхание перехватило, и только через несколько секунд, когда первая волна схлынула, смог чуть приподняться, вырваться из этой хватки, тяжело, резко вдохнув носом. Губы его блестели, по подбородку стекали тягучие капли, ресницы слиплись от слёз. Он закашлялся тихо, хрипло, глотая воздух, а пальцы всё ещё вцеплялись в бедро Галли, словно цеплялись за реальность. Галли же стоял, тяжело дыша, с волосами, прилипшими ко лбу, с горящими глазами, и всё ещё держал его за затылок, хоть хватка ослабла. Его лицо было перекошено смесью дикого облегчения и какого-то первобытного удовлетворения. В груди гулко билось сердце, в ушах стучала кровь, а дыхание вырывалось прерывистыми рывками, будто он бежал изо всех сил и внезапно остановился. Только через несколько секунд он осознал, что всё ещё держит его слишком сильно. Пальцы дрогнули, и он чуть отстранил ладонь, позволяя Элио выпрямиться, поднять голову. Снизу на него смотрели зелёные глаза — красные по краям, влажные, блестящие, но в них, несмотря на всё, не было ненависти. Там была тяжесть, усталость, но и странная тёплая искра, будто Элио говорил: «Я выдержал. Я позволил тебе всё это». И от этого у Галли внутри всё снова перевернулось. Губы Элио дрожали, когда он наконец смог вырваться на глоток воздуха. Тяжёлый вдох, такой громкий, что даже Галли его услышал, ударил в тишину их укромного уголка. Воздух ворвался в лёгкие со свистом, как будто это было самое ценное, что он когда-либо получал. Грудь Элио вздымалась резко, рвано, кожа на шее блестела от пота, на подбородке и уголках губ всё ещё оставались следы того, что только что произошло. Он поднял глаза — снизу вверх, так, что взгляд его был одновременно и упрямым, и нежным. Ресницы влажные, зелень в зрачках горела, как будто внутри копилась какая-то сила, скрытая под всей этой смиренной позой. Его руки всё ещё держались за бедро Галли, и только сейчас одна медленно скользнула вниз, отпуская хватку. Пальцы дрожали, будто он только что прошёл через что-то большее, чем просто близость. Галли стоял над ним, с распахнутой грудью, тяжело дыша. Губы его были приоткрыты, щеки горели, жилка на шее всё ещё пульсировала. Взгляд был звериный — горячий, резкий, жадный. Он смотрел на Элио, как на что-то одновременно безумно дорогое и опасное, что могло сломать его в любой момент. Он провёл ладонью по его щеке, большим пальцем вытирая след у губ, размазывая по коже, даже не думая, что делает. Движение было грубое, но в нём сквозила странная забота. Галли сам до конца не понимал, что с ним происходит: с одной стороны, желание только росло, с другой — внутри поднималась нежность, такая, от которой сжималось горло. — Чёрт … — выдохнул он хрипло, словно слова сами вырвались из груди. — Ты… с ума сводишь. Элио чуть приподнялся, всё ещё стоя на коленях. Его локти упёрлись в бёдра Галли, и он, не отводя взгляда, провёл языком по губам, собирая остатки вкуса, нарочно медленно, так что Галли снова напрягся снизу, едва успев опомниться после прошлого взрыва. — Я же говорил, — тихо, лениво, почти насмешливо проговорил Элио, голос всё ещё охрипший от того, что его горло только что было до предела занято. — Скучно тебе со мной точно не будет. Его тон был таким спокойным, что у Галли внутри всё сжалось. Он схватил его за руку, резко подняв с коленей. Элио вскрикнул тихо от неожиданности, но не сопротивлялся, позволив встать, оказавшись к нему так близко, что их дыхания перемешались. Галли навис над ним, стиснув челюсть, а пальцы всё ещё крепко держали его запястье. Он смотрел в эти зелёные глаза, которые так нагло и спокойно прожигали его изнутри, и чувствовал, как его снова тянет — не просто к телу, а ко всему, что было в этом человеке. К наглости, к тайне, к силе, которая пряталась за мягкими чертами лица. — Ты опаснее, чем весь этот долбаный лабиринт, — прорычал он низко, прямо у самого уха Элио, так близко, что губы почти касались кожи. Элио усмехнулся, уголок губ приподнялся, и он ответил, не отводя взгляда, тихо, но так, что слова вошли под кожу: — Тогда тебе повезло, что ты не убегаешь от меня. Галли сжал зубы ещё сильнее, борясь с собой. Внутри бушевало что-то дикое: желание, злость, нежность, страх потерять. Всё перемешалось в одну невыносимую смесь, от которой кружилась голова. Его рука, сжимавшая запястье Элио, дрогнула, и он наконец отпустил его, но тут же схватил за затылок, притянув к себе. Их лбы соприкоснулись. Дыхания смешались. Галли тяжело выдохнул, а Элио закрыл глаза, будто на миг позволил себе утонуть в этой близости. Тишина вокруг стала ещё гуще. Даже шум лагеря казался где-то далеко, словно исчез. Были только они двое — стоящие слишком близко, дышащие друг другом, и эта невидимая, но почти ощутимая нить, натянутая до предела между ними. Элио первым нарушил тишину, его голос прозвучал низко, чуть охрипло — то ли от только что пережитого, то ли специально, нарочито, чтобы выбить Галли из равновесия. Он приподнял голову, их лбы всё ещё почти касались, зелёные глаза блеснули в упор, и на губах появилась дерзкая, до неприличия уверенная ухмылка. — Так… — протянул он медленно, будто растягивал момент, заставляя Галли слушать каждое слово. — Может, вернёшь должок за это? Как бы, не ты один возбудился… а у меня всё ещё пульсирует. Слова, сказанные так нагло, так прямо, ударили сильнее, чем если бы он просто взял и потянул его за руку. Галли замер, мышцы на лице дёрнулись, дыхание сбилось на полуслове. Его глаза расширились на долю секунды, будто он пытался переварить услышанное, но уже через миг в них загорелось что-то другое — смесь раздражения, похоти и того самого бешеного желания, которое он пытался загнать внутрь. Элио это видел. Он читал его, как открытую книгу, и именно поэтому ухмылка на его лице стала ещё шире, наглее. Он слегка склонил голову набок, приподнял бровь, и голосом, в котором было столько спокойствия, что это казалось вызовом, добавил: — Ну? Или кишка тонка? Эти слова были последним толчком. Галли сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели, жилка на шее вздулась. Внутри у него всё кипело: он чувствовал, как жар снова поднимается снизу вверх, как кровь стучит в висках, как возбуждение никуда не делось, а лишь стало острее. Он резко шагнул вперёд, окончательно стирая ту крохотную грань пространства, что ещё оставалась между ними. Его рука метнулась вниз, грубо вцепилась в пояс шорт Элио, и он потянул на себя, притягивая того ближе, так что их тела почти соприкоснулись. — Ты охренел, — выдохнул он сквозь зубы, глядя прямо в зелёные глаза, которые даже не дрогнули. — Провоцируешь меня специально? Элио слегка склонил голову, его губы разошлись в ленивой усмешке. Он не отводил взгляда, наоборот — впивался им в лицо Галли, словно смакуя каждую его реакцию. — А разве плохо получается? — прошептал он, едва заметно, почти играючи, и лёгким движением бедра коснулся его паха, отчего Галли резко втянул воздух, зарычав тихо. Эти несколько секунд тянулись, как вечность. Элио стоял дерзкий, уверенный, будто именно он держал ситуацию под контролем, хотя внешне казался уязвимым: тонкая талия, узкие плечи, голова чуть откинута назад. Но Галли знал правду — за этой мягкостью скрывался хищник, который сам решал, когда и как нападать. И именно это сводило его с ума. Галли не выдержал. Он второй рукой схватил его за затылок, притянул так близко, что их губы почти соприкоснулись, дыхание стало одним. Его голос был низким, хриплым, как раскалённый металл: — Сам напросился. И в этих словах не было больше сомнений. Только решимость и жажда сорваться полностью. Галли действовал резко, почти рывками, будто каждое его движение рвалось наружу сквозь сопротивление собственного разума. Сначала его пальцы вцепились в ремень с сумкой, резко дёрнув и стянув его с талии Элио так, что пряжка глухо звякнула. Сумка вместе с поясом тяжело упала в траву, оставив на нём лишь лёгкие набедренные повязки с ножнами, которые тут же сместились, оголив больше кожи, чем нужно. Галли сжал челюсть так, что та заскрипела, жилы на шее и скулах напряглись. Он боролся — с самим собой, со стыдом, с гордостью, с тем, что кричало в голове: «Остановись!». Но тело не слушалось. Оно знало, чего хочет, и вело его, будто он был лишь пленником собственного желания. Взгляд Галли был тяжёлым, горящим, будто внутри него бушевал пожар. И в следующий миг он, словно сдавшись, рухнул вниз на колени перед Элио. Движение было стремительным, жёстким, будто это был не поклон и не просьба, а вызов — себе, ему, всему миру. Резкий рывок — и шорты с Элио были сдёрнуты вниз. Ткань заскользила по бёдрам, обнажая то, что тот даже не пытался скрыть. Элио едва заметно дёрнулся, по телу пробежала волна дрожи. Его спина инстинктивно вжалась в дерево позади, ладони вцепились в шероховатую кору, пальцы с силой сжались, оставляя вмятины на коре, словно это помогало удержать равновесие. Он прижал голову к стволу, тяжело выдохнув сквозь приоткрытые губы, и опустил взгляд вниз. Перед его глазами — Галли, опустившийся на колени, всего в считанных сантиметрах от его обнажённой, напряжённой, влажной от возбуждения промежности. Элио смотрел на него сверху вниз, взгляд скользил по тёмным волосам, по сильным плечам, которые казались ещё массивнее в этой позе. В зелёных глазах мелькнула искра торжества и сладкой наглости, губы дрогнули в полуулыбке, но тело выдало его больше, чем слова: дрожь, учащённое дыхание, судорожный хват за дерево. — Ну… — сорвалось с его губ тихо, сипло, почти хрипло, хотя он старался сохранить дерзость в голосе. — Вот это я понимаю… Галли поднял на него взгляд снизу. Этот взгляд — острый, прожигающий насквозь, полный ярости, желания и ненависти к самому себе — ударил так, что сердце Элио пропустило удар. Он чувствовал его дыхание прямо там, где ждал прикосновений, и от этой близости по животу прошла горячая волна, срывая с губ сдавленный стон. Между ними повисла тягучая, обжигающая тишина. Воздух стал густым, наполненным запахом их тел, смолы дерева, влажной травы и чего-то ещё — чего-то, что витало между ними давно, но только сейчас прорвалось наружу. Галли сжал ладони в кулаки, вонзая ногти в собственные ладони, чтобы не дрожать, чтобы хоть как-то удержать контроль. Его дыхание сбилось, губы дрогнули, но он не отодвинулся. Он остался там, на коленях, опасно близко, будто стоило Элио лишь толкнуть его лёгким движением бёдер — и обратного пути уже не будет. И Элио это понимал. Он склонил голову чуть ниже, прикусил нижнюю губу, следя за каждым движением Галли. Его голос, когда он заговорил снова, был низким, хриплым, вкрадчивым: — Ты ещё чего-то ждёшь? Или всё это только показуха?.. Слова легли на раскалённую атмосферу, как искра в порох — и всё вокруг будто замкнулось в их маленьком мире: он, прижатый к дереву, и Галли, на коленях перед ним, между стыдом и безумием желания. Галли зарычал низко, сдавленно, сквозь крепко сжатые зубы, так, что вибрация его голоса отдалась у самого горла. Этот звук прозвучал больше, чем просто предупреждение — он будто сорвался изнутри, от напряжения и желания, которое уже невозможно было сдерживать. — Заткнись, — выдохнул он грубо, срывающимся голосом, и в тот же миг пальцы впились в бедра Элио. Его ладони были горячими, грубыми, цепкими, и от этого прикосновения Элио на секунду выгнулся, кожа под его руками горела. Галли сжал плоть чуть сильнее, притянув его к себе, к