Manipulative cigarette

Чон У стоял перед зеркалом, вглядываясь в своё отражение. Идеальный айдол. Чистый, как утренняя роса. Красивый, как ангел, принц, или как там его только не называли. В любом случае, все это — маска. Маска, которая сейчас трещит по швам. Его пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Фотография. Эта проклятая фотография. Он курил травку среди толпы людей, веселился, сделав глубокую затяжку. Дым вился вокруг него. Чон У знал, кто это сделал. Мун Джо. Человек, который решил поиграть с его жизнью. Он набрал номер, с которого прислали фотографию. «Ты знаешь, что это может тебе стоить?» — его голос был холоден. «Знаю, — ответил Мун Джо с лёгкой усмешкой. — Но ты тоже знаешь, что я могу всё замять. За одну встречу». Он потушил сигарету, оставив коричневое пятно на белоснежной раковине. Идеальный айдол не оставляет пятен. Идеальный айдол не курит. Идеальный айдол ничего не скрывает от своих фанатов. Чон У усмехнулся, горько и зло. До чего же лицемерным стал этот мир. Он ничем не отличается. «Встреча, значит, встреча», – прошептал он в пустоту, словно заключая сделку с дьяволом. Чон У набросил на плечи чёрное пальто, скрывая под ним хрупкость и страх. Маска должна быть безупречной, даже когда её носит сломленный человек. Чон У вышел из общежития, стараясь не привлекать внимания. Ночь обволакивала Сеул плотным покрывалом, скрывая его истинные лица. Он знал, что за ним следят. Папарацци, фанаты, конкуренты – все они жаждали увидеть его падение. Но сегодня его врагом был не внешний мир, а он сам. Мун Джо ждал его в полумраке бара, пропахшего дешевым алкоголем и сигаретами. Его лицо, всегда лоснящееся от довольства, сейчас казалось особенно отвратительным. Даже в такой обстановке он чувствовал себя главным. Чон У сел напротив, не здороваясь. — Чего ты хочешь? — спросил он, глядя прямо в глаза. Мун Джо откинулся на спинку дивана, усмехнувшись. — Ты знаешь, чего я хочу, Чон У. Ты всегда знал, — практически мурлычет Мун Джо. Заволакивает, гипнотизирует. Он протянул руку, но Чон У резко отдернул ее. В его глазах мелькает испуг. — Не смей прикасаться ко мне, — отрезает Чон У. Резко, дрожащей рукой пытаясь нащупать пачку с сигаретами. Брови хмурятся. Забыл. В глазах Мун Джо вспыхнул гнев, но он быстро взял себя в руки. — Хорошо, как скажешь. Я никогда не буду настаивать, милый, — говорит Мун Джо, поджигая свою сигарету. У Чон У слюнки текут от вида, как курит другой человек. Дым попадает в нос, идет клочками, кружась вокруг. Мун Джо, видимо, хочет так воздействовать на него, зная, что ему нужно покурить. Чон У не будет унижаться и просить хотя бы одну. Мун Джо улыбается, добавляя, — Но подумай, что тебе дороже: твоя безупречная репутация или твоя гордость. Чон У скрежещет зубами, закусывает губу. Морщинка между бровей принимает почти треугольную форму. Ногти впиваются в джинсы, если он ничего не предпримет, окажется в проигрыше. — Моя репутация, — пробормотал Чон У, стараясь не выдать дрожь в голосе. — Она не стоит того, чтобы ради неё… — Чтобы ради неё что? — перебил Мун Джо, выпуская струю дыма прямо в лицо Чон У. Блеск в его глазах говорил все. Он наслаждается этой реакцией: дрожью, тяжелым дыханием, маленькими капельками пота на ладошках. Мун Джо хитро ухмыляется. — Чтобы ради неё переступить через себя? Конечно, не стоит. Но ты ведь уже переступил, Чон У. Много раз. Разве не так? Чон У отвернулся, пытаясь унять подступившую тошноту. Во рту появляется кислый, мерзкий привкус рвоты. Он сглатывает. Запах дыма душил его, он чувствовал себя загнанным в угол. Мун Джо играл с ним, дергал за ниточки, наслаждаясь проявившимся чувством слабости. Чон У знает, что от этой фотографии зависит все. — Что ты хочешь взамен? — говорит он, пытаясь придать голосу твердость. Не получилось, всхлипнул. Он был сломлен, Мун Джо видел это насквозь. Мун Джо медленно потушил сигарету. Чон У знал, такой человек не будет просить деньги. Никакая сумма не сможет принести ему большее удовольствие, чем человеческие страдания. Поэтому даже сейчас в его взгляде читалось торжество. — Ты знаешь, чего я хочу, — повторил он, растягивая слова. — Одна ночь, и все. Фотография исчезнет. Чон У почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Сердце бешено заколотилось в груди. Он не мог этого сделать. Не мог продавать себя ради удаления какой-то фотографии. Но что ему оставалось? Его карьера, его репутация, все, ради чего он так долго работал могло исчезнуть, как по щелчку пальцев. Мун Джо нравилось это. Сломленный взгляд, осознание в глазах. Наблюдать, как человек переступает через себя, ломается. Он проиграл. — Хорошо, — прошептал Чон У, словно вынося себе смертный приговор. — Я согласен.

