Пунктир к твоим губам

Съёмочная площадка походила на оживленный улей, где вместо пчел суетились люди с микрофонами, осветительными приборами и костюмами цвета ночи. Воздух был густым от творческого напряжения и кофе. И в самом центре этого буйства, в своем личном, невидимом для остальных микрокосмосе, существовали они — Дженна Ортега и Эмма Майерс Их гравитационное поле ощущалось всеми. Стоило им оказаться рядом, как пространство между ними начинало искрить тихим, почти неслышным гулом. Они сближались, чтобы репетировать реплику, и пальцы их случайно соприкасались, вызывая краску на щеках и взгляд, устремленный в никуда, лишь бы не встретиться с другим. Их подкаты друг к другу были до смешного нелепы, лишены всякой гадости и умысла, рождаясь из чистого, неотредактированного порыва. Они говорили друг другу банальности вроде «Твой свитер… он очень… красивый» или «У тебя на щеке мушка… нет, я кажется, ослепла, это твои веснушки», и вся каста покатывалась со смеху, наблюдая за этим театром абсурда. Хантер Дуэн, верный спутник и щит Эммы, качал головой, улыбаясь. Как-то раз, присев на кресло в павильоне, он сказал Эмме тихо, почти на ухо — Знаешь, а ведь она смотрит на тебя так, будто ты не Эмма, а последняя капля воды в пустыне. Она тонет в тебе, детка. Эмма фыркнула, сделав вид, что поправляет шнурок на своем кроссовке. — Остановись, Хант. Дженна? В меня? Она, возможно, просто репетирует взгляд Уэнсдей. Ты всё слишком романтизируешь. Но даже произнося эти слова, она чувствовала, как её собственное сердце, предательское и громкое, начинает биться в такт этой прекрасной, невозможной лжи. Ей так хотелось, чтобы это была правда, что аж дух перехватывало. Съёмки закончились поздно, когда небо из уставшего синего постепенно превращалось в свинцово-серое. Эмма, укутавшись в тонкое пальто, побрела по пустынной улочке к отелю. В воздухе витала тягучая предгрозовая истома, пахло сыростью. Она погрузилась в свои мысли, в хаос из реплик, смеха Дженны и её пристального взгляда, который, казалось, оставлял на коже невидимые отметины. И тогда небо разверзлось. Дождь обрушился внезапно, без предупреждения, яростный и холодный. Не капля за каплей, а сразу сплошной стеной, смывающей краски с мира, превращая его в размытый акварельный этюд. Эмма вскрикнула от неожиданности и промокла до нитки за секунды. Ни зонта, ни крова над головой. Она прижалась к стене старого здания, но это не спасало. Вода затекала за воротник, леденила кожу. Она чувствовала себя абсолютно несчастной, крошечной и беспомощной против стихии. Это была не просто вода, это было олицетворение всего её внутреннего смятения. И сквозь шум ливня, сквозь серебристую пелену, она услышала за спиной торопливые шаги. Оборачиваясь, Эмма увидела ещё одну жертву непогоды. Это была Дженна. Такая же промокшая, с мокрыми прядями, прилипшими к лицу, в тонкой куртке, которая теперь безнадежно отсырела. Они замерли, смотря друг на друга, и вдруг обе одновременно рассмеялись. Это был смех облегчения, признания абсурдности ситуации и этой странной, необъяснимой связи, что свела их здесь, после всего, один на один с хлещущим дождем. — Похоже, судьба сегодня решила нас окончательно добить! — крикнула Дженна, чтобы перекрыть шум дождя. — Или промыть до блеска! — отозвалась Эмма, и смех снова вырвался наружу, теплый и живой, согревающий изнутри. Они простояли так несколько минут, обсуждая прошедший день, нелепые сцены, игру. Вода лилась с них ручьями, образуя лужи у ног. Постепенно дождь начал стихать, превращаясь из урагана в упрямую морось. — Ну, мне в эту сторону, — Эмма кивнула в сторону освещенной вывески отеля, видневшейся вдалеке. Она сделала шаг, но Дженна мягко коснулась её руки. — Эмма, подожди. Тон её голоса изменился. В нём не осталось и следа от недавнего смеха. Он стал тихим, серьезным, почти хрупким. Эмма обернулась и увидела её лицо — прекрасное, озаренное отблесками мокрого асфальта, искаженное внутренней борьбой. Капли дождя на её ресницах сверкали, как слезы. — Джен? Что-то не так? Дженна молчала, и эта пауза растянулась, наполняясь гулким звуком отступающей стихии и громким стуком двух сердец. Она смотрела на Эмму, будто пытаясь прочитать ответ на свой не заданный вопрос прямо на её лице, в глубине её глаз. Она колебалась, и в этих колебаниях был целый роман — страх, надежда, отчаяние и безумная отвага. Эмма смотрела на неё, не понимая, но чувствуя, как воздух снова наэлектризовывается, как тогда на съёмках, только сейчас это было в тысячу раз интенсивнее. И тогда Дженна переступила через последнюю грань сомнений. Она шагнула вперед, закрыв расстояние между ними. Её холодные пальцы коснулись щеки Эммы, отводя мокрую прядь. В её глазах читалась мольба и решимость. И прежде чем Эмма успела что-либо осознать, Дженна выпрямилась и прикоснулась губами к её губам. Это был не просто поцелуй. Это было падение и полет одновременно. Это было признание, для которого не находилось слов. Это было молчаливое «я так боюсь» и беззвучное «но я не могу иначе». Холод их кожи моментально сменился всепоглощающим теплом, идущим из глубины. Мир, с его дождем, людьми и съёмками, перестал существовать. Осталось только это — вкус дождевой воды на губах, смешанный со вкусом дрожи и бесконечной нежности. Когда они наконец разомкнули поцелуй, дыхание их сбилось, слившись в одно облако пара на холодном воздухе. Они стояли лоб в лоб, не в силах вымолвить слово. — Вот чего я хотела, — прошептала Дженна, и её голос дрожал. — Вот чего я боялась и… ждала. Всего этого. Только этого. Ты. Эмма, всё ещё находясь под властью нахлынувших чувств, улыбнулась счастливой, растерянной улыбкой. Её сердце пело гимны, а разум пытался осознать случившееся. — Знаешь, что самое смешное? — выдохнула она. — Хантер говорил мне, что ты влюблена. А я… я ему не верила. Потому что не смела поверить в то, о чем мечтала. — Теперь веришь? — в глазах Дженны застыл немой вопрос, полный надежды. — Теперь я верю только в это, — Эмма снова прикоснулась к её губам, коротко, уверенно, закрепляя истину. — В нас. Дождь почти прекратился. Над их головами, в разрыве туч, проглянула одинокая, яркая звезда. Они стояли, держась за руки