собственному лицу, к собственному дыханию. Он закрыл глаза и, сглотнув вязкую слюну, что собралось во рту, подался вперёд. Губы коснулись влажной, пульсирующей от возбуждения промежности, и он задержался на миг, чувствуя, как Элио весь дрогнул от одного этого прикосновения. Затем он двинулся. Медленно, но жадно, словно пробуя впервые и тут же понимая, что сходит с ума от вкуса. Его язык провёл длинным, выжимающим всё терпение движением снизу вверх, скользя вдоль чувствительных складок, собирая всю теплоту и влагу, пропитывавшую их. Кончик языка задержался на клиторе, и Галли, чуть приоткрыв губы, втянул его в себя, посасывая и одновременно давя языком. Элио не выдержал. Его голос вырвался, звонкий, плотный, тянущий, наполненный таким наслаждением, что у Галли внутри всё сжалось. Этот стон был другим — не игривым, не насмешливым, не спокойным. В нём было желание, сладкая беспомощность, и он пронзил воздух так резко, что сам Элио тут же понял, что сделал. Дыхание его сбилось, грудь вздымалась высоко, а голос, едва сорвавшись, тут же смолк, потому что он прижал ладонь к собственным губам, закрывая их, давя на них так, что костяшки пальцев побелели. Веки его дрогнули и сжались, он зажмурился, сдерживая то, что рвалось наружу вместе с каждым движением языка Галли. Тело Элио задрожало, бёдра едва не сомкнулись рефлекторно, но сильные руки Галли держали их крепко, не позволяя закрыться, наоборот, разводя их ещё шире. И от этой грубости, от силы, с которой его удерживали, жар внутри Элио только усилился. Галли слышал, как он всхлипывает за собственной ладонью, чувствовал, как мышцы под пальцами вздрагивают, как вдыхаемый запах его возбуждения становится насыщеннее, резче, почти дурманящий. И это сводило его с ума. Каждый раз, когда губы захватывали клитор чуть сильнее, когда язык скользил вдоль самых чувствительных складок, Элио выгибался спиной, сжимал пальцы на коре дерева так, что та крошилась под его ногтями, и издавал приглушённые стоны, едва удерживая их в себе. Галли же, глотая вместе с каждым движением вкус его желания, ощущал, как внизу у него самого снова поднимается плотная, болезненная тяжесть, как собственное тело реагирует на эти приглушённые стоны, на всхлипы, на дрожь. Его дыхание сбивалось, грудь поднималась резко, ноздри раздувались, и в голове стоял только один пульсирующий ритм — ещё, глубже, сильнее. Губы Галли двигались жадно, будто он и правда голодал все эти дни и только сейчас получил то, чего ему так отчаянно не хватало. Его дыхание смешивалось с горячим запахом возбуждения Элио, каждый новый вдох казался ему почти опьяняющим. Он всё сильнее вгрызался в эту сладость, втягивал губами клитор, то резко, то медленно, играя с ритмом, а язык скользил, давил, извивался, будто хотел выучить каждую складку наизусть. Элио, прижатый спиной к шершавому стволу дерева, едва держался в теле. Его плечи дёргались при каждом движении Галли, ладонь, которой он зажал рот, дрожала и чуть съехала, так что из-под пальцев всё равно вырывались приглушённые, но отчётливые всхлипы. Вторая рука царапала кору дерева, оставляя на ней тонкие следы от ногтей. Он чувствовал, как всё тело сводит от напряжения, как мышцы живота сворачиваются в тугие узлы, а низ живота горит от переполняющего жара. Галли был безжалостен. Он словно нарочно проверял его пределы, доводил до грани и не отпускал. Его пальцы всё крепче вжимались в бёдра Элио, оставляя на коже багровые отпечатки. Иногда он резко разводил их ещё шире, будто хотел показать, что теперь сам решает, что будет дальше. Элио вздрагивал от этой грубой власти, но не сопротивлялся. Наоборот — чем сильнее сжимали его, чем глубже скользил язык, тем больше он поддавался, тем выше взлетал стон, несмотря на все его попытки заглушить его. — Нн… — сорвалось у него из-под ладони, хрипло и жалобно, когда Галли задержался дольше на клиторе, втягивая его и одновременно проводя по нему языком быстрые круги. Элио запрокинул голову назад, ударился затылком о ствол, зажмурился так сильно, что по вискам выступили жилки. Его дыхание сбилось, он хрипел, втягивая воздух короткими, рваными глотками. Каждая клеточка тела казалась открытой, оголённой, и каждое движение Галли отзывалось в нём волной сладкой боли и желания. Галли приподнял взгляд снизу. Его глаза горели, зрачки были расширены, лицо блестело от влаги, но он не останавливался. Напротив, этот вид — Элио, прижимающего ладонь ко рту, чтобы не закричать, дрожащего, выгибающегося, беспомощного в своей страсти, — только раззадоривал его ещё сильнее. Он зарычал снова, но уже глухо, прямо в его плоть, и вибрация прошла по нервам Элио, вызвав новый всхлип. Его бедра дёрнулись, тело выгнулось вперёд, он чуть не оттолкнул Галли непроизвольно, но тот держал его крепко, словно не собирался выпускать, пока не добьётся конца. Горло Элио сдавило стон, он прикусил пальцы на собственной руке, чтобы не закричать, глаза увлажнились, уголки ресниц блестели. Он задыхался — и от воздуха, и от жара, который разгорался всё сильнее, сметая остатки самообладания. Его ноги дрожали, он едва мог удержаться на месте, и если бы не дерево за спиной и сильные руки Галли, он давно бы осел на землю. А Галли всё продолжал, всё глубже, всё настойчивее, будто хотел вырвать из него каждый звук, каждый вздох, каждую каплю. Его язык и губы работали без устали, а внутри самого Галли пульсировало напряжение, так что казалось, будто он сходит с ума от собственных желаний, но всё равно доводит Элио до предела первым. И воздух между ними был густой, натянутый, пропитанный стоном, влажностью и запахом, так, что даже если бы кто-то подошёл ближе, он бы сразу понял, что здесь происходит. Пальцы Галли медленно скользнули выше, оставив бедро Элио в покое. Тёплая, влажная кожа под его ладонью дрожала, и когда он коснулся складок, Элио резко втянул воздух сквозь зубы, ладонь у рта дрогнула сильнее. Галли двигался уверенно, не торопясь: собрал на пальцах его влагу, смешанную со своими слюнями, размазал её, делая каждое движение липким, влажным, томным. Он водил пальцами между складок, будто нарочно заставляя Элио дёргаться от одного лёгкого скольжения, от простого предвкушения. Элио открыл глаза — с трудом, веки были тяжелые, дыхание сбивалось, но он встретился с ним взглядом. Зеленые глаза блестели влажным светом, зрачки расширены, губы приоткрыты. Это был взгляд, в котором не было больше ни иронии, ни спокойной отстранённости — только чистое желание и растерянность от того, что с ним делают. Галли задержался, будто намеренно тянул этот момент, а потом прижал кончик среднего пальца к входу. Секунда — и горячее, влажное сопротивление уступило. Он вошёл. Медленно, но настойчиво, до самого конца, и почувствовал, как внутри его сжало. Элио выгнулся, стиснул зубы на собственной ладони, но сдержать звук не смог — короткий, пронзительный стон всё же сорвался. Его спина вжалась в ствол, бедра дёрнулись навстречу пальцу, и от этого движения Галли едва не застонал сам. Он замер на миг, чувствуя, как тесно внутри, как тепло обволакивает палец, и только потом начал двигаться. Не торопясь, выверенно, растягивая его изнутри, проверяя каждый уголок. Его рот не прекращал работать — губы всё так же посасывали клитор, язык играл с ним, а палец внутри добавлял новое, более глубокое ощущение, от которого тело Элио дрожало сильнее. Его дыхание стало рваным, грудь поднималась резко, губы уткнулись в тыльную сторону собственной ладони, и он всхлипывал в неё так, что звук всё равно прорывался наружу. Галли поднял взгляд вверх, не останавливаясь. Их глаза встретились снова. В этом взгляде было столько силы и желания, что Элио едва выдержал — зажмурился, снова запрокинул голову, и именно в этот момент Галли добавил второй палец — безымянный. Элио почти вскрикнул, но рука заглушила его голос, так что вместо крика вырвался протяжный, глухой стон, полный отчаянного наслаждения. Его бёдра дрогнули, мышцы живота напряглись, пальцы ног сжались, будто тело больше не знало, как выдерживать напор ощущений. Внутри его пальцы двигались уверенно — то медленно, растягивая, чувствуя, как каждая стенка сжимается вокруг, то чуть быстрее, прощупывая, ища ту самую точку. И когда кончики пальцев уперлись в неё, надавили, Элио выгнулся так, что затылок больно ударился о ствол дерева. Его тело вздрогнуло, ладонь сорвалась с рта, и он застонал открыто, звонко, густо, не думая уже ни о том, что их могут услышать, ни о том, кто может заметить. А Галли, стиснув зубы, продолжал, чувствуя, как его самого едва не разрывает от того, что он видит и слышит. Каждый стон Элио был как топливо — горячее, плотное, безумное, и его собственный член уже ныл от напряжения, болезненно пульсировал, но он всё равно гнал себя дальше, глубже, жёстче. Их взгляды снова встретились, и в этот раз Элио не отвёл глаз — только дрожащие губы, мокрые ресницы и выражение лица, полное сладкой муки и желания. Элио уже почти не контролировал себя. Его спина скользила по шероховатой коре дерева, то выгибаясь вперёд, то снова вжимаясь в неё так, что на коже наверняка останутся красные следы. Каждое движение пальцев Галли внутри становилось всё более мучительно сладким, язык на клиторе не давал ни единого шанса прийти в себя. Всё тело было словно натянутая струна, и эта струна дрожала от каждого касания, от каждого давления на чувствительную точку внутри. Он задыхался. Воздуха не хватало, грудь вздымалась резко и судорожно, горло срывалось на всхлипы, губы прикушены до боли, но это только добавляло к состоянию — к той лавине, которая надвигалась и которую он уже не мог остановить. Его бедра то пытались отстраниться, то наоборот сами двигались навстречу, словно предательски выдавая, как сильно ему это нужно. — Га...