***

В центре комнаты стоял потрепанный коричневый кожаный диван, некогда лощеная поверхность которого теперь потускнела и покрылась вмятинами от времени. Чон У рухнул на истерзанную кожу, и диван отозвался протестующим скрипом, который эхом разнесся в затхлом воздухе комнаты. В квартире Мун Джо неплохо, много всяких книг, желтая лампа у дивана. Конечно, не сравнится с роскошным домом Чон У. Впрочем, теперь это не имело значения. Он надеялся, что больше никогда не вернется в этот ад. Мун Джо небрежно швыряет в него пачку сигарет. Чон У закуривает, жадно делает затяжку и тянет его на себя за руку. Продолжает курить, а темные глаза пристально следят за ним. Мун Джо ухмыляется, проводя шершавыми пальцами по углу челюсти Чон У. — Курение тебе не идет, — шепчет он, сглаживая его острые углы. Чон У выдыхает струйку дыма прямо ему в лицо и нервно закусывает губу. — Ну и почему же? Ответь мне, — голос Чон У звучал громче, чем следовало, пытаясь самоутвердиться за счет грубого тона. Его зависимость брала над ним верх в стрессовых ситуациях. Страх – и вот он уже курит. Ненависть – и пачка сигарет исчезает, словно ее и не было. Наверное, так он чувствовал себя сильнее, полноценнее. Даже у самых сильных есть свои трещины. Но Мун Джо не собирался соглашаться. Вместо этого он наклонился еще ближе, так что их губы оказались на совершенно небольшом расстоянии друг от друга. Он чувствовал жар, исходящий от тлеющей сигареты и кожи Чон У, видел, как у основания шеи бьется жилка. Желание сократить расстояние, прижаться своими губами к его было почти неопределимым, но он борется с ним, стискивая зубы. — Ты думаешь, тебе это идет, — говорит Мун Джо, цепляясь подбородок Чон У пальцами и приподнимая вверх, — потому что ты считаешь себя сильным человеком. Будто ты не просто еще одно красивое лицо в толпе. Рука опускается с подбородка на шею. Властно, собственнически. Мун Джо крепче сжимает шею Чон У, чувствуя, как тонкие косточки сдвигаются под его пальцами. — Но ты ошибаешься. Очень, — продолжил он, его дыхание коснулось губ Чон У. — Это не делает тебя сильным. В моих глазах ты выглядишь отчаявшимся. Отчаянно желающим, чтобы в тебе видели нечто большее, чем просто хорошенькое личико. Чтобы стать личностью, тебе не нужно это. Прошептал Мун Джо, освобождая чужие губы от сигареты, а затем резко сокращая расстояние между ними. Чон У издал звук, похожий на сдавленный стон, который эхом отразился от губ Мун Джо. Он крепче обвил его шею руками, впиваясь ногтями в его кожу, и страстно, почти зло целовал его в ответ. В поцелуе чувствовался вкус дыма, виски и чего-то еще. Едко, почти мерзотно, но Чон У продолжает растворяться. Мун Джо с неохотой отстраняется, когда замечает, как пепел незатушенной сигареты осыпается Чон У прямо на водолазку. Горячие углы рассыпались по темной ткани, оставляя за собой серые пятна и крошечные дырочки. Чон У чувствовал их жар сквозь тонкую шерсть, видел, как они расползаются по его груди, как клеймо. Наряд был испорчен. Его собственные волосы были растрепаны, некогда аккуратная прическа превратилась в спутанную массу черных как смоль локонов, которые падали ему на лоб и закрывали кончики ушей. Его лицо, чистое и невинное, горящее по всему городу, было полностью осквернено. Мун Джо стряхивает пепел, последний раз докуривает сигарету и тушит ее ногой прямо на своем паркете, вновь настойчиво врезается в чужие губы. Он чувствовал, как жар тела Чон У просачивается сквозь тонкую ткань его брюк, чувствовал, как его бедра подаются ему навстречу, как он пытался взять ситуацию под контроль, быть жестче. Это была лишь слабая попытка, отчаянный рывок человека, который стремительно терял позиции. Мун Джо прервал поцелуй резким смехом, его дыхание обдало губы Чон У. Он крепче сжал его запястья, заведя руки за голову и прижав их к потертой коже дивана. Этот жест сделал Чон У беспомощным и уязвимым, отдав его на милость Мун Джо. Он еще раз смеется и отпускает его