— голос сорвался, не дойдя до конца. Только один обрывок имени, больше похожий на стон, чем на слово. И в тот момент, когда пальцы Галли снова упёрлись в ту самую точку внутри, надавив чуть сильнее, а язык одновременно провёл быстрый, жёсткий круг по клитору, всё оборвалось. Элио закричал, не в силах больше сдерживать звук. Высокий, надломленный стон вырвался из его горла, заглушённый только гулом в ушах. Его тело выгнулось дугой, руки судорожно вцепились в плечи Галли, пальцы так сжали ткань его майки, что костяшки побелели. Всё внутри сжалось, мышцы сокращались волной, дрожь пронзила от кончиков пальцев до самых пят. Бедра подрагивали, словно сами по себе, судорожно прижимая голову Галли к себе, не давая ему отстраниться. Горячая влага хлынула сильнее, стекая по пальцам, по ладони, оставляя липкий след и на губах Галли. Элио, зажмурившись до боли, со слезами на ресницах, дышал так, будто его только что вытащили из воды. Каждый вздох рвался из груди с хрипом, сердце колотилось, как сумасшедшее, мышцы живота продолжали подрагивать в конвульсиях оргазма. Он прижался затылком к дереву, распахнул глаза, мутные, затуманенные, и какое-то мгновение вообще не видел перед собой ничего. Только потом взгляд сфокусировался на Галли, который всё ещё держал его бёдра и не отпускал, жадно собирая всё, что давал ему этот момент. Его губы дрожали, на них осталась тихая улыбка — усталая, но вызывающая. Элио тяжело сглотнул, выдохнул срывающимся голосом, почти шёпотом, но так, что в каждом слове чувствовалась истощённая, сладкая насмешка: — Доволен теперь?.. Его голос прозвучал низко, охрипло, пропитанный остаточным напряжением и блаженной усталостью. Лицо раскраснелось, волосы прилипли к лбу от пота, грудь всё ещё высоко поднималась и опускалась, а тело продолжало подрагивать, не отпуская эхо оргазма. А Галли видел всё это сверху вниз, сжимая его бедра сильнее, чувствуя, как собственное возбуждение вот-вот разорвёт его на части, и понимал — то, что он только что увидел и почувствовал, врезается ему в память навсегда. Галли медленно отстранился, будто вырываясь из сладкого затмения силой воли. Его пальцы скользнули наружу, влажные, горячие, и с тихим чавкающим звуком покинули Элио. Он на секунду задержал дыхание, а потом, выпрямившись, провёл тыльной стороной ладони по губам и подбородку, стирая следы влаги, что блестели на коже. Но движения были небрежные, будто ему и самому нравилось ощущать этот вкус на себе. Его грудь ходила ходуном — тяжёлое, прерывистое дыхание гулом раздавалось в ушах, а взгляд, когда он поднял его на Элио, уже не имел в себе ни капли сдержанности. Те зелёные глаза, в которых секунду назад отражался оргазм, встретили совсем другие — голодные, тёмные, жадные, с безумным блеском, от которого дыхание сбилось у самого Элио. Галли рванулся вперёд. Его руки, крепкие, горячие, схватили бёдра Элио с такой силой, что пальцы будто врезались в кожу. Он поднял их выше, прижимая его к дереву, заставляя сильнее выгнуться спиной. Элио тихо простонал от этого резкого движения, пальцы сами сжались на коре позади, чтобы хоть как-то удержать равновесие. И в тот же миг губы Галли накрыли его. Поцелуй был жадным, без лишних прелюдий, грубым, как рывок. Он не искал нежности — он требовал, впивался, рвал воздух между ними. Зубы задели губу Элио, язык ворвался в рот, и тот, ещё не успевший до конца отдышаться, застонал прямо в этот поцелуй, грудь прижалась к груди, горячая, мокрая от пота. Галли держал его крепко, не давая ни упасть, ни отстраниться. Его тело почти полностью навалилось, прижимая Элио к дереву, и от этого он ощущал каждую деталь: твёрдость мышц, жар кожи, и главное — болезненно пульсирующий член, который уже скользнул вниз и упёрся в его влажную, горячую щель. Головка скользнула между складок, собрав остатки влаги, и от одного этого прикосновения у обоих вырвался сдавленный звук. Элио всхлипнул, зрачки расширились, дыхание оборвалось, а Галли глухо зарычал прямо ему в рот, ещё сильнее вжимая его бёдра в свои ладони. Элио чувствовал, как напряжён и дрожит член Галли, как каждая пульсация отзывается в его собственном теле. Их взгляды снова встретились на секунду — с расстояния дыхания. У Элио губы были припухшие, покрасневшие от поцелуя, глаза блестели, в них всё ещё оставалась влажная дымка, а взгляд был полон смеси предвкушения и вызова. Галли не отводил глаз, дышал тяжело, будто каждое движение давалось ему с трудом, но при этом его тело само знало, что делать. Он чуть сильнее подтянул его бёдра вверх, устраивая удобнее, и головка снова надавила, едва скользнув по входу. Элио дёрнулся, закусил губу, и его руки, соскользнув с коры, обвили плечи Галли, пальцы вцепились в ткань на его спине, оставляя глубокие складки. Его тихий стон, уже совсем не заглушённый, прозвучал прямо возле уха Галли, заставив того ещё сильнее стиснуть зубы и прижать его. Между ними не оставалось больше ничего — ни воздуха, ни пространства. Только жар, запах пота и кожи, вкус на губах и ощущение, что ещё секунда — и их накроет волной, которую невозможно будет остановить. Галли стоял, буквально вдавив Элио в шершавую поверхность ствола, чувствуя, как кора царапает его спину через тонкую ткань, но ни одному из них это не было важно. Его ладони всё так же крепко держали бёдра, пальцы будто оставляли отпечатки в коже, и в этом хвате чувствовалась ярость, смешанная с жадным, безумным влечением. Он дышал тяжело, носом, гортанными рыками, так близко, что тёплый воздух обжигал лицо Элио, заставляя того прикрывать глаза и запрокидывать голову, упираясь затылком в дерево. Губы Элио были припухшие, влажные, дыхание сбивчивое и рваное. Он пытался схватить хоть немного воздуха, но каждый раз, когда грудь поднималась, она упиралась в грудь Галли, и казалось, что воздуха не хватит никогда. И всё же это только сильнее разжигало. Элио, не отрывая взгляда, смотрел снизу вверх, в глаза Галли, и в его взгляде было всё: вызов, предвкушение, желание — и то самое молчаливое согласие, которого Галли так добивался. Головка скользнула ещё раз между его складок, оставляя влажный след, собирая горячую влагу. Движение было медленным, будто издевательским, и Элио не выдержал — тихо простонал, зажмурившись, и сильнее сжал плечи Галли, вцепившись ногтями. Его ноги чуть дрогнули, но Галли держал его крепко, не давая упасть. — Блять… — выдохнул Галли сквозь зубы, и это короткое слово прозвучало глухо, сдавленно, будто сдерживаемое слишком долго. Он на миг закрыл глаза, едва прижимая лоб к щеке Элио, а потом снова поднял взгляд, и в нём уже не осталось ничего человеческого — лишь голод, желание и решимость. Он сжал его бёдра ещё крепче, будто боялся, что Элио вырвется, и подался вперёд. Головка снова упёрлась во вход, на этот раз увереннее, сильнее, и Элио всхлипнул, прикрыв рот ладонью, но даже так глухой стон прорвался наружу. Его глаза распахнулись, дыхание прервалось, и тело напряглось в ожидании. Галли замер на секунду, будто проверяя его реакцию, но руки Элио, всё так же вцепившиеся в его плечи, не оттолкнули его. Наоборот — пальцы скользнули выше, к затылку, прижимая ближе, подталкивая. И этого намёка хватило. Галли резко подался вперёд, вдавливаясь глубже, пока плоть не приняла его горячо и туго. Звук, что вырвался у Элио, был смесью боли и наслаждения, пронзительный, сдержанный только ладонью, прижатой к губам. Его тело выгнулось, бёдра дрогнули, но Галли держал крепко, не позволяя отстраниться ни на миллиметр. Губы снова сомкнулись в поцелуе — на этот раз грубом, влажном, с хриплым дыханием и тихим рыком. Элио отвечал, пусть и тяжело, задыхаясь, но жадно, словно именно этого ждал всё это время. Их языки переплелись, зубы царапнули губу, и вкус крови смешался со вкусом их дыхания. Дерево за спиной Элио скрипнуло, когда Галли сильнее прижал его к себе, глубже двигаясь, не отрываясь от его губ. Каждое движение отзывалось в его теле тяжёлой, горячей волной, и Элио казалось, что мир вокруг исчез — остались только руки, крепко удерживающие его, жар, вонзающийся внутрь, и губы, которые он никак не мог отпустить. Всё происходило так, будто они оба боялись остановиться. Будто знали, что если остановятся хоть на секунду — это безумие накроет с головой, и назад пути уже точно не будет. Галли двигался жадно, будто голодный зверь, которому наконец позволили вкусить запретного, и теперь он не мог остановиться. Его бёдра толкались резко, глубоко, с силой, от чего каждая секунда отзывалась в теле Элио горячим ударом, пульсирующей волной, прокатывающейся по животу и груди. Он не давал времени привыкнуть, не давал возможности отдышаться — и в этом было то самое безумие, которого они оба так долго боялись, но жаждали ещё сильнее. Элио прижимался спиной к стволу дерева, чувствуя, как кора царапает кожу, но это было ничто по сравнению с тем, что происходило внутри. Его ладони скользили по спине Галли — то цеплялись за лопатки, то сползали ниже, к пояснице, будто он не знал, куда себя деть. Каждый толчок заставлял его тело дёргаться, вырывая из груди приглушённые стоны, которые он всё ещё тщетно пытался глушить ладонью. Но ладонь уже дрожала, соскальзывала, и звуки становились громче, глуше, отчего сам Галли только сильнее заводился. Галли рычал тихо, сипло, уткнувшись лицом в шею Элио. Его горячее дыхание обжигало кожу, губы скользили вдоль линии челюсти, оставляя влажные следы, и иногда он кусал его — резко, сдерживаясь на последнем издыхании. От этого по телу Элио пробегали мурашки, а внутри сжималось ещё сильнее. Его ноги, приподнятые и зажатые сильными руками Галли, дрожали и напрягались, а каждая мышца словно кричала от переизбытка ощущений. Он ощущал, как каждое движение буквально бьёт вглубь, задевая самую чувствительную точку, и от этого волна наслаждения накатывала одна за другой, не давая ни секунды покоя. — Тише… — прохрипел Галли, но сам звучал так, будто говорил это скорее себе, чем Элио. Его голос дрожал от сдерживаемого удовольствия, грудь ходила ходуном, а пальцы вжимались в бёдра так, что наверняка оставят синяки. Элио, стиснув зубы, всхлипывал, запрокидывая голову назад и упираясь затылком в дерево. Его глаза были прикрыты, губы влажные, распухшие, и на лице читалась смесь боли и сладкого блаженства. Он уже не пытался контролировать себя, не пытался сдерживать звуки — каждый новый толчок вырывал из него стон, глухой, тянущийся, прерывающийся на вздохах. Галли двинулся глубже, так, что их тела сомкнулись полностью, и задержался на мгновение, прижимая его к себе так близко, что между ними не осталось ни миллиметра. Его лоб упал на лоб Элио, глаза были закрыты, дыхание тяжёлое, прерывистое. Несколько секунд они просто стояли так — слипшиеся в единое целое, дрожа от напряжения, от близости, от нарастающего на грани. И вдруг Галли снова двинулся — медленнее, но так глубоко и настойчиво, что у Элио вырвался сдавленный вскрик, едва ли не крик, который он успел заглушить, прикусив губу до крови. Его пальцы судорожно вцепились в плечи Галли, словно он мог удержать себя от того, чтобы просто не сломаться под этим. Влажные звуки их соединения, тяжёлое дыхание, хриплые стоны и всхлипы — всё смешалось в одно. Весь мир вокруг будто исчез, остался только этот клочок леса, дерево, холодный воздух, пахнущий землёй, и они — двое, потерявшиеся в собственной жадности, в собственном запретном безумии. И чем дальше, тем меньше оставалось сомнений — остановиться уже никто не сможет. Губы Галли прильнули к его шее жадно, почти яростно. Он двигался так, будто хотел впиться в кожу до боли, но в последний миг сдерживался — словно помнил, что не должен оставлять следов, которые кто-то мог бы заметить потом. От этого его поцелуи становились ещё более дикими: короткие, горячие, с влажным шорохом дыхания, перемежающиеся резкими укусами, от которых тело Элио дёргалось, а губы срывались на сладкие стоны. Дыхание Галли было хриплым, сбивчивым, гулким, почти рычанием — в нём не осталось ни намёка на спокойствие. Оно обжигало кожу Элио, обволакивало его ухо, скользило по линии шеи, по ключице, оставляя ощущение дикого жара, который прожигал насквозь. Он не целовал нежно — он властвовал, отвоёвывал каждый сантиметр кожи, как будто боялся потерять её, если отпустит хоть на мгновение. Толчки его бёдер были такими резкими и глубокими, что Элио каждый раз невольно прижимался к стволу дерева сильнее, будто ища хоть какой-то опоры. Дерево скрипело от силы этих движений, кора впивалась в лопатки и плечи, но это уже не имело значения. Влажные, хлёсткие звуки их соединения заполняли пространство, гулко отдаваясь в тишине маленького леса, сливаясь с приглушёнными стонами и всхлипами Элио, которые тот тщетно пытался заглушить рукой. Его губы дрожали, дыхание сбивалось, и каждый новый толчок будто выбивал воздух из груди. Его пальцы судорожно царапали плечи Галли, скользили вниз по спине, то хватаясь, то отпуская, как будто он не мог решить — то ли притянуть его ближе, то ли оттолкнуть, потому что было слишком. Галли же не останавливался. Он вжимался глубже, толкал резче, и в каждый удар вкладывал ту самую жадность, которая его разрывала. Его тело было натянуто, мышцы под кожей ходили, грудь поднималась и опускалась, а челюсть оставалась сжатой, будто он боролся сам с собой, чтобы не зарычать в голос. Влажные звуки становились всё громче, пошлее, оглушительнее — каждый толчок отзывался в Элио не только физически, но и на слух, заставляя его краснеть от самой мысли, что если кто-то услышит… Но эта мысль только сильнее будоражила, сжимала живот изнутри, превращая каждое движение Галли в пытку сладостью. И когда Галли снова впился в его шею, кусая, прижимаясь губами и тяжело дыша, Элио зажмурил глаза, всхлипнув уже громче, чем хотел. Его ладонь снова скользнула ко рту, чтобы заглушить звуки, но тело всё равно предательски дрожало и отзывалось на каждое движение, на каждый глубокий удар. В этот момент он был полностью во власти Галли: прижат, распят между его руками и стволом дерева, раздираемый резкими толчками и жадными поцелуями, и не мог — да и не хотел — ни сопротивляться, ни остановить его. Галли двигается быстрее, его толчки становятся яростнее, глубже, так, что дерево позади спины Элио будто стонет вместе с ним, отзываясь сухим треском коры. Горячее, сбивчивое дыхание Галли обжигает его шею, скользит по коже, оставляя липкий след, и в какой-то момент он наклоняется ближе, почти впиваясь губами в ухо. — Три… — хрипит он, голос глухой, сдавленный, низкий, в нём чувствуется вся его сдерживаемая ярость и то сладкое безумие, что копилось годами. Каждое слово сопровождается толчком, каждый звук рвётся сквозь стиснутые зубы. — Три грёбаных года… без секса… в этом проклятом лабиринте… Его челюсть сжимается, дыхание сбивается, но он продолжает, почти рыча, обжигая Элио своей исповедью, в которой больше звериной жадности, чем слов. — Если бы я знал раньше… какой ты на самом деле… — он резко толкается глубже, будто хотел доказать смысл сказанного телом, а не словами. — Давно бы оттрахал… Слова впиваются в сознание Элио, обжигают не хуже прикосновений. Он чувствует, как всё его тело отзывается на каждую грубую фразу, на каждый удар бёдер, на это горячее дыхание, что щекочет и сводит с ума. Его пальцы вцепляются сильнее в спину Галли, ногти царапают кожу, оставляя едва заметные борозды, и он, зажмурившись, прикусывает губу до боли, чтобы не застонать громко. Галли не даёт ему ни секунды покоя — его движения становятся чуть быстрее, мощнее, и каждый раз он утыкается лицом в его шею, то целуя, то кусая, то просто тяжело выдыхая на кожу, будто хотел оставить на ней свой след любой ценой. Влажные звуки их соединения становятся всё громче, пошлее, заполняя воздух вокруг. Элио чувствует, как тело дрожит, как в груди скапливается напряжение, и в голове пульсирует одна мысль: его слова — правда. Галли действительно держал это всё в себе три года, три чёртовых года, и теперь, сорвавшись, он рвёт обоих на куски этим напором. Элио приоткрывает глаза, встречаясь на миг с его взглядом, полным дикости и желания, и губы сами собой дрогнули в полуулыбке, нахальной, как вызов. Но ответить он не может — дыхание сбивается, стон всё равно срывается, даже через стиснутые зубы и ладонь, зажатую к губам. А Галли лишь сильнее сжимает его бёдра, удерживая на месте, двигаясь с той жадностью, будто хотел наверстать все эти три потерянных года за один день. Каждое движение Галли становилось всё отчаяннее, всё яростнее, будто в его теле копился целый океан звериной жажды, и теперь он вырывался наружу, сметая всё на своём пути. Его ладони вцепились в бёдра Элио так крепко, что казалось — он готов оставить там синяки, и пальцы будто прожигали кожу своей силой. Он поднимал его выше, вжимал крепче в ствол дерева, словно боялся, что тот сорвётся и исчезнет, растворится в воздухе, если хоть на миг ослабить хватку. Галли всё так же шептал и рычал у его уха, но теперь слова утонули в дыхании, слишком хриплом, слишком горячем, будто каждая фраза сгорала в его горле. Он иногда даже не договаривал, лишь срывался на низкое рычание или стон, и это сводило с ума не меньше, чем сами толчки. Элио не мог уже скрывать реакцию — его тело было полностью в огне, каждый нерв отзывался. Он всхлипывал, сдерживая голос, но стоны всё равно прорывались, глухие, влажные, сбивчивые, и они только ещё больше подстёгивали Галли. Дерево за спиной давило, кора впивалась в кожу, но вместо боли это лишь усиливало ощущение реальности момента: всё происходило здесь и сейчас, в этом лесу, среди звуков ветра и далёких голосов глэйдеров. Влажные, хлёсткие звуки их соединения становились всё интенсивнее. Каждый новый толчок был резким, глубоким, так что губы Элио размыкались в стон, даже если он прикусывал их до крови. Его руки блуждали по спине Галли — от горячей кожи плеч до линии позвоночника, спускаясь ниже, где мышцы ходили под ладонями, напряжённые, словно натянутые канаты. Иногда он хватался за его шею, иногда зажимал пальцами его затылок, но каждый раз возвращался обратно, как будто хотел удержать его, не дать отстраниться ни на секунду. Галли в это время прижимался лицом к его шее, оставляя влажные поцелуи, быстрые укусы, шумно втягивая воздух. Его дыхание срывалось на рваные выдохи прямо на кожу Элио, и тот чувствовал, как горячий воздух смешивается с потом, как влажность губ оставляет липкие следы. — Чёрт… Эли… — прорычал он, и голос сорвался, низкий, дикий, будто сам зверь вырвался наружу. Он снова толкнулся глубже, резче, и Элио вскрикнул, не успев прикрыть рот ладонью. Это было слишком громко, и он тут же судорожно вжал руку в губы, испуганно взглянув в сторону поляны, где могли быть остальные. Но вокруг по-прежнему был только лес, только они вдвоём и звуки, что выдавали их связь. Галли это заметил. Его глаза сверкнули, и он ухмыльнулся в поцелуе к его шее, продолжая двигаться без замедления. — Боишься, что услышат? — прохрипел он, вновь впиваясь зубами в его кожу, но не оставляя следа. — Пусть знают… пусть знают, что ты — мой. Эти слова прошли по позвоночнику Элио, как ток. Его тело вздрогнуло сильнее, дыхание сорвалось в стон, и всё его нутро будто сжалось от этой наглости. Их тела били в унисон — резкие толчки, влажные удары, шумные всхлипы, прерывистое дыхание. Всё вокруг исчезло: не было ни лабиринта, ни поляны, ни страха — только они, прижатые друг к другу, вцепившиеся так, словно это последняя возможность сорваться, выжить, вырвать из этого проклятого места хоть кусок реальной, яркой жизни. Галли двигался всё быстрее, будто хотел доказать каждое своё слово телом, каждым ударом, каждым рыком, и Элио, уже потерявший контроль, мог лишь подчиняться этому ритму, сжимая пальцы в его спине и закрывая глаза, полностью растворяясь в этом диком, животном, сладком безумии. Элио уже почти не контролировал себя. Его дыхание превратилось в тяжёлые, рваные глотки воздуха, будто он вырывался из воды, но снова и снова уходил на дно. Его тело металось между пределом и сладостью, каждая волна толчков Галли вгоняла его всё глубже в пропасть. Голова откинулась назад, затылок со стуком ударился о шершавый ствол дерева, но боли он даже не почувствовал — всё растворилось в огне, который пожирал его изнутри. Он задыхался, губы сами тянулись разомкнуться, и каждый новый стон прорывался наружу, сорванный, почти жалобный, слишком громкий, слишком откровенный. Горло дрожало от всхлипов, из груди вырывались сдавленные скулежи, а веки то сжимались до боли, то резко распахивались, открывая зелёные глаза, затуманенные влажным блеском. Внутри всё напрягалось, сжималось, будто мышцы живота и бёдер стянули в узел невидимые верёвки. Пульсация становилась всё сильнее, всё безумнее, и Элио понял — ещё одно движение, ещё одна секунда, и его разорвёт этим ощущением. И когда Галли резко вогнался глубже, удерживая его бёдра в своей звериной хватке, Элио закричал — не стон, а вскрик, полный боли и наслаждения, смешанных воедино. Всё тело выгнулось, пальцы вцепились в его спину так, что ногти впились в кожу, и он кончил. Оргазм захлестнул его, как удар волны, сметающей всё — сознание, дыхание, мысли. Тело билось в судорогах, в спазмах, так крепко сжимая Галли внутри себя, что казалось, будто пытается сломать его, выжать из него всё до капли. Горло сдавили всхлипы, губы разомкнулись, и вместе с волной удовольствия из него сорвался скулёж, тихий, но пронзительный. И в этот момент из его тела вырвался поток — тёплый, влажный, неожиданный, брызнувший между их соединённых тел. Сквирт. Небольшой, но настолько явный, что Галли застыл на долю секунды, почувствовав это всем телом, каждой клеткой кожи. Его глаза вспыхнули, дыхание стало таким же сбивчивым, и он едва удержался, чтобы самому не кончить в ту же секунду. Элио трясло. Бёдра содрогались в руках Галли, живот напрягся до каменного, а в глазах вдруг потемнело — мир закружился, и на несколько мгновений он провалился в черноту. Губы приоткрыты, дыхание сбилось в хрип, руки всё ещё цеплялись за Галли, будто в этом был единственный способ удержаться на поверхности. Его кожа горела, мокрая от пота, влажности, от дыхания другого. Он сползал по дереву, но Галли держал его крепко, не давая упасть, стиснув его тело в своих руках, прижимая к себе так, что их грудные клетки соприкасались, обменивались жаром. И только через секунды, которые казались вечностью, Элио сумел втянуть воздух глубже, дрожащим вдохом, и его глаза чуть приоткрылись, затуманенные, полные какого-то безумного, сладкого истощения. На губах дрожала слабая, едва заметная улыбка — измученная, довольная, живая. А Галли всё ещё стоял, не отпуская, чувствуя, как его собственное тело балансирует на грани, как член внутри Элио пульсирует, требуя разрядки, и как звериный рык рвётся из груди, не находя выхода. Галли уже почти не мог сдерживаться. Его зубы скрежетнули друг о друга, челюсть свело, а глаза он зажмурил так сильно, будто хотел выдавить из себя последнее терпение. Внутри всё горело, каждая мышца дрожала от перенапряжения, и жажда разрядки превращала его в зверя, загнанного в угол. Он перехватил Элио крепче, стиснув его бёдра чуть ниже, чтобы удобнее было держать, пальцы вонзились в упругую кожу, оставляя наверняка красные следы. Он поднял его выше, буквально удерживая на весу, и раздвинул его бёдра шире, чтобы войти глубже, плотнее, до предела. Спина Элио впечаталась в шершавый ствол дерева, лопатки чувствовали каждую неровность, но он уже не мог сосредоточиться на боли — слишком переполняло другое. Галли прижал его к себе так сильно, будто хотел слиться воедино, и начал двигаться — коротко, резко, глубоко. Несколько ударов, быстрых, точных, каждый будто пробивал воздух из груди Элио. Влажные, пошлые звуки их соединённых тел эхом отдавались в тишине вокруг, заглушая даже ночной шум леса. И когда Галли вошёл до конца, полностью, по самые яйца, прижавшись всей грудью к телу Элио, дыхание у него сорвалось. Он втянул воздух шумно, прерывисто, и приник лицом к его шее, вдыхая запах пота, кожи и чего-то такого родного, что окончательно добило остатки контроля. Тело Галли дёрнулось, мышцы живота и бёдер напряглись, и в следующую секунду он кончил — резко, глубоко, разрядка прошла через него как удар молнии. Внутри Элио разлилось горячее, густое, пульсирующее толчками, каждый из которых отзывался в самом центре его. Элио, уже вымотанный, с трудом держал глаза открытыми. Его дыхание