руки, спускаясь вниз. Чон У почувствовал, как прохладный воздух кабинета коснулся его кожи, когда ловкие пальцы Мун Джо быстро расстегнули его ремень. Кожаный ремешок соскользнул с тихим звоном, а металлическая пряжка с глухим стуком упала на пол. У Чон У перехватило дыхание, сердце забилось где-то в горле, когда он почувствовал, как руки Мун Джо скользнули под пояс его джинсов и сжались под тканью. На мгновение воцарилась напряженная тишина, полная предвкушения, когда Мун Джо замер, положив руки на бедра Чон У. Он поднял глаза и встретился взглядом с ним. В его темных глазах мелькнул огонек, а в уголках губ заиграла ухмылка. Чон У с трудом сглотнул, во рту внезапно пересохло. Он знал, что поступает неправильно, ему нужно немедленно прекратить это и сваливать из этой чертовой квартиры, но застыл, продолжая лежать. Медленно, нарочито медленно Мун Джо начал стягивать джинсы с бедер Чон У. Ткань скользила по его коже, словно грубая ласка. Прохладный воздух контрастировал с жаром его тела, заставляя его дрожать и сжимать зубы. Джинсы сползли с его коленей, икр, лодыжек, и наконец превратились в скомканную груду ткани у его ног. Мун Джо окинул взглядом тело Чон У, не упустив ни единого сантиметра обнаженной кожи. Черные боксеры, которые были на нем, едва ли скрывали его возбуждение, ткань непристойно топорщилась на его затвердевшем члене. Чон У прикусывает свою нижнюю губу, стараясь не смотреть. На мягкой губе остается след от зубов. Мун Джо чувствует извращенное наслаждение. Он видел, как Чон У зажмурился, как его длинные ресницы отбрасывали тени на раскрасневшиеся щеки, пока он отчаянно пытался отвести взгляд, чтобы не видеть реальности своего положения. Это было действительно жаркое зрелище. Великий кумир, любимец публики, опустился до такого — полуобнаженный, он валялся на потрепанном диване и стыдливо пытался скрыть свое возбуждение от человека, в чьих руках была его карьера. Мун Джо почти не расхохотался от абсурдности происходящего. Почти. В выражении лица Чон У было что-то еще, что задело Мун Джо за живое. Уязвимость, отчаяние, безмолвная мольба о пощаде, которую он отказывался озвучивать. Мун Джо протянул руку и кончиками пальцев коснулся натянувшейся ткани боксеров Чон У. Он чувствовал жар возбуждения парня, видел, как тот инстинктивно подался вперед бедрами навстречу его прикосновению. Медленно, почти дразняще он провел по всей длине эрекции Чон У, едва касаясь тонкого хлопка. — Ну и ну, твой имидж тебе очень дорог, да? — пробормотал Мун Джо низким гипнотическим голосом, чтобы Чон У почувствовал себя единственным человеком в комнате. — Милый, не думал, что ты готов настолько унижаться. Ты закрываешь глаза, потому что тебе стыдно? Рука Мун Джо скользнула под пояс боксеров Чон У, и его пальцы обхватили горячую, твердую плоть. Он чувствовал, как парень вздрогнул, резко выдохнул и постарался задержать дыхание. Чон У прокусывает губу чуть ли не до крови, хмурится, рвано дыша и вжимаясь в диван. — Это все из-за тебя, — эмоции выходят из него, весь гнев, который нельзя показывать на публике хотел протиснуться через маску спокойного человека. Но даже в таком положении Чон У не мог полностью быть собой. — Из-за меня? — повторил Мун Джо, и с его губ сорвался резкий смешок. Он наклонился, и его лицо оказалось совсем рядом с лицом Чон У, его горячее дыхание обжигало кожу. — Нет, Чон У, не из-за меня. Из-за тебя. Ты курил траву в том клубе, а не я, ведь так? Тогда почему ты ненавидишь меня, а не себя? — он выделял каждое слово медленным, размеренным движением руки вдоль члена Чон У, ощущая, как тот пульсирует у него в ладони. Возбуждение казалось невыносимым в узких брюках, но Мун Джо держался. Он понизил голос до тихого шепота. — Не волнуйся, я исправлю все, что ты наделал. Никто не узнает о твоих развлечениях. Мун Джо резким движением стягивает с него боксеры, оставляя в одной вздернутой водолазке. Руки жесткой хваткой хватают Чон У за бедра, он тянет