сбилось, грудь поднималась рывками, и оставалось только обнять Галли за шею, вцепившись с последними силами, и прижаться к нему ближе. Голова бессильно опустилась на его плечо, щека скользнула по горячей коже, и веки закрылись, будто он хотел провалиться в сон прямо сейчас. Его губы дрогнули, приоткрылись, вырывая тяжёлое, но умиротворённое дыхание. Тело всё ещё содрогалось лёгкими судорогами после оргазма, но в руках Галли он чувствовал себя надёжно зафиксированным, защищённым. А Галли всё ещё стоял, прижавшись к нему, дыша шумно и хрипло, с каждой секундой приходя в себя. Его руки не отпускали бёдер Элио, словно он боялся, что тот исчезнет, растворится, если он хоть на мгновение ослабит хватку. Воздух между ними был раскалён, пропитан потом, запахом секса, влажным и густым, а в груди у обоих билось одно общее, бешеное сердце. Хоть силы и покидали его, Галли ещё несколько мгновений оставался в нём, глубоко, до конца, словно не хотел отпускать этот миг. Только потом он выдохнул, чуть дрожащим, звериным, почти стонущим звуком, и, не размыкая объятий, прижался щекой к виску Элио, оставаясь в этой тишине, нарушаемой лишь их тяжёлым дыханием. Грудь Галли всё ещё поднималась рывками, воздух врывался в лёгкие шумно, тяжело, срываясь с губ на выдохе короткими, низкими звуками. Его руки, крепко держащие Элио за бёдра, дрожали, мышцы сводило от перенапряжения, но он не отпускал. Даже наоборот — будто сильнее прижимал его к себе, заставляя позвоночник Элио всё плотнее впечатываться в грубую кору дерева. Тепло внутри Элио постепенно растекалось, ощущение наполненности было таким густым, что казалось, каждый его внутренний нерв дрожал от отклика. Внутри всё ещё оставались судороги, непроизвольные, маленькие сокращения, будто тело само не могло успокоиться после взрыва, и каждое такое сокращение отзывалось на члене Галли, который всё ещё был в нём, пульсировал, едва заметно подрагивал. Элио, тяжело дыша, то открывал, то закрывал глаза. Веки опускались сами собой, но он старался держать их приподнятыми, чтобы видеть силуэт Галли перед собой. Его губы были приоткрыты, дыхание вырывалось горячее, влажное, издавая едва слышные всхлипы. Шея запрокинута, голова склонилась набок, лоб прижат к его плечу, и влажные волосы липли к виску. В горле пересохло, каждый вдох был похож на глоток воздуха после долгого удерживания дыхания под водой. Он чувствовал, как тело всё ещё трясётся — не только от усталости, но и от переполнявших эмоций. Сердце билось слишком быстро, тяжело, будто выскакивало из груди. Галли чуть шевельнулся, глубже вжимаясь в него, и этот крошечный толчок заставил Элио задрожать, тихо выдохнув сквозь стиснутые зубы. От этого движения по его коже пробежали мурашки, и снова кольнуло снизу, где всё ещё оставалась болезненная чувствительность. Их тела были прижаты так плотно, что между ними не проходило бы и дыхания. Жар от Галли словно прожигал насквозь, пропитывал, и от этого невозможно было отстраниться. Запах пота, смешанный с землёй и чем-то резким, мужским, витал между ними, делая атмосферу вязкой, плотной. Руки Элио, дрожащие, но всё ещё обвивавшие шею Галли, прижимали его ближе. Пальцы, чуть влажные, скользили по его спине, по влажной от пота ткани, словно боялись отпустить хоть на секунду. Он не говорил ни слова, только дышал, и это дыхание в ухо Галли было горячим, быстрым, сбивчивым. Галли, прижимая его к дереву, уткнулся лицом в его шею. Его губы случайно скользнули по коже — горячие, влажные, оставляя след от дыхания. В груди всё ещё стучал звериный ритм, и с каждой секундой он только начинал осознавать, что произошло. Стыд, желание, разрядка, напряжение — всё смешалось, клубилось внутри, мешая собрать мысли во что-то цельное. Он ещё несколько мгновений держал его так, не двигаясь, будто боялся разрушить это хрупкое послевкусие. Лишь потом, когда дыхание стало чуть спокойнее, он позволил своим пальцам слегка разжаться на бёдрах Элио, но не отпустил полностью, всё ещё крепко удерживая его, как что-то слишком ценное, чтобы дать упасть или выскользнуть. Тишина вокруг была оглушительной, только их дыхание заполняло пространство. В ушах у обоих ещё звенело, кровь гудела, и даже собственные мысли тонули в этом гуле. Всё тело у Элио казалось ватным, расслабленным до предела, будто каждая жилка отдала последние силы этому взрыву. Но внутри обоих ещё клубилось то странное, опасное чувство — смесь голода, дикости и чего-то слишком личного, слишком близкого, что страшно было признать даже себе. Элио долго собирался с силами, чувствуя, как тело до сих пор мелко подрагивает, будто каждая клеточка откликается на каждое движение Галли. Сердце всё ещё било в бешеном ритме, грудь то поднималась, то опускалась, а дыхание никак не желало приходить в норму. Казалось, он просто растворяется в жаре, давлении, в том, как плотно их тела были прижаты друг к другу. Но желание не утихало. Наоборот — чем больше он ощущал тяжесть Галли, его жар, его запах, тем отчётливее внутри расползался голод, такой же жгучий, как в начале. Он будто чувствовал, что того, что только что произошло, слишком мало, что это только начало, и останавливаться сейчас — значит сойти с ума от недосказанности. Его губы чуть дрогнули, дыхание вырвалось резким, горячим, скользнув по влажной коже шеи Галли. Он на секунду прикрыл глаза, собираясь с силами, и только потом прошептал — тихо, хрипло, но отчётливо, чтобы каждое слово ударило прямо в сознание: — Хочу… ещё. Голос сорвался на низкое, тягучее, наполненное жаждой и усталостью одновременно. Галли будто застыл. Его мышцы, и так напряжённые, налились ещё сильнее, а пальцы на бёдрах Элио снова сомкнулись крепче, оставляя на коже болезненные, но приятные следы. Он не сразу поверил в то, что услышал. Его дыхание сбилось, стало резким, неровным. Челюсть сжалась так, что скулы выступили ещё сильнее. В голове у него рвануло. Слова Элио, шёпот, его дыхание на шее — всё это будто спустило с цепи зверя внутри. И хотя усталость ломала каждую мышцу, тело всё равно отзывалось. Внизу снова нарастало напряжение, знакомая тяжесть и пульсация возвращалась слишком быстро, слишком нагло, не оставляя выбора. Он чуть отстранился, только чтобы посмотреть в его лицо. Глаза Элио были прикрыты, влажные ресницы дрожали, губы приоткрыты, дыхание сбивалось. Взгляд снизу вверх — усталый, но полный желания, такого явного, что он обжигал сильнее любого прикосновения. В груди Галли вырвался глухой, низкий рык, едва сдерживаемый. Он наклонился, прижался лбом к его виску, тяжело, почти болезненно выдыхая, и стиснул зубы так, что даже дыхание прорывалось с хрипом. Его руки скользнули выше, обхватив талию Элио, удерживая его на весу, будто проверяя, выдержит ли он ещё один раз. Внутри него боролось всё: усталость, жадность, звериное желание и та странная нежность, которую он сам себе не хотел признавать. Но каждое слово Элио эхом звучало в голове, подталкивая всё глубже в пропасть. И он понял — остановиться уже невозможно. Элио всё ещё держал его за шею, прижимаясь щекой к влажной коже, вдыхая запах пота, дерева, земли и чего-то дикого, что будто витало в ауре самого Галли. Его тело дрожало не только от усталости, но и от переполняющего жара, от той животной силы, с которой его только что брали. И хоть желание никуда не исчезло — оно, наоборот, лишь разгоралось сильнее — но боль в спине слишком отчётливо напоминала о себе. Каждое движение, каждый толчок, что секунды назад казались сладкой пыткой, оставили за собой следы. Тонкая ткань футболки, прилипшая к спине, не спасала от жёсткой, шероховатой коры. Элио ощущал, как кожа под ней горит, и, возможно, уже покрыта царапинами. Он едва заметно поморщился, прикрыв глаза, а потом чуть наклонил голову ближе к уху Галли, опаляя его горячим дыханием. Голос его был тихим, но в этой тишине звучал особенно ясно, с лёгкой дрожью и в то же время с уверенностью, что не даст отказа: — У меня… спина болит… — выдохнул он, чуть прикусив губу. — Опусти меня ненадолго… или… — он перевёл дыхание, будто слова давались тяжело, но при этом нарочито медленно, словно проверяя реакцию Галли, — или найди какой-нибудь камень… большой, плоский. Он сказал это с той ленивой, немного наглой прямотой, которая сводила Галли с ума. Ни просьбы, ни мольбы, а скорее указание, брошенное сквозь усталость и желание. Галли замер, тяжело дыша, словно боролся с самим собой. Его грудь вздымалась, лоб упёрся в висок Элио, а челюсть сжалась так, что мышцы под кожей заходили ходуном. Внутри него будто боролись два зверя: один — жадный, рвущийся продолжить прямо здесь и сейчас, прижимая его к дереву, пока тот не будет стонать так громко, что весь Глэйд услышит. Второй — более холодный, разумный, который понимал, что Элио не из тех, кто позволит себе ломаться и страдать от боли ради чужого удовольствия. Он рыкнул глухо, низко, так, что вибрация прошла по груди и отдалась в теле Элио. Руки крепко держали его под бёдрами, пальцы будто вросли в кожу. Но потом, после долгого, мучительного мгновения, он резко выдохнул и, поджав губы, чуть ослабил хватку. — Чёрт бы тебя побрал, Эли, — процедил он сквозь зубы, и голос был низким, хриплым, всё ещё полным голода. — Даже когда просишь, звучишь так, будто командуешь. И, не давая тому успеть ответить, Галли осторожно опустил его вниз. Его ладони всё ещё удерживали бедра Элио, будто боялись отпустить, но он дал ему встать ногами на землю. Элио, едва почувствовав твёрдую почву под ногами, тихо вздохнул, чуть выгнув спину, освобождая её от давления коры. На его футболке в нескольких местах уже виднелись тёмные, чуть влажные следы — то ли от пота, то ли от сока дерева. Он скривился, проведя ладонью по боку, и посмотрел на Галли снизу вверх с усталой, но лукавой улыбкой, в которой сквозила насмешка: — Ну… я же не железный. Галли, всё ещё тяжело дыша, обернулся по сторонам. Его взгляд лихорадочно скользил по поляне, выискивая то, о чём сказал Элио. Камень. Большой. Плоский. Идеальное место, чтобы продолжить то, что они начали, но уже без лишней боли для него. И когда взгляд наткнулся на валун чуть в стороне, наполовину скрытый в тени деревьев, в груди снова вспыхнул тот же звериный огонь. Он сжал кулаки, резко повернулся к Элио и, кивнув подбородком в ту сторону, бросил коротко, почти рыча: — Пошли. А пальцы его всё ещё дрожали, но это была не слабость — а желание, что снова нарастало в нём, едва не разрывая изнутри. Элио чувствовал, как мышцы ног едва держат его после того, что только что было. Когда Галли рывком вышел из него, вместе с этим резким движением вырвался влажный, хлюпающий звук, и из груди Элио сорвался тихий болезненно-сладкий выдох — почти стон, почти шипение, пропитанное и облегчением, и тем самым обжигающим чувством пустоты внутри. Тело отозвалось дрожью, бедра предательски подкосились, и если бы не железные ладони Галли, удерживающие его за талию, он вполне мог бы просто сползти вниз по стволу дерева. Его пальцы, чуть дрожащие, почти в спешке нащупали край собственных шорт, всё ещё свисающих где-то на коленях. Ткань влажно липла к коже, но он всё же рывком натянул их вверх вместе с бельём, не заботясь о том, удобно ли сядет пояс. Главное — не идти полуголым, не светить собой так нагло, будто приглашая весь Глэйд стать свидетелем их тайны. Футболка прилипала к спине, пропитанная потом и соком коры, а на коже под ней тянуло неприятным жжением — напоминание о том, как дерево беспощадно царапало его всё это время. Галли, всё ещё тяжело дыша, не отпускал его. Его ладонь на талии лежала крепко, властно, будто Эли был чем-то, что нельзя потерять даже на секунду. Вторая рука наклонилась вниз — и пальцы грубо, но бережно подцепили поясную сумку Элио, ту самую, что он бросил на землю в спешке, даже не заметив этого. Ремешок скользнул по его руке, и Галли, хмуро стиснув челюсть, закинул её себе через плечо, словно подтверждая: он держит всё под контролем. Элио, прижав локти к бокам, поймал себя на том, что без сопротивления позволил себя тянуть. Галли шагнул первым — резкий, тяжёлый шаг, как будто его вёл инстинкт, а не разум. Пальцы на талии сжались чуть сильнее, и Эли почти почувствовал, как кожа под ними наверняка покроется синяками. Он шёл рядом, не отставая, но всё равно казалось, что Галли тащит его, будто боясь, что тот передумает, выскользнет, оттолкнёт его руку. Воздух вокруг был плотный, тяжёлый. Сумрак под деревьями скрывал их от лишних глаз, но всё равно внутри каждого из них сидела паранойя. Галли, не поднимая головы, бросил взгляд через плечо — туда, где через деревья проглядывал кусочек поляны. Доносились тихие голоса глэйдеров: кто-то спорил, кто-то смеялся, слышался стук дерева о дерево и звонкое эхо далёкого топора. Всё это было так обыденно, что в контрасте с их состоянием казалось почти чужим миром. Галли выругался себе под нос, едва слышно, и рванул сильнее, ведя Элио вглубь. Его глаза горели — не только от желания, но и от какой-то дикой жадности, животной осторожности, будто он был охотником, уводящим добычу в тень, чтобы её не увидели другие. Элио скосил взгляд на его лицо снизу вверх. В этом профиле, напряжённом, грубом, но в то же время сосредоточенном, было что-то, от чего внутри у него снова сжалось. И в груди разлилась странная смесь — раздражение на то, что Галли ведёт его так властно, и в то же время желание поддаться, позволить тащить себя туда, где всё продолжится. И когда впереди показался тот самый валун — большой, плоский, будто специально созданный природой для того, чтобы стать их укрытием, — Элио тихо усмехнулся. Его губы дрогнули в хищной, ленивой ухмылке, и он чуть наклонился к плечу Галли, прошептав, едва касаясь горячим дыханием его кожи: — Нашёл, горилла. Доволен? Галли лишь рыкнул в ответ и, не замедлив ни шага, повёл его прямо туда. Галли, ведя Элио почти на вытянутой руке, словно удерживал его на грани, между необходимостью и собственным упрямством. Шаги его были резкими, тяжёлыми, и каждый хруст ветки под ногами отдавался в ушах Элио, как набат. Но сам он не сопротивлялся. Позволял. Его взгляд скользил по широкой спине Галли, по напряжённым плечам, которые будто распирало от внутренней ярости, голода и сдерживаемого возбуждения. Когда они добрались до валуна, массивного и будто древнего, заросшего мхом по бокам, с гладкой, плоской верхушкой, освещённой просачивающимися сквозь листву лучами, Галли остановился резко, так что Элио едва не наткнулся на него грудью. Парень развернулся к нему, и его глаза… Они были другими. В них не осталось ничего от спокойного, язвительного глэйдера. В них был зверь. Губы Галли были приоткрыты, дыхание шумное, грудь тяжело поднималась и опускалась. На лице застыло выражение, где смешались злость на самого себя, голод и то странное отчаяние, которое бывало у него в редкие минуты — когда он показывал свою уязвимость, но прикрывал её агрессией. — Садись, — прорычал он коротко, голосом, который не позволял возражений. Элио чуть прищурился, уголки губ дрогнули в ухмылке. Он не двинулся сразу, нарочно потянул паузу, чтобы испытать терпение Галли. Их взгляды сцепились, и тишина вокруг вдруг стала гулкой, наполненной напряжением. Даже ветер стих, листья перестали шуршать. Галли не выдержал. Резким движением, не заботясь о мягкости, схватил Элио за талию обеими руками и буквально поднял его, усадив на край валуна. Камень был холодным и шершавым, через ткань шорт чувствовалась его твёрдость. Элио, сев, чуть отклонился назад, упершись ладонями в поверхность позади себя, и его поза вышла расслабленно-провоцирующей. — Тебе вообще, — начал он тихо, лениво, но в голосе слышалась стальная насмешка, — всегда так нужно? С силой. Как будто я убегу. Галли стиснул челюсть, его пальцы впились в бедра Элио так, что тот ощутил лёгкую боль. Он наклонился ближе, нависнув, так что их лица разделяли лишь считанные сантиметры. Его дыхание било жаром в губы Элио. — Потому что с тобой по-другому не получится, — процедил он, словно признавая вслух то, что никогда бы не сказал другим. Элио усмехнулся, полузакрыв глаза. Его ресницы отбрасывали тень на скулы, а губы изогнулись в той самой ленивой, дразнящей ухмылке. Он вытянул одну ногу вперёд, другой слегка коснулся колена Галли, словно играя, словно проверяя. — Ну, так чего ждёшь? — прошептал он. — Или вся твоя бравада закончилась там, у дерева? Эти слова ударили по Галли, как плеть. Он снова схватил его, рывком раздвигая бёдра, заставляя ноги Элио лечь по обе стороны от своих бёдер. Валун оказался как раз подходящей высоты, так что теперь Эли сидел, а Галли стоял перед ним, вдавив колени в камень, замыкая пространство. Его руки скользнули выше, под футболку Элио, горячие ладони на ощупь резали кожу, пока он сжимал узкую талию, чувствуя каждое её движение. Пальцы грубо прошлись вверх, оставляя за собой след тепла, и остановились на рёбрах. Галли смотрел на него сверху вниз, и в этом взгляде было всё — голод, злость, желание, отчаянная тяга. Элио, встретив этот взгляд, не отвёл глаз. Его зрачки были расширены, дыхание сбилось, но он продолжал улыбаться — нагло, вызывающе, так, что у Галли по венам снова побежал огонь. Он рывком наклонился вперёд, губы с силой врезались в губы Элио. Поцелуй вышел жадным, почти грубым, с хриплым стоном в груди. Элио чуть всхлипнул, но не оттолкнул — наоборот, его руки, до этого упиравшиеся в валун, поднялись и обвили шею Галли, притянули ближе. Их тела столкнулись, грудь к груди, и воздух вокруг загудел от напряжения. Элио ощущал холод камня под собой и жар, исходящий от Галли, и это сочетание сводило его с ума. Он чувствовал, как пульс внизу живота снова начинает нарастать, требовательно, жадно, и каждый толчок крови отзывался сладкой болью внутри. Галли, не отрываясь от его губ, сжал его сильнее, приподнял чуть выше, заставив сильнее прижаться промежностью к своей натянутой ткани шорт. Элио выдохнул резко, прерванным стоном, и его тело подалось навстречу, без стыда, без сопротивления. И тогда Галли понял: второго раза избежать не получится. Галли нависал над ним, дыхание сбивалось всё чаще, будто каждый выдох срывался сквозь стиснутые зубы, и пальцы уже вцепились в пояс шорт Элио, готовые рывком стянуть их вниз, не спрашивая и не думая о последствиях. Но в тот момент, когда ткань чуть натянулась, Элио вдруг резко оторвался от его губ — горячие, влажные, распухшие от поцелуев, дрожащие — и прошептал охрипшим голосом, всё ещё дыша тяжело и прерывисто: — Погоди… я сам. Голос его был низким, тягучим, и каждое слово будто обжигало. В этом не было просьбы, это звучало как вызов, как утверждение его собственной воли. Элио не терпел, когда его лишали возможности быть хозяином хотя бы части происходящего, даже если подчинялся страсти Галли. Галли замер, будто ударенный этим коротким шёпотом. Его пальцы ещё держали ткань, но он резко отдёрнул руки, будто обжёгся. Глаза его сузились, и в них полыхнул огонь — голодный, почти звериный. Вены на руках вздулись, член в шортах пульсировал, предательски выдавая его состояние. Но он не двинулся, замер, лишь жадно следя за каждым движением Элио, так, как хищник смотрит на добычу, которая сама к нему идёт. Элио, тяжело дыша, скосил глаза на Галли и, приподняв уголки губ в ленивой ухмылке, медленно опустил ладони к собственным шортам. Он действовал не торопясь, нарочно растягивая каждое движение, словно издеваясь над терпением того, кто стоял перед ним. Пальцы скользнули по поясу, подцепили ткань, и с тихим шорохом он стянул её вниз. Бельё увязло вместе с ними, и Эли даже не моргнул, полностью сбрасывая всё это на камень рядом. Коротко хмыкнув, он схватил свои же шорты и положил их под себя, прямо на холодную гладь валуна, словно заботясь о комфорте — но в то же время его жест выглядел откровенно провокационным. Бельё он скатал и засунул в карман шорт, даже не глядя, делая это нарочито буднично, будто это всего лишь привычное действие, а не раздевающий ритуал. Теперь он сидел перед Галли обнажённый снизу, кожа бедер блестела в отблесках света, пробивающегося сквозь кроны деревьев. Он устроился удобнее — чуть откинулся назад, опираясь локтями о шероховатую поверхность камня, полу-лёжа, и ноги раздвинул шире, чем раньше, совершенно не стесняясь. Движение вышло настолько естественным и наглым, что у Галли внутри всё сжалось. Элио развернул колени в стороны, обнажив всё, не прикрываясь и не стараясь выглядеть скромно. Его киска, слегка припухшая после прошлого раза, влажно блестела, и из неё медленно стекала вниз, вдоль внутренней стороны бедра, тягучая белёсая капля спермы Галли. Она оставила блестящий след на коже, скатилась ниже и упала на холодный камень, и это зрелище ударило Галли в голову, как удар кулаком. Элио смотрел на него снизу вверх, его зелёные глаза были полуприкрыты, но блеск в них был дерзкий, опасный. В них не было смущения, не было робости — только вызов и довольная ухмылка, растянувшаяся на губах. Он выглядел так, будто сам приглашал, сам требовал: смотри, вот оно. Моё. Твоё. Иди и возьми снова, если хватит сил. Галли чувствовал, как кровь гулко бьётся в висках, как член болезненно давит изнутри ткань шорт, как тело буквально ломает от желания. Его пальцы сжались в кулаки так сильно, что побелели костяшки, и он сделал короткий шаг вперёд, почти рывком. Но он не бросился сразу. Он застыл на миг, нависнув, его тень легла на лицо Элио. В этом молчании, в этом взгляде было столько напряжения, что воздух вокруг будто загустел. Каждый вдох Галли был хриплым, рваным, грудь тяжело поднималась и опускалась, а глаза прожигали Элио насквозь. А тот, полу-лёжа, обнажённый и довольный, только чуть сильнее раздвинул ноги и, не отводя взгляда, прошептал, почти мурлыча: — Ну? Чего ждёшь, горилла? И это было последней каплей. Галли рвано вдохнул, будто воздух в лёгкие больше не проходил — срывался на хрип. Его взгляд метался по телу Элио, задерживаясь на каждом изгибе, на каждой тени, но снова и снова возвращаясь к обнажённой, вызывающе открытой киске, из которой ещё тянулась вниз тонкая нить спермы. У него внутри что-то щёлкнуло — остатки самообладания рассыпались, как стекло. Он сделал шаг ближе, и валун заскрежетал под тяжестью его ботинок. Он нависал над Элио так, что тот почти утонул в его тени, и всё равно держал спину гордо, с ухмылкой, не опуская взгляда. Но в глазах мелькнула тень — не страха, а ожидания, предвкушения. Галли рывком схватил его за колени и развёл их ещё шире, так, что мышцы Элио напряглись, а спина выгнулась. Камень холодом впивался ему в лопатки, а тело горело от жара, исходящего от Галли. Он наклонился, опираясь руками о каменную поверхность по обе стороны от Элио, и их лица снова разделяло всего несколько сантиметров. Дыхание смешалось, горячее, тяжёлое, липкое. — Ты издеваешься, — прорычал Галли, и