их вверх и назад, пока тот не согнул колени и не раздвинул ноги. Мун Джо запрещает смыкать обратно, оставляя его в уязвимом положении. Он роется в ящике около дивана и достает небольшой бутылек, Чон У сразу понимает, что это. Чужие пальцы прижимаются к его заду, холодная жидкость жжет кожу. Чон У задрожал под ним, и с его губ сорвался тихий стон, когда несколько фаланг вошло. Его собственные пальцы впились в потертую кожу дивана, и старый материал заскрипел, не выдерживая его хватки. Мун Джо видел, как вздымается грудь Чон У при каждом прерывистом вздохе, чувствовал, как его бедра дергаются и пульсируют от усилий сдержаться. И Чон У действительно держался молодцом. Его мышцы, тело напрягались от напряжения. Было ясно, он не собирается доставлять Мун Джо удовольствие, теряя контроль, и не позволит ему увидеть, насколько он на него влияет. Мун Джо ухмыльнулся, добавляя еще один палец, и его глаза заблестели от злого предвкушения. Чон У болезненно выдыхает и еще больше напрягается. Мун Джо со игрался с наслаждением прорваться сквозь оборону Чон У, собирался с огромным удовольствием разрушить его самообладание, остатки личности, пока от него не останется ничего, кроме жаждущего, отчаянного беспорядка, умоляющего о новых прикосновениях. Только когда от Чон У останется лишь тяжело дышащее, дрожащее тельце, Мун Джо подумает, чтобы удалить ту фотографию. Мун Джо почувствовал, как напрягся Чон У, как его тело стало неподвижным, когда он был на грани оргазма. Все из-за пальцев, это было практически смешно. Ощущение его возбуждения, отдающего в ногах, как отчаянно он дергал и толкал бедрами, стремясь к еще большему наслаждению. С коварной предвкушающей ухмылкой он медленно отстранился, и его пальцы с мучительной медлительностью выскользнули из Чон У. Он издал сдавленный крик, полный возбуждения и страданий, который эхом разнесся по захламленному кабинету. Вцепившись в волосы Мун Джо, Чон У пытался заставить закончить начатое. Ему хотелось домой. Но Мун Джо не поддался. Тихонько усмехнувшись, он ловко высвободил волосы из чужой хватки и встал, снимая очки резким движением пальцев. — Уже? — спросил Мун Джо с нотками унижения в голосе, глядя на раскрасневшегося, тяжело дышащего Чон У, растянувшегося на диване. — Я думал, у наших айдолов должна быть хоть какая-то выносливость. Или это просто очередная ложь, которую ты рассказываешь своей обожающей публике? — Он тихо цокнул языком, покачал головой в притворное разочаровании и начал медленно, нарочито теребить свой ремень. Чон У мог только смотреть на него снизу вверх, тяжело дыша и чувствуя, как возбуждение нарастает и растекается по животу. При виде Мун Джо, такого хладнокровного и собранного, такого чертовски контролирующего себя, ему хотелось закричать. Этот крик застрял у него в горле, когда Мун Джо ловко расстегнул ремень, и кожа соскользнула с петель с дразнящим шорохом. Он с тихим стуком уронил ремень на пол, и кожа, свернувшись, упала на изношенный ковер. Затем, он начал расстегивать рубашку, и идеальная черная ткань разошлась, обнажив гладкую кожу, изрезанную шрамами. При виде этого у Чон У пересохло во рту, а сердце забилось где-то под ребрами, пока он впитывал каждый сантиметр чужой кожи. Но неизменно, выпуклость на чужих брюках больше привлекала его взгляд. Из-за этого Мун Джо злорадная ухмылка расползлась по его губам. Он быстро стягивает брюки, отбрасывает в сторону джинс Чон У и нависает над ним, впиваясь в губы. Мун Джо всем телом вжимает парня в диван, а он лишь всхлипывает. Его тело дрожало от напряжения, с которым он пытался сдерживаться и сохранять хоть какое-то подобие контроля. Но это было заведомо проигрышно, и они оба это понимали. Мун Джо снова схватил Чон У за бедра, раз двигая их еще сильнее. Беззащитный. Уязвимый. В руках Мун Джо. Он подался вперед, и тупой кончик его члена уперся во вход Чон У, дразня и угрожая. Чон У сжал зубы, пытаясь расслабиться и подготовиться. Но он никак не был