это прозвучало так, будто он сам не знает, злится ли на Элио или уже сгорает от вожделения. — Может быть, — лениво выдохнул тот, глядя прямо в его глаза, чуть прикусывая нижнюю губу. — Но тебе же это нравится. Галли стиснул зубы, так, что скулы свело. Его руки скользнули от коленей вверх, по внутренней поверхности бёдер, пальцы грубо и властно раздвигали их, оставляя за собой горячий след. Элио дёрнулся, но не отстранился — наоборот, выгнулся навстречу, впиваясь лопатками в камень, чувствуя, как вся его поза кричит: бери меня. В этот момент Галли сорвался окончательно. Одной рукой он удерживал бедро Элио, другой рванул вниз собственные шорты, едва стянув их до колен снова, и обнажил свой член, налитый, напряжённый до боли. Он пульсировал, словно жил своей жизнью, и головка блестела от предвкушения. Элио, прищурившись, опустил взгляд вниз — и уголки губ дрогнули, ухмылка стала ещё наглее. Он облизнул губы, словно нарочно подогревая его ярость. — Вот это другое дело, — протянул он низко, с хрипотцой. Галли не стал ждать. Он одним рывком придвинулся ближе, так, что его член упёрся в влажные складки Элио, скользнул вдоль них, смазавшись остатками спермы и его возбуждения. Хлюпающий звук прозвучал так пошло и громко, что Элио зажмурился, едва сдержав стон, прикрыв рот ладонью. — Сука… — выдохнул Галли, глухо, почти звериным рычанием. Он навис над ним, сжал его бёдра так, что ногти чуть впились в кожу, и, глядя прямо в глаза Элио, резко толкнулся вперёд. Головка вошла внутрь с лёгким сопротивлением — и тут же прорвалась глубже, вызывая у Элио пронзительный всхлип, который он поспешно задушил в горле, куснув губу до крови. Камень под ним заскрежетал, когда его тело чуть сдвинулось назад от силы толчка. Галли замер на секунду, втянул воздух сквозь зубы, стиснул челюсть так, что жилы на шее натянулись, и выдохнул, прижимаясь к нему крепко. — Чёрт… — только и смог прорычать он, уткнувшись лбом в его щеку. Элио выгнулся под ним, пальцы вцепились в край валуна, ногти скользнули по шероховатой поверхности, оставив белые следы. Его дыхание было сбивчивым, судорожным. Он чуть повернул голову, прошептал, обжигая губы Галли своим горячим дыханием: — Ну же… не останавливайся. И Галли не остановился. Он отстранился чуть, схватил Элио крепче за талию и начал двигаться — толчки шли глубокие, грубые, мощные, каждый раз вгоняя его до самого конца, так что бедра Элио сталкивались с его телом, и звук был резким, влажным, пошлым. Камень под ними вибрировал от силы ударов, а воздух наполнился их смешанным дыханием и стоном, который, как бы Элио ни пытался сдерживать, всё равно срывался наружу. Галли был как одержимый. Его губы метались по шее, по ключице Элио, он прикусывал кожу, но старательно избегал оставлять следы там, где кто-то мог увидеть. Его руки держали Элио так крепко, что тому казалось, будто он полностью в плену, лишённый возможности вырваться. Но и не хотел — напротив, его тело отзывалось на каждый толчок, на каждый рывок, мышцы живота и бёдер напрягались, а из груди вырывались сдавленные стоны и всхлипы. Элио снова закрыл рот рукой, но глаза его были открыты, широко, и в них плескалось всё — желание, вызов, податливость и упрямство одновременно. Он смотрел прямо в глаза Галли и в каждом толчке, в каждом хриплом выдохе видел, как тот теряет себя, растворяется в этом моменте. И он, проклятый, наслаждался этим до последней капли. Галли распрямился во весь рост, мощный, дикий, словно зверь, которому сорвали ошейник. Его грудь вздымалась от тяжёлого дыхания, а взгляд, тёмный и горящий, был прикован исключительно к телу Элио, извивающемуся под ним. Он двигался резко, глубоко, каждый толчок был отдан с такой силой, что валун под ними будто гудел, а кожа на бёдрах Элио отзывалась хлопками — громкими, влажными, низкими, в которых сливалось всё: удары плоти о плоть, хлюпанье от влажности, и сдавленные стоны. Элио уже не пытался притворяться спокойным. Он лежал на камне, раскинувшись, как жертва, но взгляд выдавал обратное — в его глазах был блеск безумного удовольствия, мука и наслаждение в одном. Его рот то приоткрывался, выпуская стон, то закрывался, чтобы сдержать его, но звуки всё равно вырывались наружу, хриплые, отчаянные, такие, от которых у Галли внутри всё перекручивало от гордости. Он внезапно схватил его за голень, рывком закинув ногу Элио себе на плечо. Тот едва не вскрикнул, тело выгнулось дугой, бёдра приподнялись выше, и Галли сжал его бедро другой рукой, удерживая, впиваясь пальцами в кожу. Его зубы жадно сомкнулись на икре, укус — резкий, но не до крови, и от этого у Элио из груди сорвался жалобный, сладкий стон. — Галли… — хрипло, сдавленно вырвалось у него, и это имя прозвучало так, будто он не умолял, а тянул его глубже, сильнее, наглее. Галли на секунду зажмурился, стиснув зубы, и в ответ рванулся вперёд с ещё большей силой, будто это имя только добавило ему ярости. Его движения стали ещё быстрее, ещё жёстче, толчки били в самую глубину, так что Элио задыхался, хватая воздух ртом, прикусывал губу, чтобы не кричать, но губы его дрожали, а на глазах выступали слёзинки от напряжения и наслаждения. С каждым ударом бёдра Элио с глухим звуком сталкивались с телом Галли. Кожа внизу покраснела, словно после шлепков, а звук — влажный, липкий, до неприличия пошлый — эхом отдавался в их ушах. Галли иногда бросал взгляд вниз, и зрелище под ним сводило его с ума: его член снова и снова исчезал в этой жадной, сжатой киске, которая будто сама тянула его внутрь, с шумом принимала, а потом выпускала с мокрым хлюпаньем. Белесые капли спермы, оставшиеся от прошлого раза, смешивались с новой влажностью Элио, стекали по его бедру вниз, оставляя липкие следы на коже и камне. Галли чувствовал, как его собственное эго распухает от гордости. Каждый стон, каждый извивающийся изгиб Элио под ним был доказательством: это он его довёл, он заставил его потерять контроль, он сделал его таким. В глазах Элио не было стыда — только желание, только потерянность в этой буре. Тот откинул голову назад, шея натянулась, волосы прилипли к вискам, губы распахнулись для очередного сладкого стона. Его тело выгибалось, словно искало ещё глубже, ещё сильнее, и Галли, глядя на это, только сильнее сжимал его бедро, вдавливаясь так резко, что сам срывался на хрип, на низкое рычание, которое пробивалось сквозь зубы. Воздух вокруг был густым, тяжёлым, пах потом, кожей, жаром и чем-то животным. Камень под телом Элио был холодным, но этот холод лишь усиливал жар внутри, контраст обострял ощущения. Каждый толчок Галли был как удар током, отдававший в позвоночник, в голову, во всё тело сразу. А Галли продолжал, без остановки, будто доказывал что-то и себе, и ему, с каждым разом погружаясь глубже и глубже, пока мыслей уже не оставалось, а было только это — звук, дыхание, стон, движение. Галли будто захлебывался происходящим. Его глаза — затуманенные, потемневшие — не отрывались от тела Элио. Каждый изгиб, каждое сокращение, каждая дрожь кожи под ним врезалась в сознание, заглушая всё вокруг. Он видел, как под остро очерченной ключицей ходят жилки, как тонкая шея выгибается, открываясь полностью, и по ней пробегает лёгкая пульсация вены, выпирающей от напряжения. Элио задыхался, стиснув зубы, губы его дрожали, будто он пытался удержать крик, но волны наслаждения всё равно прорывались, и стон вырывался наружу, прерывистый, хриплый, цепляющий. В груди Галли что-то оборвалось, щёлкнуло — зверь внутри сорвался с цепи. Его лицо исказилось от концентрации и напряжения, брови сошлись, зубы стиснулись так, что скулы выступили резче. Он ускорился, двигаясь короче, жёстче, каждый удар теперь бил по одной и той же точке, будто целенаправленно, будто он выдёргивал из Элио душу толчок за толчком. Звук стал другим — более частым, отрывистым. Влажные хлопки плоти о плоть накладывались на пошлое чавканье, каждый вход отзывался глухим хлюпаньем, будто сам камень под ними пропитывался этим звуком. Элио выгнулся сильнее, голова мотнулась назад, волосы прилипли к вспотевшей шее и щекам. Он захрипел, не в силах больше сдерживаться, а глаза у него дрожали, то закрываясь, то распахиваясь в полуслепом, затуманенном взгляде. Его тело напряглось, мышцы живота дрожали от внутреннего давления, от каждого резкого удара, что приходился в самое уязвимое, в самое сладкое. Галли отпустил его ногу со своего плеча, позволив ей тяжело свеситься вниз, соскользнуть с края валуна. Но вторую руку он тут же вцепил в бедро Элио, чуть согнув ногу в колене и прижав её в сторону. Так он раскрыл его шире, не оставив возможности сомкнуть бедра, как бы удерживая доступ к нему любой ценой. Его пальцы вдавились в кожу, так что наверняка останутся следы. И тогда он подался вперёд, обрушивая на него вес, и освободившейся правой рукой схватил Элио за шею. Сжал — не до боли, а так, чтобы тот почувствовал его силу, зависимость, власть. Пальцы упёрлись сбоку в горло, большой лёгким нажимом лёг на ямку под челюстью. Элио выдохнул резче, прерывисто, глаза его дёрнулись, и стон сорвался громче. Голос стал хриплым, низким, сдавленным, но в нём было столько сладости, что у Галли внутри всё перевернулось. Ему было плевать — услышат ли. Ему было всё равно, что рядом где-то могли находиться другие. Сейчас был только этот звук, эти глаза, эта шея в его руке. — Блядь… Эли… — с хрипом прорычал Галли сквозь зубы, не замедляясь, а наоборот — ускоряясь ещё, каждый толчок словно рвал воздух на куски. Элио, дернувшись, запрокинул голову назад, подставив шею ещё сильнее, и в тот же миг его тело дрогнуло, напряглось до предела. Его руки судорожно скользнули по плечам Галли, вцепились в них. Спазм за спазмом прошёл по нему изнутри, сжало так туго, что у Галли перехватило дыхание. Элио кончил. Сладко, мучительно, с хриплым стоном, что сорвался и наполнил лес. Его тело выгнулось дугой, прижимаясь к валуну, а промежность дернулась, вытолкнув из себя влагу, капли скользнули вниз по коже и бёдрам. Но Галли даже не думал останавливаться. Тугие спазмы внутри только сильнее подзадорили его. Он продолжал двигаться, несмотря на тесноту и жар, несмотря на то, что Элио трясло от оргазма. Его зубы обнажились в оскале, дыхание сбивалось на хрип, и каждая секунда приближала его самого к грани, к моменту, где уже не будет пути назад. Галли будто потерял контроль окончательно. Его движения становились только жёстче, короче, вгрызаясь в тело Элио, заставляя того снова и снова всхлипывать, выдыхать хрипло, будто легкие не справлялись. Внутри всё было слишком тесно, каждый спазм после оргазма словно сжимал Галли в тисках, и это сводило его с ума, разрывая последние остатки терпения. Он держал шею Элио, чувствуя под ладонью, как бешено колотится пульс, как горло дрожит от сдавленных звуков, и это заводило ещё сильнее. Его бедра с силой били по телу Элио, звук ударов отдавался эхом в тихом лесу. С каждым толчком кожа Эли краснела, на бёдрах проступали следы его пальцев, оставленные хваткой, которой он удерживал его открытым. — Чёрт… — выдохнул Галли, зубы обнажились, будто у зверя, — ты меня сведёшь с ума. Он подался вперёд, почти полностью навалившись, прижимая Элио к камню так, что тот едва мог пошевелиться, оставаясь в его власти. Их тела слиплись от пота, от жара, грудь к груди, дыхание смешивалось. Горячие вдохи Галли срывались у шеи Элио, а его хриплый рык то и дело прорывался наружу, обжигая ухо. Элио хватал воздух ртом, вцепившись пальцами в плечи Галли, ногтями чуть впиваясь в кожу. Он то пытался оттолкнуть, то наоборот притянуть ближе, но его собственное тело выдавало его — бедра сами дергались навстречу ударам, грудь вздымалась всё быстрее, стоны становились громче, отчаяннее, будто он сам подталкивал его к финалу. Галли чувствовал, что с каждой секундой держать себя в руках становится невозможным. Сжимая бёдро Элио так, что суставы его пальцев побелели, он раз за разом вбивался до конца, по самые яйца, и мир вокруг словно исчезал. Был только звук влажных ударов, их смешанное дыхание и это дикое, необузданное желание. Он склонился к его лицу, грубо поймал его рот своими губами, втянув стон прямо в поцелуй, жадный, влажный, с прикусыванием, как будто хотел проглотить. Толчки стали особенно глубокими, каждый сильнее предыдущего, и от этого у Эли глаза закатывались, он задыхался, но всё равно отвечал, цеплялся, не отстраняясь. И тогда Галли, чувствуя, как его собственное тело сжимается изнутри, как внизу всё горит и рвётся наружу, рыкнул почти звериным звуком и, стиснув зубы так, что челюсть заныла, двинулся ещё несколько раз, резкими, судорожными толчками. Он вдавился в него полностью, крепко прижимая, и кончил, горячо, глубоко, захлебнувшись этим моментом. Элио лишь выдохнул прерывисто, устало, голова его бессильно упала назад на камень, глаза прикрылись, руки всё ещё держали Галли за шею, будто боялись отпустить. Его тело продолжало мелко дрожать, откликаясь на каждое движение внутри. Галли, тяжело дыша, всё ещё держал его, вжимая бедра в него до упора, будто боялся разорвать связь. Пот стекал по его вискам, дыхание было сбивчивым, а сердце колотилось так, что казалось, его услышит весь лес. Он не сразу смог двинуться — слишком сильным было ощущение, что этот момент должен длиться ещё. Поэтому он просто нависал над Элио, прижимаясь к нему, уткнувшись лицом в его шею, впитывая его запах, слушая его дыхание и чувствуя, как их тела слились в одно. Галли ещё какое-то время оставался внутри, не двигаясь, нависая над Элио, словно намеренно удерживал его, не позволяя отдалиться ни на миллиметр. Его дыхание было тяжёлым, глубоким, каждый выдох горячей волной скользил по влажной коже шеи Элио, заставляя того едва заметно дёргаться от щекочущего жара. Пот с висков Галли стекал каплями, падал на грудь Элио, смешиваясь с его собственным потом, оставляя тёмные следы на ткани футболки, прилипшей к телу. Элио чувствовал, как внутри его ещё пульсирует, заполняя тёплой вязкостью, а каждая мелкая судорога внизу отзывалась лёгким толчком боли и наслаждения одновременно. Он тяжело дышал, ртом, разомкнув губы, иногда хрипло выдыхая, иногда срываясь на тихий стон, когда тело невольно дёргалось от ощущений. Его зелёные глаза, затуманенные, чуть приоткрылись, ресницы дрожали, но взгляд всё равно упал на лицо Галли, такое близкое, почти уткнувшееся в его шею. Шея Элио слегка болела от хватки, там оставался след пальцев Галли, красные полосы проступали на светлой коже, но он не оттолкнул руку. Наоборот, будто позволял этому следу оставаться, как напоминанию. Его ладони всё ещё лежали на шее и затылке Галли, пальцы запутались в его влажных от пота волосах, и он чуть сжал их, будто боялся, что тот вдруг отпрянет и уйдёт. Галли, наконец, оторвавшись от его шеи, поднял голову и посмотрел на него сверху вниз. Его взгляд был тяжёлым, тёмным, затуманенным и в то же время полным чего-то дикого, ещё не остывшего. Челюсть его была сжата, скулы напряжены, губы влажные, приоткрытые, дыхание всё ещё сбивалось, как у загнанного зверя. Элио, встретившись глазами с этим взглядом, чуть ухмыльнулся — устало, лениво, но в этой ухмылке было слишком много довольства и вызова. Губы его чуть приподнялись, уголки дрогнули, и он, почти шёпотом, хрипло, проговорил: — Ты… доволен собой? Слова эти прозвучали насмешливо, но голос предательски дрожал, и в нём слышалось больше усталого наслаждения, чем укора. Галли ничего не ответил сразу. Его пальцы сжимали бедро Элио, всё ещё приподнятое, и он чувствовал, как оно подрагивает под его хваткой. Он только хмыкнул коротко, низко, словно выдохнул сквозь сжатые зубы. Его взгляд скользнул вниз — на грудь Элио, на его живот, на раскрытые бёдра, на то, как по внутренней стороне бедра медленно скатывались вниз густые капли. От этого зрелища у него внутри снова всё напряглось, хотя тело и было вымотано. Элио уловил этот взгляд, не отвёл глаз, и его ухмылка стала чуть шире. Он снова выдохнул, чуть громче, прикрыл глаза и откинул голову назад, позволяя себе буквально упасть всем телом на камень, раскинувшись. Грудь его тяжело вздымалась, кожа вспыхивала жаром, на висках выступил пот, волосы прилипли к лбу. Тишина, наступившая вокруг, была особенной. Где-то вдалеке кричали птицы, шелестели листья, но всё это тонуло в их общем тяжёлом дыхании, в звуках, что ещё звенели в ушах от только что случившегося. Галли медленно провёл рукой от бедра Элио выше, к талии, к животу, сжал его пальцами, оставляя новый след, и снова наклонился ближе, обжигая дыханием его губы, но не касаясь. Элио едва заметно дёрнул уголком губ, не открывая глаз, и его дыхание снова сбилось. Он чувствовал, как каждая клетка тела отзывается на это близкое присутствие, как в животе всё сжимается и ноет от переполняющих ощущений, и при этом в его голове ещё плыл туман удовольствия. Они молчали. Молчание было тяжёлым, но красноречивым — в нём было больше сказано, чем можно было бы выразить словами. Элио лежал на холодном гладком камне, грудь его всё ещё поднималась и опускалась в тяжёлом рваном ритме. Он чувствовал, как всё тело от поясницы до кончиков пальцев рук и ног будто налилось свинцом, приятная усталость тянула мышцы, а внизу живота всё ещё пульсировало от недавно пережитого оргазма. Веки его дрожали, ресницы отбрасывали тень на щеки, и он позволил себе короткий, глубокий вдох и долгий выдох, будто пытаясь вернуть контроль над телом и дыханием. Хрипловатый смешок сорвался с его губ неожиданно даже для него самого. Он слегка качнул головой, уголки губ дрогнули, превращаясь в ленивую ухмылку, и он устало пробормотал, чуть растягивая слова, чтобы поддеть, уколоть, но не со злобой, а с ленивым удовлетворением: — Ты столько раз повторил, как сходишь с ума, что мне казалось, у тебя пластинку заело… Он открыл глаза на половину, зелёный взгляд снизу вверх скользнул по лицу Галли. Ирония в голосе прозвучала тонко, почти незаметно, но достаточно отчётливо, чтобы её невозможно было проигнорировать. Уголки губ Элио приподнялись чуть сильнее, и эта ухмылка — обессиленная, но довольная — сделала его лицо ещё более вызывающим. Галли в этот момент стоял над ним, тяжело дыша, грудь его всё ещё ходила ходуном, а волосы прилипли ко лбу. На скулах играли напряжённые тени, челюсть была сжата так, что скулы выпирали, и в глазах по-прежнему плавал дикий огонь, смешанный с усталостью. Он глянул на Элио сверху вниз — и что-то в этих словах, в этой усмешке задело его. Он скривил губы в ухмылке, но она вышла резкой, почти звериной, с оттенком раздражения. Взгляд его на секунду стал тяжелее, но затем в нём проскользнула искра — не злости, а чего-то похожего на признание поражения, вперемешку с восхищением. Галли провёл рукой по лицу, смахивая пот со лба, шумно выдохнул сквозь зубы, наклонился чуть ближе. — Лучше заело пластинку, чем башку, — выдохнул он хрипло, тяжёлым голосом, и при этом его пальцы всё ещё крепко держали бедро Элио, будто боялись отпустить, будто даже после всего он должен был оставаться в его руках. Элио хмыкнул снова, чуть шире приподняв уголки губ, и откинул голову назад окончательно, прикрыв глаза. Его плечи дрогнули от слабого смешка, больше похожего на довольный вздох. Тело его было расслаблено, ноги всё ещё чуть раздвинуты, и он не спешил менять позу, словно специально демонстрируя Галли свою полную усталую открытость, но и готовность поддразнивать его дальше. Между ними повисла тишина — густая, наполненная дыханием, потом и запахом влажной земли и камня, но в этой тишине было напряжение и то странное чувство, когда двое словно соревнуются даже после близости: кто окажется сильнее в словах, во взгляде, в уколах. А Галли продолжал смотреть на него, и от этого взгляда в груди будто снова зажигалось что-то горячее, несмотря на усталость. Элио тяжело втянул воздух, грудь его вздрогнула, и он, словно собираясь с силами, чтобы просто произнести слова, выдохнул устало, с лёгкой досадой. Губы тронула улыбка — тонкая, кривоватая, такая, в которой читалась и насмешка над самим собой, и предчувствие проблем. Он поднял руку, перекинул её через лицо, тыльной стороной ладони прикрыл глаза, словно желая отгородиться от яркого зелёного света, пробивавшегося сквозь листву, и от реальности самой. Его голос прозвучал хрипло, низко, будто застревал в горле после криков и стонов, и слова тянулись лениво: — Минхо меня убьёт, когда узнает, что я не смогу бежать с ним по лабиринту завтра... Фраза повисла в воздухе, пропитанная усталостью и обречённостью. Несколько секунд стояла тишина, прерываемая только их дыханием и отдалённым жужжанием лесных насекомых. Элио молчал, будто на мгновение задумался над картиной, которая его ждёт: гневный Минхо, его возмущение, недовольные реплики, от которых будет только тяжелее. Но спустя пару ударов сердца губы его снова дрогнули, и он добавил, уже другим тоном — с той самой фирменной ухмылкой, но усталой, почти без сил, как если бы подколоть — это всё, что осталось в его арсенале: — Зато я уверен, что этот сваха от бога будет счастлив, когда поймёт по моей походке, почему я не смогу... Сученок. Последнее слово он почти прорычал, но без злости — скорее с некой ленивой, обречённой насмешкой, и даже уголки губ его приподнялись чуть шире, хоть глаза оставались закрытыми. Галли, нависший над ним, всё ещё сжимавший его бёдра и тяжело дышавший, на секунду замер, перевёл взгляд с лица Элио на его шею, на прижатую к камню спину, на руку, лежащую поперёк глаз. Его собственное дыхание было всё ещё резким, грудь высоко поднималась и опускалась. Он чувствовал, как внутри всё ещё пульсирует напряжение — и не только там, где он оставался глубоко внутри Элио, но и в висках, в груди, в каждой жилке тела. Эти слова — про Минхо, про "сваху" — зацепили его, но не так, чтобы вызвать злость. Скорее, наоборот. Что-то внутри Галли дернулось, и уголки его губ приподнялись, превратившись в хриплую ухмылку. Он не произнёс ни слова в ответ. Просто усмехнулся — тихо, глухо, но достаточно, чтобы Элио услышал этот звук над собой. И молчал. Молчал с какой-то звериной уверенностью, будто его ответ заключался не в словах, а в том, что он всё ещё был внутри него, всё ещё держал его крепко, не отпуская, в том, что между ними не было ни малейшего пространства. Эта тишина, его сдержанная усмешка и горячее, тяжёлое дыхание были красноречивее любых реплик. А Элио, уловив это молчание, чуть дёрнул уголком губ и сдавленно выдохнул сквозь руку, прикрывавшую глаза. Его тело дрожало ещё лёгкой пульсацией, остаточными волнами удовольствия, а спина ощущала холод и шероховатость камня. Всё это вместе делало момент ещё более абсурдным и реальным: он лежит на валуне, внутри него всё ещё Галли, а сам он думает про Минхо и его грёбаное чувство справедливости. И, чёрт возьми, от этого становилось даже смешно.