готов к тому, как глубоко член вошел в него, растягивая и заполняя. Бедра Мун Джо резко подались вперед. С губ Чон У сорвался сдавленный стон, как он почувствовал, как его пронзает резкой болью. В уголках глаз выступают слезы, ресницы дрожат. Мун Джо задал бешеный темп, и с каждым мощным толчком его бедра ударялись о задницу Чон У, а непристойные шлепки кожи о кожу эхом разносились по комнате. Он с такой силой сжимал его бедра, что на них оставались синяки, и притягивал к себе, чтобы тот мог встретить каждый безжалостный толчок. Боль была сильнее удовольствия, это было невыносимо. Чон У мог только терпеть, мог только отдаваться безжалостным толчкам члена Мун Джо, который снова и снова разрывал его изнутри, попадая в ту точку, глубоко внутри, от который перед глазами вспыхивали звезды. Его собственное возбуждение билось о живот, неуклонно просачиваясь наружу и размазываясь по коже с каждым движением бедер Мун Джо. Комната наполнилась звуками их совокупления: тяжелым дыханием, гортанными стонами, непристойным хлюпаньем смазки, облегчающей особо грубые движения и хныкающими рыданиями. Лицо Мун Джо было сосредоточенным, его взгляд был прикован к Чон У, пока он овладевал им, подчиняя его личность себе. Чон У мог только держаться, мог только чувствовать, мог только позволить этому поглотить себя, пока Мун Джо вдалбливался в него с целеустремленностью, не обещавшей ни пощады, ни снисхождения, только безжалостное стремление к собственному освобождению. Диван скрипел и вздрагивал под ними. По мере того, как толчки становились все более беспорядочными, Чон У все равно чувствовал острую боль. С его губ срывались рыдания, а когда Мун Джо в последний раз вошел в него, его член дрожал и пульсировал, пока не достиг разрядки. Мун Джо рухнул на него сверху, тяжело и прерывисто дыша ему в шею. Они лежали, сцепившись друг с другом, мокрые от пота и других выделений, и отголоски их соития постепенно стихали. Чон У больше не мог сдерживать слезы, его тело потрясали громкие рыдания, когда на него обрушилось осознание содеянного. Удовольствие, больно, полное, до мозга костей изнеможение — всего было слишком много, и он горько зарыдал, уткнувшись в потертую кожаную обивку дивана. Мун Джо наблюдал за ним с ледяным равнодушием, медленно отстраняясь от обмякшего тела Чон У. Он встал, натянул брюки и ловкими, точными движениями застегнул ремень. Чон У мог только лежать, обнаженный, уязвимый, истекающий спермой, со слезами на раскрасневшихся щеках. — Ну вот и все, — голос Мун Джо был неестественно ярким и бодрым, как будто он не только что основательно выпотрошил все из некогда неприступного айдола. Этот голос заставил Чон У вздрогнуть под тяжестью собственных рыданий. Мун Джо выпрямился, разгладил рубашку и заправил обратно в брюки. Чон У смотрел на него затуманенным, полным слез взглядом, и в груди у него все сжалось от боли. Мун Джо возился с телефоном, пока Чон У отходил от произошедшего. Он хочет забыть это, как страшный сон.

***

И Чон У пытался забыть, всеми силами. Прошло чуть больше месяца, так больно уже не было, но частичка его была сломлена, разрушена. Фанаты не заметили изменений в его поведении, но он сам чувствовал. Он другой. Участники группы смеялись, сидя на одном диване. Чон У отдалился от них в угол, и их смех звучал в его ушах, как издевательский хор. Он не мог заставить себя присоединиться к ним, не мог выдавить из себя даже натянутую улыбку, пока они шутили и подначивали друг друга. Его взгляд был прикован только к своему телефону. К одной единственной фотографии. Вот он лежит, распростертый во всей своей неприглядной красе, кожа блестит от жидкости. Камера запечатлела отвратительный блеск, то, как он покрывает его живот, стекая в непристойную лужицу под ним. На лице застыло выражение мучительных рыданий, по пятнистым щекам текут слезы. Это не он, это человек, который был полностью сломан. А под фотографией подпись: «Я могу удалить ее. За одну встречу.»